«Игры»

Прошёл месяц. Потом второй. А затем и целый год.Ничего не менялось.

Хёнджин почти перестал считать дни, потому что они стали одинаковыми. Однотонными, как стены этой роскошной, но всё же клетки. Он год не выходил из дома, за исключением редких выходов с Минхо на мероприятия. Там он просто стоял рядом, как дорогой аксессуар, как вещь, которой можно похвастаться, но нельзя отдать. Единственным развлечением оставались книги и телевизор, но даже они со временем начали раздражать. Их экраны и страницы больше не отвлекали, а только подчёркивали — всё это не его жизнь.

За ним всегда следили. Даже не разговаривали. За год он так и не узнал ни одного имени охранников. Они были тенью, безликой и холодной, но вездесущей. Он не знал, где его телефон. Не знал, есть ли у него вообще теперь право на такую вещь.

Иногда Минхо давал ему задания. Старые, знакомые. «Убей его». «Убери второго». Хёнджин не задавал вопросов. Просто делал. Это была его работа — то, к чему его приучили. Но даже в эти моменты он не был свободен.

На его ногу надели устройство. Что-то вроде браслета заключённого, только вместо сигнала — электрический разряд. Острый. Молниеносный. Обжигающий. Настолько сильный, что он пару раз падал от боли прямо на месте. Минхо сказал, что это — чтобы Хёнджин не убежал. Хёнджин назвал штуку «Молнией». Почему-то вспомнил Молнию Маккуина. Детскую ассоциацию, наивную, нелепую. Но ему нравилось — хоть как-то назвать это, будто тем самым он получал над ней власть. Хоть видимость власти.

Минхо мог включить устройство в любой момент. Даже дома. Даже ночью. Просто так — проверить, напомнить. Поставить на место.

Иногда в доме появлялись гости. Хёнджин должен был быть рядом. Сидеть. Молчать. Улыбаться, если попросят. Но были и другие вечера — «особые», как он сам их называл. Минхо приводил людей, которые не ели и не пили. Они устраивали казино прямо в доме. Игры на деньги, власть, влияние. Играли друг с другом, сравнивали, у кого что есть. У кого что можно забрать.

В такие вечера Хёнджин не чувствовал себя человеком. Он был вещью. Человеческой игрушкой. На него смотрели, его трогали — пьяные, ленивые, жадные до всего мужчины. Минхо не вмешивался. Он позволял — ровно до той черты, где начиналась «его» территория.Хёнджин принадлежал Минхо. Это знали все. Поэтому трогать можно было, но не забирать. Никогда.

Ему не разрешали играть. Только подавать напитки, стоять рядом, иногда — выбрать карту. И если карта оказывалась удачной, Минхо одобрительно кивал и говорил:— Мой мальчик везучий.

Сегодня был такой вечер. Пьяный, шумный, удушливый.

Минхо был азартен. На пике веселья, в состоянии опьянения, он решил сыграть всерьёз.— Ставлю Хёнджина, — усмехнулся он, разливая себе ещё бокал.Тишина зависла в воздухе.— Надеюсь, ты шутишь, — произнёс кто-то, но Минхо не ответил. Он не шутил.

Хёнджин замер. Горло перехватило, но он промолчал. Он знал: Минхо редко проигрывает.Но даже так… даже так — страх закрался под кожу.

Минхо выиграл. Снова.

Когда вечер перешёл в ночь, а алкоголь заполнил вены почти каждого в комнате, границы начали стираться. Смех становился громче, движения — резче, прикосновения — навязчивее.Официантки и помощники пытались оставаться невидимыми, но это было бесполезно. Грубые руки хватали их без разрешения, шептали пошлости, тянули за формы, будто они — часть интерьера, доступная для всех.

И под этот град из грязных намерений попал и Хёнджин.

Он стоял у стены, молча, привычно наблюдая за игрой, когда почувствовал, как кто-то касается его волос. Протянутая рука схватила за прядь, потянула — не больно, но унизительно. Он сжал челюсть. Следующий — хохочущий мужчина с сигарой — шлёпнул его по бедру. За ним — ещё один, который, не стесняясь, потянул Хёнджина за запястье, пытаясь усадить себе на колени.

Внутри всё сжалось. Он не дрогнул. Не отшатнулся. Он знал правила этой игры — молчи, стой, не сопротивляйся.

