2. Денис. Каникулы

«Многие люди уверенны, есть хорошо, есть плохо,

Ты умный, а ты глупый, но перевернутый мир не слышит.

Мы умеем ждать, ведь время статично, мы положим

В ваши могилы листья зеленой бумаги и жалеть мы не будем»

Ассаи. Учитель 

В школе сегодня объявляли оценки за четверть. Для меня не было секретом, что мне светило по русскому. Вопрос только в том, расщедрится ли Дубовая Роща на тройку. Все-таки в последнее время с помощью Горелой мне удалось исправить большинство колов, которые я успел нахватать. Хотя отношения училки моя старательность, конечно, не изменила. Роща уже заклеймила меня – с легкой подачи Колбасы - как олигофрена, да еще не поддающегося воспитанию педагогическими методами.

И то, что в Ковбасюке произошла волшебная перемена, и он вроде как выразил сожаление о том, что ежедневно клевал мою печень, пока Роща распинала меня у доски, положение дел уже не меняло. Да, Колбасина извинился передо мной! Неловко, путаясь в словах и, конечно, не при свидетелях, но я такого даже в самых диких фантазиях не мог представить. А все из-за того, что я не явился на чаепитие к его матушке.

- Понимаешь, - лепетал он, заловив меня в туалете после звонка, когда оттуда повыскакивало, подтягивая штаны, основное население, - она ведь новый проект из тебя хотела сделать. Ей вечно спасать надо кого-то: то бездомных кошек, то бомжей, то инвалидов. Теперь вот на детдомовцев решила излить свою благодать. А все потому, что проект номер один ее разочаровал. Безнадежный я, то есть. Для тебя, Малышев, все равно бы вся лафа быстро кончилась – бросила бы тебя, как первого и последнего котенка на передержке. А мне бы пиздец настал конкретный – сначала выслушивать ее идеи, потом тебя вместе с ней облизывать, а потом по башке получать за то, что все пошло не так. В общем, спасибо тебе, Малышев, что не пришел. Мамка теперь тебя конкретно и всех вас, инкубаторских, занесла в черный список, ибо оскорблена в своих лучших чувствах. Так что мы оба можем вздохнуть свободно.

Я и вздохнул. Не то, чтобы мне Колбасу жалко стало из-за его мамочки чекалдыкнутой, как сказал бы Тля, или сладких пирожков, которые она к чаю напекла, а я так и не попробовал. Просто мы уже на историю опаздывали, а историчка как раз собиралась проверочную под конец четверти впердолить.

- Короче, Малышев, - закончил свою речугу Колбаса, рассматривая свои обгрызенные ногти, - я вроде как ошибся в тебе. Думал, ты, как остальные инкубаторские. Хочешь все нахаляву получать, от оценок до ништяков, потому что вам, сиротам, весь мир обязан. Правильно, зачем вам учиться, мозг и руку напрягать, если училка все равно вытянет?

- А-а, то есть, я на мамкины пирожки не купился, и резко вырос в твоих глазах? – Решил уточнить я. – Вообще-то, нас и в детдоме кормят.

- Да не, - Ковбасюк сунул руки в карманы и вдруг взглянул прямо на меня. – Я же вижу, что ты пытаешься чего-то добиться, шебуршишься. Другие ваши хуи пинают на уроках, а ты даже на переменах с тетрадкой и учебником по подоконникам жмешься. Я вообще даже не знаю, смог бы сам так, если бы понимал, что мне все равно ничего не светит. Тебе же репетиторов, как мамка моя, никто не наймет. И права твои не прокачает. Короче, ты, вроде, нормальный парень. Не только для инкубаторского, а вообще. Так что мне жаль, что так все получилось.

Я не совсем понял, что Колбаса имел в виду: его ко мне доебки, мое унылое дурдомовское настоящее, или еще более унитазное будущее, в котором я буду ползать по дну ущелья, иногда ловя тень парящего в небесах Ковбасюка. И дерьмо, которое на меня будет сверху падать. Но факт тот, что слово «жаль» ударило по больному и мягкому месту внутри. Со мной ведь уже побеседовал соцпедагог и объяснил популярно и на пальцах, что предел моих мечтаний – профессия сварщика, при условии наличия свободных мест, которых не было уже как года три. Зато вот на монтажника места есть всегда. И в общаге тоже. Потому что не на улице же мне жить, так? Квартира от государства? Какая квартира? Вот встанешь после восемнадцати на очередь и получишь, как срок подойдет. Когда подойдет? Это по-разному бывает. Иногда и в сорок получали, и в пятьдесят. Ну, зачем же так пессимистично: не доживет он. У него еще все впереди, а он туда же. Так что давай, орел, учись. Писать и считать монтажникам тоже надо уметь. А то – инженер. Не смешите меня. Инженер из ККО. Ты бы еще, парень, хирургом стать решил, потому что кошку один раз разрезал. Ах, это не ты разрезал? Ну, извиняй, я тебя с кем-то попутал.

