4. Денис. Матрица

«...я видел то, чего не может быть,

Не мог понять, но мог ощутить.

Там не было знакомых улыбчивых фейсов.

Кровь лейся, в матрицу вошёл Джейсон,

И она треснет...»

Энди Картрайт. В матрицу вошел Джейсон

- Матрица существует! 

Вопль вырвал меня из липких объятий сна. Я открыл тяжелые веки, будто могильную плиту сдвинул. Но перед ними только плыла неопределенная белизна.

- Матрица существует! – Продолжал надрываться кто-кто рядом. Судя по голосу – мужчина. Молодой. – Она существует! Матрица-а-а!

Я склонен был с ним согласиться. Я бы не удивился, обнаружив провода, змеящиеся из моего тела. По ощущениям, один воткнули мне в бедро, а второй – в левую ягодицу. Лежать на ней было очень больно. Наверное, что-то пошло не так, раз я проснулся. Тех, кто проснулся в матрице, уничтожают, разве не так?

- Я не умер! – Орал торжествующе человек по соседству. – Не умер! Не у-у-у-у!

Теперь он просто выл на одной высокой ноте. Он тоже проснулся в матрице, но его не тронули. Почему? Может, он Нео?

- Да заткните уже кто-нибудь этого уебка! Или я щас сам его заткну! – Рявкнул кто-то хрипато у меня над головой.

Заскрипели пружины. Послышались тяжелые шаги. Мимо меня прошли двое – такие же белые, как и все остальное. «У-у-у!» перешло в громкий визг, оборвалось. Наступила звенящая тишина. По ходу, до громкого типа все-таки добралась матрица.

- Ложись, Петрищев. – Новый голос, авторитетный и усталый. – Или хочешь, чтобы тебе того же прописали?

- А я чо? Мне бы в туалет. – Миролюбиво попросился хрипатый. – Курнуть бы мне. Отведёте?

Авторитетные согласились. В нос шибануло вонью дурдомовского сортира, не мытого где-то с неделю. Мимо меня прошаркал массивный силуэт в коричневой пижаме. Одна рука силуэта исчезала под резинкой пижамных штанов. Спереди. Аромат Петрищев нес с собой, как гордо реющий флаг.

- Можно мне тоже в туалет? – Торопливо проговорил я, пока белые не ушли. Не то, чтобы мне хотелось в уборную вместе с хрипатым, но писать всем надо, даже тем, кто в матрице.

Проблема была в одном: звуки, которые вылетали из моего рта, не соответствовали той фразе, что сложилась у меня в голове. Скорее, это напоминало слабый невнятный стон:

- Мо-о?

Но белые услышали и склонились надо мной.

- Этот - новенький?

- Вчера привезли.

- Детдомовский?

- Как обычно, из шестерки.

- И сразу на вязки? Конь, что ли?

- Так укол не давал ставить. Буянил.

- Слушай, Мих, ему от силы лет пятнадцать. Чего они пацана-то к нам, а не в детское, а?

- Ты тут сколько уже работаешь? Почти месяц? Хочешь и дальше работать, вопросов дебильных не задавай. Врач решил, врач положил. Санитарское дело маленькое.

- Братушки, ну мы в сортир-то уже пойдем? – Донесся жалобный голос хрипатого.

Белые исчезли.

- Туалет, - наконец вырвалось из меня. Но уже слишком поздно. Меня не услышали.

Я мог бы пойти поискать уборную сам. Если бы мне удалось встать.

Для начала я повернул голову. Налево. Пространство пошло волнами, но постепенно устаканилось. Так. Койка. Железная, белая, на фоне белой стены. Белье белое. Из-под одеяла торчит грудь в майке, перехваченная поперек чем-то вроде закрученного полотенца, которым титаны пользовали провинившихся мальков. Очень длинного полотенца. На подушке – молодой Стинг. То есть парень, очень на Стинга похожий. Может, клон? Впрочем, в матрице все возможно. Глаза Стинга закрыты, из уголка губ на подушку тянется ниточка слюны. Это он кричал, что не умер? Ну да, покойники слюни навряд ли пускают.

