3. Денис. Припадочный

«Крашу яйца в чёрный цвет на Пасху в рамках хобби.

Я выбрал тьму на зло джедаю Оби-Ван Кеноби.

Бьюсь об заклад, мои шары не перетянет фура.

Не лижи их на морозе! Это сталь! Примёрзнешь, дура!»

2rbina 2rista. Стальные яйца

На перемене после злосчастного урока литературы я подошел к Ковбасюку. Тот стоял с двумя своими приятелями и делал вид, что меня не замечает.

- Отойдем поговорить? – Спросил я.

Колбаса смерил меня взглядом сверху вниз, задержался на бритой башке, на брюках, которые на коленках пузырились – форма была дешевая, из дрянной ткани.

- Говори, - процедил он презрительно, не двигаясь с места.

Я покосился на навостривших уши Новостройцева и Парасоля (да, не повезло парню с фамилией. Я его про себя Зонтиком называл, потому что так «парасоль» с датского переводится, хоть хмырь не разу не датчанин).

- Это личное, - пояснил я.

- Ладно, - пожал плечами Колбаса. Бросил многозначительный взгляд на своих дружков и потопал за мной.

Я очень надеялся, что мы решим все мирно, но на всякий случай зашел в туалет: на сегодня я уже проблем достаточно огреб.

Ковбасюк остановился у двери, неуверенно скользя взглядом по закрытым кабинкам.

- А дружбаны твои где?

- Какие дружбаны? – Удивился я. В сортире никого не было, кроме конопатого парнишки класса из шестого, целящегося в толчок. – Я же сказал, разговор личный.

- А-а, они потом подвалят, да? - Растянул губы в улыбке Колбаса. – Такой у тебя план? Потому что один на один ты же ссышь, верно?

На самом деле, боялся он сам. Я видел это по его глазам и напряженной позе. Но оставлять свой автограф на его лбу я не собирался. После вчерашнего, да еще с той дрянью, что оставалась у меня в крови с психи, меня бы и второклашка замахал. Я просто хотел поговорить.

Конопатый, закончивший, наконец, свои дела, застегнул молнию и протолкался мимо нас к двери. Я подождал, пока створка на пружине не отсечет от нас шум перемены, и спросил:

- Послушай, что я тебе сделал? Ты с самого первого дня до меня докапываешься. Если я тебя чем-то не устраиваю, скажи прямо.

- Я докапываюсь?! – Ковбасюк аж зубами заскрипел, кулаки у него сжались. – Это твои дружки мной тут в футбол играли. Отцу потом из школы сообщили, что я токсикоман, так я думал, он меня убьет! Да еще эта надпись гребаная... - Колбаса ткнул в свой давно уже чистый лоб. - А я тебя хоть пальцем тронул, а?

Я покачал головой:

- Меня вообще в школе не было, когда это с тобой случилось. Я не просил, чтобы с тобой так обошлись. Давай просто закончим все это мирно. Оставь меня в покое по-хорошему.

- Ты что, урод, мне угрожаешь, да?! – Этот придурок шагнул ко мне, замахиваясь, но вдруг лицо у него исказилось. Он споткнулся и стал заваливаться на меня. Я решил, что это какая-то уловка, и отскочил в сторону.

Колбаса растянулся во весь рост. Странно, но он не попытался прикрыться руками, и поцеловал мордой кафель. Другой бы заорал от боли, а Ковбасюк замычал просто как-то странно и даже не пытался встать. Так и лежал, лицом в грязный пол: только башка, руки и ноги у него подергивались, как у куклы на ниточках, а пальцы были странно скрючены.

И тут я понял, что произошло. Блин, у него же припадок! Никогда раньше такого не видел, вот и не воткнул, что к чему.

Я склонился над парнем и попытался перевернуть его на бок. Он не реагировал на мои прикосновения – лежал себе бревно бревном, трясся и колотился лбом об плитку. В общем, я плюнул на чувства Колбасы, поднажал и наконец перевалил его на сторону, как куль с мукой. Замечательно: этот дебил умудрился нос себе расквасить, когда падал, так что ему кровищей всю рожу перемазало. На лбу шишка. Глаза широко раскрыты, не мигают и пялятся куда-то в пространство мимо меня. Из полуоткрытого рта течет слюна вперемежку с пеной и вылетают глухие стоны. Короче, зрелище не для слабонервных.

Я попытался припомнить правила первой помощи – в датском интернате были у нас такие курсы обязаловкой. Стащил с себя пиджак и под голову Колбасе подложил, чтоб он себе в мозгах еще чего не отбил. Но он так метался, что пришлось башку ему обхватить и удерживать, хоть этот гавнюк по мне слюнями своими и кровищей мазал.

Тут дверь в туалет распахнулась, заехав Ковбасюку по ногам.

- Отойди от него, гнида!

Это Новостройцев с Зонтиком подоспели. Навались на меня, от дружка своего оторвали, на пол шваркнули. А Новостройцев, сука, мне с ноги в пузо! Пока я за кишки держался и ртом шмакал, они вокруг Колбасы столпились и вроде начали соображать, что к чему. Наверное, эпилептик наш не первый раз в школе так хлопался. Парасоль умотал в медпункт, а Новостройцев остался. Присел на корточки рядом с Колбасой и зыркает на меня грозно.

