8. Денис. Дым

Will we ever find our Neverland

Drinking on a Monday, sleeping just to numb the pain

Will we ever be at peace again

Further is forever, restless till the day we die

Sleeping just to numb the pain

Crywolf. Neverland  Не было еще и двух часов дня, а Ася уже прикончила в одно горло бутылку мартини и теперь болтала трубочкой в ядовитом на вид коктейле. Мы переместились из кафе в какой-то бар, открытый с двенадцати, где, к тому же, было помещение для курящих, и теперь нас окутывал ментоловый дым. Пепельницу на столе постепенно заполняли бычки с отпечатками помады, похожими на следы засохшей крови.

Ася пила, не пьянея: по крайней мере, движения ее оставались твердыми, а речь уверенной. Только искусственные мазки розового на бледных щеках сменил лихорадочный румянец, а у корней волос выступили мелкие жемчужины пота. Она дала попробовать мартини и мне, но я предпочел апельсиновый сок. Во-первых, мне больше нравился вкус. Во-вторых, кто-кто из нас должен оставаться трезвым. Хотя бы для того, чтобы позаботиться о другом.

- Знаешь, что я почувствовала, - говорила Ася, подкуривая очередную сигарету, - когда ты написал мне, что Ян сдох?

- Облегчение? – Предположил я.

Она покачала головой:

- Разочарование. Злость. И пустоту. Это должна была быть я, понимаешь? Я должна была прикончить его. Порезать на куски вот этими руками. По куску за каждого ребенка, которого он убил, изнасиловал, продал, измучил и сломал. И что я узнаю? Подонок просто окочурился в какой-то аварии. Перевернулся на крутом вираже. Как самый обычный добропорядочный гражданин.

Ася отбросила трубочку и одним глотком осушила бокал с коктейлем.

- Это лишило меня цели, понимаешь? – Ее глаза нашли мои, зацепились за них, как утопающий за спасательный круг. – Раньше она высилась впереди, как Эверест. Маячила над головой, куда бы я ни повернулась, всегда указывая, куда идти. Нужно было только сцепить зубы, пересилить боль и двигаться вперед. И вдруг – пуф-ф! – Ася помахала рукой, развеяв висевший между нами дым. – Гора оказалась всего лишь кочкой на дороге. И я ее уже давно проскочила, просто не знала об этом. Куда дальше? Как? А главное – зачем?

Она глубоко затянулась новой сигаретой, а потом спросила, выдыхая слова с запахом ментола:

- У тебя не было так?

Я не знал, что ответить. Рассказать Асе правду? А вдруг она возненавидит меня? Не сможет простить, что я отнял у нее право на месть? Обидится за то, что обманывал ее все это время, повторяя официальную версию с несчастным случаем? Но я ведь просто хотел ее защитить! Зачем было вмешивать Асю еще и в мою грязь, когда она едва успела отмыться от своей? Делать ее невольным соучастником преступления, вынуждать лгать тому же Нику, с которым они в то время уже начали переписываться в соцсети?

Пауза затянулась, и я выдал то, что казалось мне наиболее близким к истине:

- Нет, я... Я обрадовался, когда узнал о смерти Яна. Ведь он не мог больше угрожать тебе, мне или другим ребятам. Я очень переживал за тебя, Ася. – Я почувствовал, что это прозвучало искренно, и поспешил продолжить, не задерживаясь на опасной теме. – Но я понимаю это ощущение пустоты. Годами Ян управлял нашими жизнями, мы были марионетками, послушными куклами в его руках. И, даже оборвав ниточки, мы все еще дергались, стоило ему пошевелить пальцем. И вот кукловод мертв. Кажется, мы стали свободны, можем делать, что хотим, идти, куда влечет сердце. Вот только оно молчит. И кукла, отученная хотеть, не может вдруг начать желать чего-то, потому что не знает, как...

Асины пальцы нашли мои и крепко сжали. Ее глаза блестели влажно, но ни одна слезинка не преодолела густой частокол ресниц. Соленая волна поднялась и ушла, словно впиталась в песок. Ася нашла взглядом официанта, быстро вполголоса сделала заказ: еще мартини и самый большой бургер, который есть в меню. Мартини для нее, бургер, как оказалось, для меня. Я стал отнекиваться – не хотел шиковать на ее деньги, но Ася быстро закрыла тему, задав один простой вопрос.

- Но ты все-таки принял одно самостоятельное решение. Решение, которое изменило всю твою жизнь. И я точно знаю, что не с подачи Ника. Денис, - она провела пальцем по ободку синей стеклянной пепельницы и вскинула на меня глаза, - почему ты отказался от апелляции? Почему решил добровольно вернуться в Россию?

Я отвел взгляд:

- Разве Ник не говорил тебе?

Ася усмехнулась:

- Ты прекрасно знаешь: он не имеет права разглашать информацию по твоему делу. Ник сказал, спросить тебя. А смысл спрашивать? Сначала ты отвечал на мои сообщения раз в месяц. Потом перестал писать вообще. Ладно, не парься, - наверное, она заметила, как я покраснел и отчаянно вцепился в бургер, который как раз припер на деревянной доске официант. У парня, к счастью, хватило такта тут же бесшумно испариться, оставив на столе открытую бутылку. – У тебя наверняка имелись свои причины. Просто скажи: почему ты вернулся? Ник считал, что в суде у тебя был бы шанс.

Я покачал головой, ковыряя положенный для украшения на край доски листочек кудрявого салата. Ася, как всегда, думала обо мне лучше, чем я был на самом деле.

- Я просто сдался. Перестал надеяться. Испугался, что не выдержу, если придется пройти через все это еще один раз. Подать прошение о добровольном возвращении казалось тогда наиболее легким путем. Вот и все.

