6. Денис. Ночной певец

«Паша, ты рискуешь. Ты рискуешь, когда скулишь.

Всех заебали уже эти песни о твоей любви.

Давай нам заверни что-нибудь пободрей да покрепче,

А то ты как старый хер уже. Может быть, прилечь тебе?»

Kempel. Песенка певца

- Сынок! Сынок! – Кто-то тряс меня за плечо. – Как тебя звать-то, не знаю.

«Зевс. – Подумал я. – Это Зевс. Он меня нашел. Теперь все будет хорошо».

- Сынок! Проснись, покушать надо.

- Денис. – Сказал я и открыл глаза.

Лучше бы я этого не делал. Надо мной сидел Петрищенко и вонял. В руках у него была тарелка с чем-то, от чего шел пар. Из тарелки торчала ложка.

- Денис! – Псих оскалил щербатые коричневые зубы. – А я Андрей, значит. Григорьич. Кушать пора. Я тебя покормлю.

- Не на...! – Я замотал головой, и снова зря. Перед глазами все потемнело, поплыло вязко в голове. Хотел отпихнуть незваного кормильца руками, но правую от локтя пронзила острая, отдающая в плечо боль. Я вспомнил, что последний укол засадили именно туда. Навряд ли я смог бы взять ложку, даже если бы запястье все еще не охватывал жгут.

- Ах ты, сердешный, - пощелкал языком Петрищенко, увидев, как меня колбасит. – Эк тебя студенты-то, не жалеючи. Но кушать все равно надо. - Он поставил тарелку на пол, склонился надо мной и подпихнул подушку мне под шею. Чтобы не задохнуться, я задержал дыхание. Кожа у моего соседа была морщинистая, серая, а в складках – черная от грязи. Мылся он, наверное, как в средневековье, – два раза в год. В руках у него снова появилась тарелка. – Давай-ка, сынок, рот открывай. Каша вкусная, пшеная.

Под нос мне сунулась ложка, полная чего-то желтого и комковатого. Если бы мог, я бы уже сблевал – от одной вони и упоминания каши. Я ее с детства терпеть не мог, в любых вариантах. А стоило только подумать, где совсем недавно была рука с черными нестриженными ногтями, которая сжимала ложку... На запястье еще даже след от резинки остался.

- Не, спасиб, - пробормотал я, стараясь не разжимать губ.

Петрищенко погрустнел.

- Для тебя же стараюсь, дурачок. – Он снова попытался впихнуть кашу мне в рот, но я отвернул лицо. – Сам не поешь, насильно ведь накормят.

- Не ест? – Прозвучал из пространства надо мной зычный женский голос.

- Нет, - вздохнул Петрищенко.

- Дай-ка сюда.

Андрея Григорьевича как ветром с матраса сдуло. На его место опустилось мощное, обтянутое белым бедро. Койка скрипнула, прогнулась, но стальная рама еще советских времен выдержала.

- Рот открыл. – Теперь ложка с кашей почти полностью исчезла в мясистом кулаке, который, в отличие от Петрищенского, был розовый и чистый. Пахло от санитарки дезинфекцией и почему-то кипяченым молоком. Она была такая широкая, что заслоняла собой весь мир. Халат сидел на ней, как броня на Т-34. А я был тем бойцом, который полз под танк с ручной гранатой.

- Значит, нет? – Заплывшие жиром бойницы сузились, жерла орудий взяли меня на прицел. Санитарка поставила тарелку на массивные ляхи и сжала мои челюсти, надавливая куда-то между зубами. Я глазом моргнуть не успел, а ложка с кашей уже пропихнулась мне чуть не в горло.

Я еще давился первой порцией, когда в рот сунулась вторая. Эта каша не успела остыть. Язык и небо обожгло, горло сжалось, и я выплюнул все себе на грудь. Часть пшенки попала на одеяло, часть украсила стерильный рукав санитаркиного халата. Я кашлял и плевался, а башня Т-34 накалялась до кумачового оттенка.

- Ну, анафема, ты у меня ща поплюешься. Ты у меня все сожрешь и еще добавки попросишь! – И танкистка начала втыкать в меня ложку за ложкой. Плеваться я действительно не успевал. Жевать комки тоже. Чтобы не задохнуться, мне оставалось только глотать гребаную кашу, хоть по щекам у меня катились слезы.