Я перевел взгляд ниже. Из-под одеяла торчала бледная костистая кисть, запястье тоже перетягивал тряпичный жгут, уходивший под железную раму. Наверное, жгуты в этом варианте матрицы вместо проводов. Тогда и у меня должны быть такие же?

Попробовал поднять руку. Ну вот, точно. Я тоже привязан. Оба запястья. И лодыжки. Грудь, правда, свободна, но все равно лечь на бок я не могу. Только слегка поворачиваться налево или направо. Койка справа пуста и аккуратно заправлена. Я поднимаю голову. Это трудно, все ходит ходуном, но я вижу стальную спинку следующей койки и через редкие прутья – стриженую темную макушку. Короткие волоски на макушке шевелятся. Я выжидаю, чтобы они успокоились – ведь перестали же кружиться стены и потолок. Шея начинает болеть, но волосы все колышутся, переползают на белую ткань наволочки, и я понимаю, что это насекомые.

Моя голова падает на подушку. Я устал, очень устал. Но исследование матрицы еще не закончено. Я выгибаю шею, закатываю глаза до боли в черепе и смотрю назад. Там тоже стоит койка, идентичная моей. Она пуста, но белье смято, там недавно кто-то лежал. Простыня в уродливых желтых пятнах. «Петрищев, - подумал я. – Это его кровать».

На койке рядом с Петрищевской кто-то сидит, поджав под себя ноги. Я слегка поворачиваю голову, чтобы лучше видеть. Человек ловит мой взгляд и широко улыбается беззубым ртом. На нем пижамная куртка, такая же, как на хрипатом, - коричневая с желтыми ромбиками. Но вместо штанов – синие колготки. Я не могу определить его возраст: меня смущает сочетание отсутствия зубов, молодого лица и седой щетины на щеках и черепе.

Человек в колготках сползает с кровати и идет ко мне. Я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы он подумал, будто я хочу общаться. Я хочу только спать. И еще – лечь так, чтобы не давить на больные ягодицу и бедро. Но человек не понимает намека. Он садится на мою койку. Пружины скрипят, матрас прогибается, моя задница соскальзывает в ямку, и я шиплю от боли.

Пахнет от типа в колготках лучше, чем от Петрищенко – табаком и дешевым одеколоном.

- Тш-ш! – Бормочет он и гладит меня по голове. Я дергаюсь и пытаюсь отстраниться, но куда мне деваться? Я привязан. Его ладонь сухая и холодная. – Хочешь, спою тебе колыбельную?

И он запел:

Спи, моя сладость, усни,

В доме погасли огни,

Трупы на полках лежат,

Мухи над ними жужжат,

Ты никуда не уйдешь,

Сном ты тут вечным заснешь.

Просто нам чудеса не нравятся, потому их у нас не бывает,

Пидарасами не рождаются, пидорасами умирают.

Хэй, таба-да-ба-дай дай дарам, таба-даба дай на-на...

И тогда я заорал. Не знаю, откуда силы взялись. На слова их точно уже не осталось. Я вопил, рвался в путах, раскачивал койку, пытаясь скинуть с нее гребаного Шаляпина, но тот вцепился в решетку, как клещ и только хихикал, напевая: «Хэй таба-да-ба-дай!»

Кончилось все плохо. Прилетели, развиваясь халатами, два белых ангела с Петрищенко на буксире. Петрищенко навалился мне на грудь, душа аммиачной вонью. Один из белых ухватил дергающуюся руку, а второй всадил иглу куда-то у локтя. Я взвыл в последний раз, перед глазами вспыхнули белые молнии между которых танцевали синие колготки. А потом я снова погрузился в матрицу.