В общем, выходило, Колбаса понял, что я зря «шебуршусь», еще раньше меня. И его, значит, пробило на жалость. Только вот не засунул бы он это тепленькое чувство себе в одно отверстие пониже спины, которое обычно при виде нас, инкубаторских, пугливо сжимается?

Именно это я Ковбасюку и сказал, только в более доходчивых выражениях, и из толкана вышел. Колбаса однако зла вроде не держал и от меня отстал – по крайней мере, запас шутеек по поводу моих умственных способностей у него, по ходу, иссяк. Хотя, может, дело было просто в конце четверти и тех бесконечных контрошах, которыми нас мордовали по всем предметам – только успевай вздохнуть.

Дубовая Роща, объявлявшая оценки по списку, дошла уже до буквы «Г». Значит, через пару минут я узнаю, как проведу весенние каникулы. Если схлопочу пару в четверти, Кикиборг, сучара, небось заставит меня всю неделю диктанты и изложения писать. И, пока ошибки не исправлю, за порог Дурдома не выпустит. А у нас, между прочим, завтра экскурсия. Нас в первый день каникул волонтеры на каток везут. Утром придет автобус.

Для меня почему-то эта поездка много значила. Может, потому, что она была первой возможностью увидеть еще хоть что-то, кроме Дурдома, электричек и окружающих дворов. Поход в кино с Горелой казался уже далеким и нереальным воспоминанием, которым я и поделиться-то ни с кем не мог. А может, все дело в том, что я снова смогу встать на лед? Да еще вместе с друзьями. Коньки нам, наверное, выдадут на прокат. Интересно, они будут такие же уебищные, как те, на которых катались мы с Ником?

- Малышев, - проскрипела тем временем надорванным горлом русичка, вскинула на меня очки и недовольно пожевала губами. – Троечка. Но слабенькая, очень слабенькая. Во-от с таким вот минусом, - училка развела руки в стороны, будто показывая размер пойманной ей рыбы. Судя по длине – сома.

Но мне было уже пофиг. Три? У меня точно не галики, она сказала «троечка»? Горелая обернулась, победно сверкая глазами, и подняла вверх оба больших пальца. Значит, правда! Ф-фух, льду быть!

Я был готов расцеловать Рощу, которая рылась в куче дневников на столе в поисках моего. Они у нас с Мерлином и Горелой были, конечно, одинаковые – голубенькие, с какими-то листочками по краю. Вот русичка уже закогтила добычу и вдруг замерла над ней с красной ручкой в руке. Морду у нее перекосило вместе с очками, бесцветные губы сжались в тонкую злобную линию, а крылья носа стали быстро-быстро раздуваться, как у впавшего в бешенство быка. Когда глаза Рощи оторвались от... ну, что бы она там ни увидела, я понял, что красной тряпкой в очередной раз стал я.

- Малышев! – Училка подскочила со стула и треснула по столешнице ладонью так, что мел в лотке у доски подпрыгнул. – Объясни, что это еще такое?! – И трясет такая моим дневником.

Я смотрю – понять ничего не могу. Дневник – как дневник, только вроде на обложке надпись какая-то появилась в неположенном месте. Что там конкретно написано, не видно – далековато, да и попробуй прочитай, когда голубая тетрадка так в воздухе и порхает. А Роща все разоряется:

- Встань, когда с тобой учитель разговаривает! Ты что, вообще, себе позволяешь?! Думаешь, я четвертную оценку исправить не смогу на более подходящую? Я-то его пожалела, а он, тварь безмозглая вон, что вытворяет!

Тут уже я с места подскочил:

- Да что я такого сделал-то?!

- Это вообще не Малышев написал! – Встала на мою защиту Горелая, которая сидела ближе и надпись все-таки, видимо, прочитала.