Но прежде чем он успел что-либо сказать, атмосфера в комнате изменилась.

Минхо.Он сидел на другом конце стола, но взгляд его был ледяным, хищным. Он ничего не сказал вслух — не было нужды. Один взгляд — и мужчина, державший Хёнджина, резко отпустил его руку, будто обжёгся. Ссутулился, отодвинулся и отвёл глаза.

Минхо протянул руку, едва заметно, но достаточно, чтобы Хёнджин понял — подойди.

Он подошёл. Тихо, без лишних движений. Минхо мягко, но уверенно притянул его за талию, усадив себе на колени, а затем склонился к самому уху и прошептал:

— Сиди тут, малыш.

Голос был низким, почти ласковым, но за ним чувствовалась сталь. Это был не вопрос. И не просьба.

Хёнджин молча подчинился. Он сел, ровно, спокойно, как будто так и было задумано. Спина прямая, руки на коленях. Его глаза снова вернулись к столу. Игра продолжалась. Смех снова заполнил комнату.

А он сидел на коленях у Минхо, не как трофей — а как напоминание.Не прикасаться. Не трогать.Он — его.

Минхо держал Хёнджина за талию, будто даже в таком состоянии — полупьяном, ослабленном азартом и виски — всё равно чувствовал необходимость напоминать: он здесь, он рядом, он мой. Его пальцы двигались лениво, но уверенно — чуть скользили по пояснице, затем вверх по спине Хёнджина. Будто утешали… или подчёркивали собственную власть.

Хёнджин не шелохнулся. Его взгляд был направлен в пустоту перед собой, на карты, брошенные на зелёное сукно стола, на пьяные ухмылки. Он старался дышать ровно. Сидеть спокойно. Слиться с этим креслом, исчезнуть.Но тело Минхо за спиной, тепло его ладоней на талии, его дыхание у шеи — всё это не давало уйти мыслями. Не давало забыться. Напротив — вытягивало наружу всё, что он старательно прятал.

— У тебя руки дрожат, — прошептал Минхо, наклонившись ближе.Хёнджин сжал губы.— Не дрожат.— Дрожат. Я же чувствую, — его губы на мгновение коснулись шеи, как будто случайно. Но Хёнджин знал — не случайно.

Он стиснул зубы. Не потому что было больно — нет. Просто внутри всё горело. Противоречия в нём кипели: он ненавидел это. И в то же время — привык.Так странно было чувствовать себя в безопасности именно на коленях у Минхо. Хотя ещё пару лет назад от одного его взгляда Хёнджин хотел бежать.

— Хёнджин, — снова шёпот. Минхо знал, как дёргать за нити. — Я всегда чувствую, когда ты не в себе. Не пытайся притворяться.— Я не притворяюсь, — холодно бросил он, не поворачивая головы.Минхо усмехнулся, кивнул кому-то за столом и потянул карту. Выиграл. Опять.Он был в ударе.— Тогда расслабься, — сказал он спокойно. — Я же здесь.

И Хёнджин невольно замер. Этот голос, эта интонация…Он вспомнил, как когда-то Минхо говорил ему то же самое — после тренировки, когда он впервые вывихнул плечо. Когда ещё были школьные годы, тёплые руки, мягкий голос.Тогда всё было иначе. Тогда он доверял.

А теперь? Теперь он просто сидел. Молчал.Ни злости. Ни боли. Ни покоя.

Он поднял глаза и встретился взглядом с одним из гостей — тем, что пару минут назад пытался посадить его к себе. Тот сразу отвёл глаза. Побледнел.

Хёнджин опустил веки. Он знал, что Минхо защитит его. Не из доброты — из чувства собственности.Но иногда, даже это было лучше, чем ничего.Он просто закрыл глаза и остался сидеть — тихо, спокойно, пока за столом разыгрывали миллионы, пока вино лилось рекой, а вечер медленно превращался в утро.

Минхо выиграл ещё одну партию и, довольный, откинулся на спинку кресла. Его рука по-прежнему лежала на талии Хёнджина — уже не властно, а почти лениво. Казалось, он расслаблен, полностью поглощён атмосферой праздника и сигаретного дыма, но взгляд его не терял той хищной сосредоточенности, с которой он время от времени окидывал каждого в комнате.

Хёнджин молчал, опустив глаза. Иногда он замечал, как кто-то украдкой смотрит на него — с интересом, с завистью, с явным желанием. Но никто больше не приближался. Никто не осмеливался.