- Пройти через что? – Тихо спросила Ася, забывшая наполнить свой бокал. – Чего ты испугался, Денис?

Я заметил, что растерзал салат на мелкие клочки, и спрятал руки под стол.

- Тебя, наверное, допрашивали в полиции после освобождения, да? Меня тоже. Тогда я в первый раз рассказал все. Понимаешь? Все. Потому что надеялся, что спасу остальных ребят. И что Яна задержат и осудят. Только это, как ты знаешь, не помогло. После того, как мы с Ником подали прошение о предоставлении убежища, снова пошли допросы, только уже не в полиции, а в эммиграционке. Ну, они-то называют это «интервью», но на самом деле меня ждал настоящий допрос. Мне пришлось рассказывать все с самого начала. В мельчайших деталях. Они не записывали ответы на диктофон, но писали реферат со слов переводчика. Продолжалось все это с девяти утра до четырех часов дня с небольшими перерывами. В конце переводчик читал для меня реферат, и мне нужно было его подписать, если все правильно. Я был на трех таких допросах в течении полугода. – Я перевел дыхание и продолжил, по-прежнему глядя в стол. – Ник ездил со мной все три раза. После первого «интервью» он не отвез меня обратно в интернат, как полагалось, а забрал к себе домой. Две ночи он провел у дивана, где я пытался спать, держа меня за руку. Когда он думал, что я уснул, он плакал. Ася, понимаешь? – Я коротко глянул на ее тонущее в дыму лицо и впервые пожалел, что не курю. – Я много чего могу выдержать, но видеть Ника плачущим, это... Остальные два раза я изо всех сил пытался держать себя в руках. Рассказывать все так, будто это происходило не со мной. Не вовлекаться эмоционально. Для этого мне приходилось опускать некоторые детали. Ник не присутствовал на допросах в полиции, а потому не знал о них. А вот работники эммиграционки знали, потому что получили копии всех документов. Так потом и стояло в официальном отказе: соискатель показал себя не заслуживающим доверия, поскольку в его показаниях имеются расхождения.

- Вот сволочи! – Ася сделала большой глоток из бокала и так грохнула его на стол, что ножка чуть не треснула. – Но почему ты Нику ничего не объяснил? Почему не попросил не ездить с тобой, например?

- Да не мог он не ездить! – Я сообразил, что теперь вместо салата терзаю заемные штаны, ковыряя шов, и спрятал руки под себя. – Он же моим официальным представителем был. Без него по закону никак нельзя. Я мог, конечно, попросить сменить представителя, но это стало бы предательством по отношению к Нику. И вообще... Посвящать во все еще одного совершенно незнакомого человека... В общем, я понял, что суд меня добьет. В третий раз проходить через все это дерьмо, пытаться убедить в чем-то людей, которые стараются доказать, что, для того, чтобы остаться в их чудесной стране, я все выдумал: и рабство у Яна, и мужиков, которые платили ему, чтобы отодрать меня в задницу или просто отодрать, чем под руку придется, потому что иначе у них не встает, и других детей, и...

- Денис. – Ася обняла меня. Прижала к себе крепко-крепко и держала так, пока мое дыхание не выровнялось, горло не перестала сдавливать шершавая горячая петля, и истерика не отступила, оставив только мелкую дрожь в пальцах и коленях.

- Пей. – Она приложила свой бокал к моим губам, заботливо повернув той стороной, где не было следов от помады, и заставила сделать глоток.

Сладковатая жидкость приятно согрела изнутри, а ладонь Аси уняла судороги в ледяных пальцах. Свободной рукой Ася погладила меня по голове, задержалась на подсохших корочках на скуле, скользнула к подбородку.

- Знаешь, я просила родителей тебя усыновить.

- Что? – Я непонимающе хлопал глазами на Асю, грустно улыбающуюся мне через дым.

- Это не просто из другой страны, хоть между нами и менее 800 километров, но возможно. Вот только мои отказались наотрез. – Ася поднесла к губам бокал, из которого только что поила меня. Она специально отпила с той стороны, где его касался я, или это у меня уже паранойя? – Я пыталась объяснить, что ты – такой же, как я. И как много ты значил для меня. Что мы были близки, как брат и сестра. Но они и слушать ничего не хотели. Я этого просто понять не могла. Я настаивала. А потом отец сорвался и наорал на меня. Как я смею сравнивать тебя с Сашкой? Надеяться на то, что какой-то перетраханный во всех дыры пидор сможет войти в их дом и заменить их любимого ребенка? И тогда я поняла, Денис, - Ася поставила опустевший бокал на стол и сжала мои пальцы так, что внутри что-то хрустнуло. – Он, мертвый, но чистый, всегда останется для них любимым ребенком. А я... Я буду их любимым стыдом. Символом их родительской несостоятельности. Ошибкой, которую изо всех сил стараются исправить. Замазать корректором и переписать заново. Вот только чернота внутри меня проступает через любую белую замазку. Ты тоже чувствуешь ее в себе, правда, Денис?

Она зачерпнула пальцами черную пахучую массу из пепельницы и мазнула ими по моей щеке. Пепел горел на коже, как жар от охватившего машину Яна огня. Я видел отсветы этого пламени в Асиных глазах, тонущих в дыму, отдающем вонью горелой резины и плоти.

- Да, - признался я. – Я тоже чувствую в себе тьму. И она пугает меня.

- Не надо бояться, - тонко усмехнулась Ася и провела испачканными черным пальцами по своему лицу, от виска ко рту. Теперь она стала похожа на солдата-коммандос, готового отправиться на ночную миссию в стан врага. – Тьму можно заставить служить себе.