- А ты откуда знаешь? – Откликнулся Колбаса. – Сама что ли руку приложила?

Да, ненадолго его хватило. У Насти такое лицо стало, что Ковбасюк отшатнулся. А Роща подшкандыбала ко мне и в лицо дневником тычет:

- Ты мне за это ответишь! Марш к завучу! Сейчас же, - и за руку меня хвать повыше локтя.

Тут-то я и углядел, что за надпись обложку украсила сразу под синими листочками. «Рогозина – сука!» печатными буквами. А Рогозина – это русички фамилия. Я так офигел, что даже особо не сопротивлялся, пока училка меня до кабинета завуча тащила. Ногти у нее оказались длинные и крепкие, как когти у гиены, - даже через форму мне в руку воткнулись, наверняка следы останутся.

С завучем школьным я еще ни разу не общался, только видел его мельком в коридорах и очень надеялся, что наше знакомство так и останется заочным. И вот теперь мне пришлось оправдываться перед этим щекастым типом, у которого на пузе пиджак не сходился, а из всех оправданий у меня было одно, причем самое хуевое:

- Это не я написал.

- Тогда кто?

- Не знаю.

- Дневник твой, а ты не знаешь?

А вот и не знаю. На перемене он на парте лежал с учебником и тетрадками. В принципе, кто угодно мог на обложке расписаться. Я сдал в начале урока и не заметил. Зато вот Роща заметила сразу.

- Ну, ты хоть предполагаешь, кто это мог сделать?

- Нет.

Допустим даже, я жопой чую, что это снова Ковбасюковские выходки. Тихая такая мелкотравчатая месть за то, что я пиздюка в туалете с его жалостью послал. И что? Доказательств у меня нет. Буквы печатные, даже по почерку ничего не докажешь без экспертизы. А стоит мне заикнуться про припадочного, его мамка снова в школу прибежит и теперь уже моей крови хлебнуть захочет вместо чаю. А остатками печени закусить вместо пирожков.

В общем, директор позвонил в Дурдом. Там обещали прислать для разборок Кикиборга. Я совсем сник. Буду я скоро рассекать, только не по льду на коньках, а по сортирам с тряпкой и щеткой – и это в лучшем случае.

- Она же, и правда, сука, - утешала меня Горелая, когда я наконец вернулся на уроки, оставив Кикиборгу свой скальп, а Роще – здоровый клок кожи с руки.

- Но не стоило так громогласно заявлять об очевидном, - укоризненно вздохнул Мерлин. – Лучше бы ты граффити на стене в коридоре намалевал, ей-богу. Все большая анонимность.

Я психанул:

- Вы что, думаете, я больной на всю голову – так подставляться? Не писал я ничего. Не верите?

И свинтил от них.

Каникулы я, естественно, начал с влажной утренней уборки этажа, пока все остальные радостно рассаживались в автобус.

- Ты стены не забудь па-па-протереть, - расхаживал надо мной, раскорячившемся на полу с тряпкой, Кикиборг. – А то вон, как будто по ним ба-ба-барабашки бегали в грязных тапках.

- А может, мне и по потолку па-па-пройтись? – Съязвил я и тут же получил увесистый поджопник.

- Повеселись еще, юморист. Тогда точно му-му-мухой у меня ползать будешь. И па-па-па потолку, и по унитазам.

Ну, я и ползал. А потом сидел в кабинете сампо, пока за окном медленно угасал день, и писал диктант. Кикиборг развалился на стуле, скрипя эспандером, и так же мерно и механически диктовал, глядя в газету: «За экстремизм, терроризм и недоносительство теперь будут судить с 14 лет. Это обществу обещают депутаты, принявшие «пакет Яровой». До сих пор уголовную ответственность дети несли с этого возраста только за 22 преступления. Закон добавил к списку еще 10. Теперь подросток может сесть в тюрьму даже за участие в массовых беспорядках».

Да, блин. Это тебе не голубизна. Это уже сплошной какой-то черный цвет. Тем более, когда не знаешь, пишется недоносительство вместе или раздельно. Спасибо нашему государству, которое воспитывает стукачей.

- Написал? – Поторопил меня Кикиборг. – Давай сюда.

Я протянул ему листочек. Эспандер замер на мгновение, а потом заскрипел снова: часто-часто.