- Ну вот, - удовлетворенно вздохнула она, когда тарелка опустела, и похлопала меня по мокрой щеке. – И чего упирался. Вкусная ведь каша, да?

Я закрыл глаза. Внутри у меня все болело вплоть до самого желудка. Я решил, что в следующий раз поем сам, чем бы меня ни стали кормить. Даже если ложку будет держать Петрищенко. Когда все закончили трапезу, мне снова поставили укол. На этот раз в другую руку, чтобы ценил государственные харчи.

Проснулся я от того, что меня кусали. Горел свет, но вокруг все спали, так что я решил, что была ночь. Если тут, конечно, не спят днем. Что-то глодало мне ноги. Я пошевелил ими и почувствовал щекотное прикосновение жестких лапок. Наверное, это были тараканы – под одеялом не видно. Тараканы ходили по полу и по стенам. Они грызли туннели у психов в голове. Почему бы им не ходить и по кроватям?

Я ухватил пальцами край одеяла. Рука распухла и горела, но я все же, как мог, потянул ткань на себя. Ну вот, так и есть! Тройка насекомых порскнула в разные стороны. Они пировали выплюнутой и засохшей кашей – постельное белье мне так никто и не сменил. Все ништяк, пока жучары жрут пшенку, а не меня. Проблемы начнутся, когда они решат, что я вкуснее.

А пока проблема у меня. Я хочу в туалет. Кажется, я хочу уже давно. Но я привязан к койке. И даже не знаю, в состоянии ли ходить. Что делают в таких случаях? Зовут Т-34? Нет, спасибо. Что, если она решит мне писюн подержать? Не уверен, что потом смогу называться мужчиной. К тому же, у меня еще и каша просится наружу. Может, кто из соседей поможет?

- Петрищенко! – Шепотом позвал я. Как зовут психов, занимающих остальные одиннадцать коек в палате, я просто не знал. – Петрищенко!

- Что тебе, сладость моя?

Блин, это не Петрищенко. Проснулся любитель колыбельных в колготках.

- Мне... в туалет.

- Так что тебе мешает?

Он совсем идиот или прикидывается?

- Вот это, - я натянул удерживающий запястья жгут. В локоть снова будто иглу всадили. Чтобы не закричать, я уткнулся носом в подушку.

- А-а, - понимающе протянул Певец. – Я тебя отвязать не могу. Это врач решает. Но тебе вставать не обязательно. Ты в памперс делай. Его утром сменят.

В памперс?! То-то мне казалось, что трусы у меня по ощущениям какие-то странные. И кстати, давно они на мне? Может, я вообще уже туда ходил, и не раз? По запаху так не скажешь, от меня воняет или от Петрищенко сквозняком доносит.

- Хочешь, спою тебе колыбельную? – Предложил словоохотливый товарищ в колготках. – Очень активизирует перистальтику кишечника. По крайней мере, у Андрея Григорьича.

Возразить я не успел.

- О чем поёт ночная птица

Одна в больничной тишине?

О том, с кем скоро разлучится

И будет видеть лишь во сне-е...

- Матрица! – Проснулся привязанный к койке Стинг. – Матрица существует!

Кто-то дальше от меня и ближе к окну испуганно зарыдал. Через всю палату и прямо надо мной пролетела подушка.

- Лови фугас, урод!

Стинг поймал. И задергался в путах:

- Матрица пришла за мной! Она пришла за вами! Но я не умер! Не у-у-у-у!

А кент в колготках невозмутимо выводил:

- Холодным утром крик последний

Лишь бросит в сторону мою.

Ночной певец, я твой наследник,

Лети я песню допою-у-у.

На последнем «у» фальцет Стинга и баритон Ночного Певца трогательно слились в двухголосье. Допеть им не дали. Т-34 въехала в дверь массивным бюстом и уложила всех артистов прицельным огнем - из шприца. Меня спасло только то, что я притворился не просто спящим – мертвым. Притворился так хорошо, что, и правда, заснул.

А когда проснулся в следующий раз, палата пополнилась новым пациентом. Это был Розочка. Я по голосу узнал, когда его еще по коридору тащили. Такое количество мата на кубический сантиметр воздуху я давно не слышал. Кажется, по пути Коляну удавалось пинать окружающее, а также своих пленителей, чему я был очень рад – хоть кто-то за меня отомстит студентам-садистам из гитлер-югенда.