Я как раз отдышался и смог выговорить:

- Голову ему придержи, придурок. Смотри, как бьется.

- Заткнись, гандон. Это из-за тебя все! – Огрызнулся парень, но все-таки наложил ручонки на котелок припадочного.

- Слышь, папа римский, ты его там благословить хочешь, что ли? – Я медленно встал с пола, чтобы Новостройцев снова не психанул. – Навались и держи, шея у него не сломается.

Тут Ковбасюк дернулся последний раз и обмяк. В туалет влетела медсестра с Парасолем, и про меня все подзабыли. Я смыл с себя, где мог, слюни и кровь и свалил под шумок. Мой пиджак так и остался у лежащего под головой, но не вытягивать же его теперь. Я решил позже его забрать, а потом оказалось, что медсеструха вызвала скорую, и Колбасу на ней, по ходу, вместе с моим пиджаком увезли. Потому что в сортир я потом ходил, там ничего не было.

К концу учебного дня уже вся школа знала, что я отметелил инвалида. Так что у Дубовой Рощи появилась еще одна тема для беседы с воспиткой.

Обсуждали они меня, не стесняясь присутствия объекта педагогической беседы, будто я был глухой, да к тому же еще и немой, потому что моей версией событий никто не интересовался. Я сидел себе за первой партой, отколупывал полировку в уголке и думал о том, что пропускаю обед. Ясно было, что, когда вернемся в Дурдом, Болгарка лично для меня переведет термины вроде «педагогически запущенный», «эмоционально нестабильный», «с поведенческими отклонениями» и тому подобное на более эксперссивный и доступный для тупого меня язык.

Кстати, воспитка поведала коллеге, где именно я провел последние две недели: оказывается, всем сказали, что я с чем-то кожным в больнице лежу. В итоге оба педагога пришли к заключению, что выписали меня определенно слишком рано, потому что эффекта от лечения никакого. Они очень уповали на какую-то ПМПК, которая, по их обоюдному мнению, могла бы решить общую проблему школы и Дурдома – меня – окончательно и бесповоротно. Болгарка с Рощей сошлись на том, что обе постараются посодействовать, чтобы меня как можно скорее отправили в эту волшебную инстанцию. Я нутром чуял, что речь идет совсем не о Хогвартсе, но представить другой сценарий моего исчезновения с лица земли как-то пока не мог.

В общем, я уже приготовился к воспитательным звездюлям и, возможно, новой отсидке в карцере, как в дверь неожиданно постучались.

- Мы заняты, вы что, не видите? – Проскрипела Дубовая Роща просунувшейся в щель женской голове.

- Простите, Валентина Михайловна, я всего на секундочку, - залепетала пухлая тетка – по виду, родительница кого-то из учеников. – Вот, хотела пиджак мальчику вернуть. Тому, что помог моему сыну.

Оказалось, это Ковбасюка мать. Она меня в глаза раньше не видела, так что прямо при мне начала расписывать, что ее сын наверняка бы всю голову о кафель разбил, если бы ему первую помощь не оказали, и как она бы хотела его одноклассника поблагодарить и вернуть пиджак лично.

- Сам Саша ничего не помнит. Я спросила его друзей, но они сказали, что не знают, чья это вещь. Они зашли в туалет, когда приступ у Саши уже кончился, - мать Ковбасюка вытащила пиджак из сумки и встряхнула. – Вот, я его почистила немного, хотя лучше бы постирать, конечно. Но мне хотелось сразу вернуть, а то ведь в школу не пускают, кто не по форме одет. А вы не знаете, чье это?

Дубовая Роща с Болгаркой глаза в с тол уткнули и молчат, хотя видели же прекрасно, что я в одной рубашке сижу. Тогда мамашка на меня наконец посмотрела:

- Мальчик, а ты не знаешь... – Осеклась, глянула на одежку в своих руках, снова на меня. – Это, случайно, не твое?

Короче, сломал я педагогам весь кайф. Не то, чтобы я хотел признаваться, но второго-то пиджака Кентавр мне точно не выдаст, весь мозг предварительно не перетрахав. Роща, конечно, попыталась мать Ковбасюка переубедить: мол, а вы не думали, отчего у вашего сына все лицо разбито. Но мамаша оказалась упертая. Типа Сашенька у нее еще и не так разбивался, когда на улице вдруг падал, на асфальт, или дома в ванной.

В общем, когда я наконец снова в Дурдоме оказался, то нарадоваться не мог, что у нас съемки, - а то меня бы Болгарка точно в каком-нибудь темном углу своими жирными ручищами придушила. Но хуже всего было то, что мать Ковбасюка меня к ним на чай пригласила. Услышала, что я детдомовский, и решила, что я прям мечтаю в семейном кругу чаю попить. Нет, я бы, может, ничего бы и не имел против, если бы это другая семья была, не Ковбасюковская. Я отнекивался, конечно, как мог, но мамаша Ковбасюк решила, что я просто стеснительный. И вот что мне теперь делать? Если в субботу к ним не пойти, то я вроде как свиньей окажусь. А если пойти, то у Колбасы ж снова припадок случится. Еще лобик об стол разобьет или чаем захлебнется, а я на свою совесть такое пятно не хочу, она у меня и так уже на леопардовую шкуру похожа.