- Тэ-экс, - протянул восп и хрястнул позвоночником. – А скажи-ка мне, пожалуйста, Ма-ма-малышев, что у нас такое еровой пакет? Пластиковый па-па-пакет знаю. Даже бич-пакет знаю. А вот еровой па-па-па...

- Так вы же сами сказали, - не стал я дожидаться следующего па. – В газете вон написано.

Кикиборг поднял на меня выпуклые от муки глаза:

- В газете, Малышев, Яровой пакет. Понимаешь? Я-ро-вой. Это же-же-женщина такая. В парламенте.

- Чо, бабу так зовут? – Выпучился теперь уже я. – Яровой Пакет? Она что... украинка?

- Почему украинка? – Восп выпрямился так резко, что в нем снова что-то хрустнуло.

- Ну... – смутился я. – У нас вот Тампон... То есть Сыроватко в смысле. Батя у него с Украины, и фамилия странная. Вот я и подумал...

- Тыть-тудыть! – Лапищи Кикиборга хлопнули по коленям, так что пыль заклубилась вихрями в последних лучах солнца из окна. – Он подумал! Каким, интересно, местом? Так, бе-бе-бери листок, - восп вернул мне многострадальную писульку. – Да-да-дальше пиши.

- А ошибки исправить? – Я со сомнением глянул на исчерканные красным строчки.

- А это ты вместо ужина делать будешь, - с мрачным удовлетворением хрюкнул восп. – А пока вот тебе творческое за-за-задание. Пиши: «Я идиот». Ну, чего уставился? Забыл, каким концом ру-ру-ручку держат?

Я вздохнул и принялся чирикать на бумаге.

- Написал?

- Угу, - буркнул я в закушенную губу, подправляя завиток на «б».

- А теперь придумай десять синонимов к слову «идиот» и да-да-допиши предложение. Надеюсь, что такое «синоним» объяснять не ты-ты-требуется?

Я покачал башкой и почесал концом ручки отрастающие волоски над ухом.

- А матерные можно? Ну, синонимы.

- Нельзя! – Гаркнул Кикиборг и яростнее заскрипел эспандером, сопя носом.

Я задумался. В итоге минут через пять на стол перед воспом легло признание следующего содержания: «Кирилл Борисович идиот, придурок, олигофрен, бивень, чумоход, долбоклюв, мутант, мудило, буратино неструганный, леонардо недовинченный, лох чилийский».

- Я не был уверен, словосочетания идут за один синоним или за два, - скромно пояснил я.

Глаза Кикиборга, поднявшиеся на меня от листочка, стали похожи на бильярдные шары в красных прожилках. Лоб у мужика тоже покраснел, как будто его в кипяток макнули. Эспандер в руке визжал, не переставая, вот-вот пружина лопнет.

- А скажи-ка мне Малышев, - просипел восп, будто ему не хватало воздуху, - что именно ты не по-по-понял, когда я сказал тебе написать «я»?

- Я все понял, - я изобразил широкую улыбку дебила. Кстати, еще один синоним! – «Я» - это же вы, Кирилл Борисович! Точно помню, нас на русском учили: при переводе прямой речи в косвенную надо заменять...

- А на дневнике сегодня ты тоже прямую речь в косвенную пе-пе-пе.... ре-ре-ре... Тыть-тудыть!

В общем, когда я наконец вернулся в группу – после ужина, который я только понюхал, - чувствовал я себя, как Поттер после наказания той злющей магичкой из министерства. Только дело было не в волшебном пере, которое выводило буквы кровью на руке Гарри. А в железных пальцах Кикиборга, которые потискали мое плечо вместо эспандера. Я теперь вообще не знал, смогу ли поднять правую руку. Даже пошевелить ею было больно. А ведь завтра восп снова наверняка писать заставит!

В спальне только и разговоров было, что о катке и встреченных там девчонках – домашних, конечно. Кто-то из пацанов даже успел познакомиться и взять телефончик. Бывалый пикапер Лопасть, конечно, был в их числе. Завтра он уезжал к сестре на несколько дней и уже планировал стрелку с Виолеттой – так звали его телочку, если она не пиздела, конечно.

Я протащился через радужное облако разговоров, как через плотный туман, и повалился на кровать лицом к стенке. Вернее, осторожно на нее заполз – бок еще давал о себе знать, а теперь и рука будто в тисках побывала. Ненавижу каникулы!