— Ты молодец сегодня, — тихо сказал Минхо, снова наклоняясь ближе. Его пальцы сжали талию чуть крепче. — Даже не пытался уйти, не огрызался. Спокойный мой Хёнджин.

— Потому что смысла нет, — выдохнул он едва слышно.— А раньше пытался. — В голосе Минхо не было упрёка. Только воспоминание. — Бросался на меня, убегал, кричал, что ненавидишь. А теперь...

— А теперь ты сделал всё, чтобы мне даже кричать не хотелось, — сказал Хёнджин тихо, глядя в никуда.

Минхо замер. Он не ответил. Просто сидел, будто обдумывал сказанное. Потом медленно провёл пальцами по ребрам Хёнджина, выше — к сердцу.— Оно всё ещё бьётся быстро, когда я рядом, — шепнул он. — Значит, ты живой.

— Живой, но не свободный, — сдержанно ответил Хёнджин. — Это немного другое.

Минхо больше ничего не сказал. Он откинул голову назад, закрыл глаза, позволив себе отдохнуть. Он выглядел довольным — его вечер складывался, он выигрывал, держал рядом свою вещь, своего человека. Хёнджина.

Минуты тянулись.Пахло спиртным, потом, дорогими духами. Кто-то громко смеялся. Кто-то ругался.А Хёнджин всё сидел, ощущая, как тяжело и ровно дышит Минхо у него за спиной.

И вдруг:

— Пойдём отсюда, — сказал Минхо, резко поднимаясь. — Я устал от этих лиц.Он даже не стал дожидаться, пока Хёнджин сам встанет — просто поднял его с колен и провёл сквозь комнату, крепко держа за запястье.— Минхо… — тихо произнёс он, но тот не остановился.— Мне надоело, — бросил тот. — Они смотрят на тебя так, как будто могут получить. А ты мой.

Минхо повёл Хёнджина наверх, в одну из комнат. Внизу всё ещё звучала музыка, слышались голоса, кто-то смеялся слишком громко, но здесь, за закрытой дверью, было тихо. Спокойно. Даже воздух казался другим — чище, холоднее.

Минхо снял пиджак, бросил его на спинку кресла и подошёл к мини-бару.— Будешь? — спросил он, не глядя.

— Нет, — коротко ответил Хёнджин, опускаясь на край кровати. Он провёл ладонью по ткани покрывала, будто проверяя, действительно ли это всё — реально.

Минхо налил себе немного виски, отпил и, наконец, повернулся. Его взгляд скользнул по Хёнджину — усталому, молчаливому, упрямо прямому. Он подошёл и сел рядом. Близко, но не вплотную.

— Помнишь, как раньше было? — вдруг спросил он. — Когда мы могли просто сидеть рядом и молчать. Без поводов. Без мыслей.

Хёнджин кивнул.— Помню.

— Я скучаю по тем вечерам, — тихо сказал Минхо. — По тебе, тогдашнему.

Хёнджин чуть усмехнулся.— А ты думаешь, я сильно изменился?

Минхо медленно провёл пальцами по его щеке, убрал прядь волос за ухо.— Ты стал тише. Но всё тот же. Упрямый. Честный. Настоящий.

Он замолчал на секунду, потом вздохнул.— Иногда я думаю, может, стоит отпустить тебя.

Хёнджин удивлённо посмотрел на него.— Правда?

— Да. — Минхо кивнул, отводя взгляд к окну. — Просто позволить тебе идти. Я знаю, ты вернёшься. Когда захочешь. Не потому что должен. А потому что сам этого захочешь.

Наступила долгая пауза. За окном где-то далеко проехала машина, мигнул свет. Хёнджин посмотрел вниз на свои руки.

— Ты действительно так уверен?

Минхо повернулся к нему, мягко взял его за запястье.— Я уверен в тебе. Всегда был.

Хёнджин не ответил. Он просто остался сидеть рядом. Тепло от пальцев Минхо не жгло, не давило — оно было спокойным, тёплым. Ненавязчивым.

— Спи здесь, — тихо сказал Минхо. — Я пойду. Сегодня тебе нужен покой.

Он встал, собираясь выйти, но прежде чем открыть дверь, обернулся.

— Спасибо, что остался. Просто... рядом.

И ушёл, оставив за собой мягко прикрытую дверь.