Мне удалось приподнять голову. Прямо по курсу, за кроватью вшивого, находился вход в палату. Дверь в нее закрывалась ровно наполовину. Нижнюю. Верхняя стояла открытой. И вот в этом окне в мир и нарисовался Розочка – весь опутанный жгутами наподобие куколки тутового шелкопряда. Концы вязок держали двое парней, которых я смутно опознал, как давешних санитаров. Они были на голову выше Коляна и гораздо шире в плечах, но им приходилось туго. Спелёнатый пациент должен был по всем законам физики легко пройти в дверной проем – при условии открытой нижней створки. Но именно к ней Розочка работников санатория и не подпускал. Более того, он умудрился упереться в косяк ногами, и чуть не увлек обоих ангелов на грешную землю. Все энергичные телодвижения сопровождались отборным матом – не только трехэтажным, но и трехголосым. Видимо, поработав в аду, ангелы всякого нахватались.

Наконец, им как-то удалось усмирить нижние конечности пациента и повалить его животом на дверь, которую и открыли вместе с ним. Розочка поехал от меня наружу и в бок. Я очень огорчился потере друга и из последних сил крикнул:

- Колян!

Наши глаза встретились.

- Денис, - улыбнулся он счастливо и вдруг рухнул лицом вниз.

- Ф-фух, бля! Ну, боец! – Бородатый санитар утер выступивший на лбу пот. – Думал, компот уже никогда не подействует.

- Полный эффект достигается через десять минут, - поучительно сообщил второй, темноволосый и гладко выбритый. – Чтоб быстрей, в вену надо. Но назначения не было. А по назначению – колем в Лимпопо.

Ангелы затащили бесчувственного Розочку в палату и принялись сгружать на пустую койку рядом с моей. Даже в психушке мы оказались соседями.

- Друган твой? – Спросил бородатый, заметив мой взгляд, и подмигнул мне. – Тоже детдомовский.

Я попытался взглядом сказать, как бы хотел лично впендюрить «компот» весельчаку прямо в глаз.

- Ишь, как зыркает, - прокомментировал его товарищ, приматывая руку Коляна к койке. – Рано мы его, по ходу, отвязали.

- Да он только зыркать и может, - бородач стянул с Розочки трусы и начал обвивать жгутами его лодыжки. – Лежит уже, как овощ.

- Поверь старику, овощи так не смотрят. А вот кони – да. Так что лучше к нему спиной не поворачивайся.

Бородатый опасливо развернулся ко мне боком. Когда все узлы были прочно затянуты, санитары вышли из палаты, а Розочка так и остался лежать, голый ниже пояса. Его даже одеялом не прикрыли.

Но я-то уже не привязан. Хотя, если бы мне этого не сказали, я бы и не заметил. Если бы я мог лечь на бок и вытянуть руку, я мог бы достать до одеяла через проход. И может быть, мне бы даже хватило сил подтянуть его вверх. Почему-то это казалось важным – сделать это для Коляна. И я попробовал повернуться на бок. Ощущения были, будто меня бросили в шлюпку в шторм. Пружины койки давили на больные места, перед глазами все качалось, желудок аморфной массой колыхался в горле. Когда все чуть устаканилось, я понял, что имею вид прямо на задницу, обтянутую синими колготками. Ночной Певец втихую подкрался к койке Розочки и теперь пялился на него, что-то тихо бормоча себе под нос. Блин, сколько же времени прошло, раз этого неадеквата уже отвязали? Или его вообще не привязывали, и весь ночной концерт мне приснился?

Я бы очень хотел объяснить Шаляпину, куда ему отправиться, и даже описать маршрут, но хватило меня только на задушенное:

- Уйди!

Колготки развернулись ко мне. Из-под резинки кокетливо высовывался уголок пижамной куртки.

- А что такое, сладость моя? Я только хотел спеть твоему другу колыбельную.

Певец наклонился над Розочкой и коснулся шрамов на его лице. Тут у меня внутри будто взорвалось что-то, и я заорал:

- Петрищенко! Убери этого пидара!

