68. Каждый чертов раз я просто стоял и смотрел.

Я проснулась и не сразу поняла, сколько времени прошло. Возможно, час, а может, и больше. Внезапно я уловила парфюм Тома и почувствовала беспокойство. Решив проверить, где он, я направилась в спальню. Но там было пусто. Ни следа Тома, ни малейшего шума. Тишина в доме становилась почти осязаемой, давя на уши.

И тут до меня донеслись странные звуки — приглушённые удары и тяжёлое дыхание из домашнего спортзала. Я медленно пошла на звук, затаив дыхание. Приоткрыла дверь и увидела Тома. Он яростно молотил по боксёрской груше, вкладывая в каждый удар всю свою силу и гнев. Его движения были резкими, почти агрессивными. Пот стекал по лицу, а мышцы на руках и спине перекатывались при каждом движении.

Я застыла в дверном проёме. Было очевидно, что Том пытается выплеснуть весь собравшийся гнев. И я не была уверена, готова ли столкнуться с причиной его гнева лицом к лицу.

У меня не получалось отвести от него глаз. Том стоял возле груши в одних спортивных штанах, и каждый его мускул был словно выточен из мрамора. Его обнажённый торс двигался с такой грацией и силой, что у меня перехватило дыхание.

Каждый удар, каждый выпад его тела был наполнен мощью и уверенностью. Капли пота стекали по его груди, прокладывая блестящие дорожки между рельефными мышцами. Они собирались в маленькие ручейки и исчезали где-то внизу, у пояса штанов.

Его спина при каждом движении играла выпуклыми мышцами, словно живая скульптура ожила под моими восхищёнными взглядами. Я могла бы смотреть на это вечно — как он наклоняется, как распрямляется, как его руки рассекают воздух с точностью отточенного клинка.

В какой-то момент он повернулся ко мне, и наши глаза встретились. Я почувствовала, как жар прилил к моим щекам, но не отвела взгляд. В его глазах читалось то же напряжение, та же страсть к движению, к победе.

Смуглое тело блестело от пота, и это только усиливало его привлекательность. Каждая вена, каждый мускул говорили о силе, о выносливости, о том, насколько он был совершенен в этот момент. Я завороженно следила за каждым его движением, за каждым вздохом, за каждой каплей пота, стекающей по его груди.

Он остановился увидев меня. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, постепенно начало успокаиваться. Грудная клетка вздымалась от глубоких вдохов, а в глазах застыло странное выражение — смесь удивления и что-то, похожую на боль.

Медленными, размеренными движениями он опустился на пол, аккуратно расплетая эластичные бинты на руках. Каждый узелок, который он развязывал, казался символом какого-то внутреннего освобождения. Его пальцы двигались уверенно, но в то же время осторожно, словно он боялся нарушить хрупкое равновесие момента.

Я стояла в нескольких шагах от него, не решаясь подойти ближе. Мой взгляд метался между его склоненной головой и напряжённой спиной. Понимание того, что он опасен, не давало приблизиться к нему, но что-то в его нынешнем состоянии заставляло приблизиться.

Том просто сидел, чуть подтянув колени к груди и обхватив их руками. Его поза была одновременно защитной и уязвимой, а молчание — тяжёлым и гнетущим. В этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

Было тяжело решиться сесть возле него, разум вроде велел оставить его, но сердце, оно опять предательски не слушалось разума.

— Где ты был?

Он еле заметно улыбнулся.

— Если тебя беспокоит, убил ли я кого-то, то нет, всю злость я пытаюсь выместить тут.

— И как? Помогает?

— Сил во мне осталось мало, значит, как-то да помогает.

Я была рада, что впервые он ничего не натворил, так странно пытаться похвалить его за то, что он хоть один раз не причинил кому-то вреда.

— Видел твой рисунок... Ты впервые, кажется, притронулась к бумаге за это время.

— Нечем было заняться... — отрезала я.

— У тебя очень красиво получается.

Я опустила голову, не зная даже, как говорить с ним, чтобы не вывести мимолетно его из себя, но вопросов было так много.

— Ты расскажешь о проблемах с Р... — я тут же вспомнила, насколько сильно он выходил из себя при одном его имени, — с ним...

— Он ведь тебе рассказал всё. — сердито произнес он.

— Я хочу знать от тебя.

Том наконец поднял голову со своих повязок на руках, посмотрев на меня. В его взгляде читалось непонимание и внутреннее смятение.

Казалось, он набрался воздуха, чтобы найти силы заговорить на ту тему, которая вечно изводила его.

— Из-за отца у меня не стало матери... — он с трудом произносил эти слова, словно каждое из них царапало ему горло. — Нам тогда было по пять лет. Отец постоянно поднимал на маму руку, и мы это видели. С детства мы знали только насилие. Отец мог не появляться дома днями, а то и неделями... Однажды мама узнала, что у него есть любовница и от неё у него уже есть сын. В первый раз мама решилась выговориться ему, ей надоело терпеть побои, и она решила забрать нас и уехать. Но отец ударил её так сильно, что... — он вздохнул, обхватив голову руками. — Она пошатнулась и ударилась об угол стола. В одно мгновение она уже лежала в луже крови, а я... Я не мог ничего сделать, я видел всё через щель в двери, тихонько наблюдая... Я не смог защитить её, никогда не мог... Каждый раз, каждый чертов раз я просто стоял и смотрел, как это происходит, не смея заступиться, потому что я боялся его, так сильно боялся... — впервые я заметила слёзы в его глазах, его голос дрожал и срывался, а тело слегка тряслось.

— Эй, — тихо шепнула я, аккуратно касаясь его плеча.

— В полиции он солгал, утверждая, что это был несчастный случай. Якобы у нее закружилась голова, и она ударилась об стол. Отец забрал нас и перевез в новый дом, где уже жила его новая семья. К сожалению, он не изменился и продолжал жестоко обращаться со своей новой женой. Вскоре он начал поднимать руку на меня и Билла за каждую, даже самую незначительную, ошибку. Его жена добротой не отличалась, и даже от нее мне доставалось, а отец всегда говорил, что она нам как мать и она нас воспитывает... Но кому не доставалось так это Ральф, если он плакал, виноват был я, если падал — я, если приносил двойку — я, если его обижали в школе — я. Если дома что-то ломалось, всегда виноват был я. Я с трудом могу вспомнить дни, когда отец не избивал меня. Даже когда у Билла были проблемы в школе, отец избивал меня за то, что я не защитил его, и, конечно, бил Билла за то, что он ведет себя как «баба», не умеющая постоять за себя. Так продолжалось до тех пор, пока мы не переехали в Токио. В шестнадцать лет я впервые смог постоять за себя, и мы с Биллом сбежали. Бежать за границу мы не могли, поэтому мы постоянно меняли квартиры, когда отец находил нас.