Петрищенко – в перевернутой перспективе из-за моей задранной головы – сидел у окна и невозмутимо играл в карты с вшивым и еще каким-то типом, у которого пижама была застегнута вокруг башки, так что он слегка смахивал на космонавта или инопланетянина. Но мой призыв Андрей Григорьич услышал, карты сунул под резинку штанов – там, очевидно, у него было любимое и самое безопасное место - и пошаркал тапками в сторону Розочки.

- Паш, опять ты за свое, - миролюбиво обратился он к Певцу. – Не видишь, люди из-за тебя нервничают. Сейчас Чип и Дейл на помощь придут и снова всех загрузят. И тебя тоже. Ты этого хочешь?

Паша печально покачал головой и подтянул колготки:

- Я же только спеть...

- Вот со своей койки и пой, - мягко подтолкнул его в нужном направлении Петрищенко.

Певец оскорбленно залез на одеяло с ногами и выразительно завел:

«Я ебался лишь однажды», -

Повторяю про себя.

Об этом знает почти каждый,

С кем хоть раз общался я.

Я не то что бы расстроен,

Просто тайною маня,

Вопрос мне не даёт покоя:

Трахал я, или меня?

Чип и Дейл зашли в палату с лекарствами на раздачу. Я решил, что Чип – это бородатый, а Дейл – бритый, хотя, хрен знает, может, все было как раз наоборот. Дейл приволок стопку памперсов, один для Розочки, и Петрищенко принялся их менять. Тем, кому они требовались, в принципе было пофиг, кто до них дотрагивается, где и какими руками. А небрезгливый Петрищенко за это получал сигареты и добавку к обеду.

Я не знал, дадут мне таблетки или снова укол. Помнил только, что Горелая говорила: надо лекарства под язык прятать. Только тут это не прокатило бы. Психам выдавали пилюли счастья по пять-шесть штук зараз, все под язык фиг поместится. Да еще Дейл учил Чипа пальцы в варежку запихивать и щупать, проглотили пациенты назначенное или нет. Только это в перчатках, мол, обязательно надо делать, а то вот у этого гепатит, у этих двух ВИЧ, а тот сифилитик.

В итоге, у Инопланетянина с пижамой на голове обнаружили за щекой таблетки. А он возьми и Чипа за палец тяпни. Прокусил и перчатку, и ангельскую плоть до крови. Я не запомнил, был E.T. носителем ВИЧ или гепатита, но у Чипа память не была подорвана той дрянью, которой меня накачивали три раза в сутки. Он психанул и скрутил Инопланетянина в бараний рог. При скручивании, с Е.Т. спал скафандр, в смысле пижама с головы соскользнула. И вот тут-то он показал супер-способности. Чип отлетел к одной стене, Дейл треснулся об решетку на окне, в высшей точке траектории перевернув лоток с лекарствами. Таблетки весело раскатились по полу, обгоняя испуганных тараканов. Сразу несколько психов бросилось собирать разноцветные пилюли, в том числе Певец, засовывавший добычу в колготки.

Я все это наблюдал, свесившись с подушки, и недоумевал: зачем они это делают? Санитары ведь все равно новые лекарства принесут и всем в глотку засунут, если надо. С помощью Петрищенко и еще одного типа, синего от наколок, Чипу и Дейлу наконец удалось примотать Инопланетянина к койке. На шум подоспела подмога извне, буйному впендюрили волшебного «компота», и всех стали шмонать на предмет таблеток.

- Это он целую горсть под матрас засунул, - выдал внезапно Певец, указывая на меня. – Детдомовец. Он тихим только прикидывается, симулянт. А сам потом наглотается, чтобы на вольную больничку съехать. И уволят вас за недосмотр.

Злющие Чип и Дейл стали трясти меня вместе с матрасом. Таблетки посыпались на пол, а я даже сказать не мог, что это гад Паша мне их подложил, и что руки у меня если и двигаются, то самостоятельно и приказам мозга не подчиняются. Дейл запихал мне пальцы в рот, но колоть меня не стали – не были уверены, успел я что-то проглотить или нет. Ограничились тем, что снова привязали меня к койке, слегка покропив кровью из Чипова пальца.

- Говорил же я тебе, - наставительно пропыхтел Дейл, окидывая взором усмиренную палату. – За этими детдомовскими нужен глаз да глаз. Так что пусть еще на вязках полежит. Так всем спокойнее.