67. Найти себя в этом хаосе.

Ужаснувшись ладонь взлетела ко рту, заглушая готовый вырваться звук. Я замерла, прижавшись к перилам. Мои пальцы судорожно вцепились в холодный металл, пока глаза не могли поверить в происходящее внизу.

Звук пощёчины разрезал воздух, словно острый нож. Я увидела, как голова Тома дёрнулась от удара, а его лицо исказилось от боли и унижения. На щеке тут же расцвёл огненный след. Он пошатнулся, но устоял на ногах. Кровь алой струёй потекла с губ.  В этот момент время будто остановилось.

Его глаза были полны ярости и растерянности. Не знаю, что в этот момент он чувствовал, но мне хотелось броситься вниз, обнять его. Хотя я понимала, что эта пощечина была заслуженной, отец явно знал о его делишках. Не имела понятия причину их ссоры, но хоть кто-то смог поставить его на место. Только почему я испытываю такие чувства, почему мне хочется его успокоить...

В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина. Только хриплое дыхание Тома нарушало её, словно раскаты далёкого грома перед бурей. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись, будто готовые вот-вот лопнуть от напряжения.

Том стоял прямо, не отступая, хотя внутри всё дрожало. Его глаза горели вызовом, а руки предательски сжимались в кулаки. Казалось, вот-вот, и он сорвется с цепи.

Он гордо выпрямился перед отцом, глаза выдавали все то бешенство, что он испытывал. На лице появилась дьявольски угрожающая широкая улыбка, когда его язык коснулся пирсинга, слизывающего с него кровь.

Он наконец заговорил. Голос был низким, срывающимся от гнева:

— Ты пожалеешь об этом, отец.

В ответ тот лишь усмехнулся, его лицо оставалось непроницаемым.

— Ты мне будешь угрожать, щенок! Я слишком долго закрывал глаза на твои выходки.

Том сделал шаг вперёд, его кулаки всё ещё были сжаты.

— Ты ничего не знаешь! — прорычал он. — Ты никогда не понимал меня!

— Приди уже наконец в себя, мне надоело разбираться с тобой. Не иначе ты вновь окажешься в больнице!

Глаза Тома вспыхнули яростью, казалось, он готов был накинуться на отца, как вдруг его схватил за руку Билл, молящим и испуганным взглядом прося остановиться своего брата. 

Каулитц старший, одарив сверлящим взглядом братьев и их друзей, наконец направился к выходу, оставляя тот хаос на душе Тома, что он сам же и посеял. Послушался отдавленный звук мотора, и наступила кромешная тишина.

— Ненавижу его! — прорычал Том, его голос эхом отразился от стен. 

Он вырвал руку из хватки брата и направился к выходу, его шаги эхом отдавались в тишине дома.

Я наблюдала за ним из-за перил, чувствуя, как холодеет кровь. В его глазах читалась такая тьма, что даже полумрак коридора не мог её скрыть. Том вышел из дома, хлопнув дверью.

Мы стояли наверху, не в силах пошевелиться. Только когда звук хлопнувшей двери затих вдали, я осмелилась медленно спуститься по лестнице, девочки последовали за мной. В доме царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь нашим тихим дыханием.

— Вы видели всё? — с невозмутимым лицом спросил у нас Билл.

Я сглотнула ком в горле, не находя ответа.

Азами кинулась к Густаву, те как ни в чем не бывало уселись на диван, Георг пошел к холодильнику открывать банку пива, а я, Сэм и Билл так и стояли втроем.

— Почему он с ним так? — хриплым тихим голосом спросила я, боясь его реакции.

Билл тяжко вздохнул, засунув руки в карманы. 

— Из-за Ральфа, он узнал о том, что случилось... Нет, конечно, не от а до я, Ральф не идиот, столько бы не наговорил, но достаточно было того, что он сказал о потасовке между нами...

— Почему вы с братом в таких отношениях? 

Билл, задумчиво прикусив губу, слегка улыбнулся мне, а затем, взяв с собой Сэм, исчез из виду. Я осталась одна, окружённая людьми, которые были заняты своими делами, словно ничего не произошло. Не было известно, куда направился Том, и, судя по всему, он ушёл без машины.

Постучав себя по бедрам, я задумалась, чем заняться, и в итоге просто села с Азуми и Густавом посмотреть телевизор. Азуми устроилась у него на коленях, а он ласкал ее ноги и целовал шею. В какой-то момент их ласки стали настолько явными, что мне стало некомфортно, и я решила оставить их наедине.

Я начала бродить по комнатам, заглядывая в ящики в поисках листка бумаги и карандаша. Давно я не рисовала, и мне очень захотелось вернуться к этому занятию. Наконец, в одном из ящиков я нашла то, что искала: несколько листков бумаги и карандаш. Мое лицо озарилось улыбкой — они словно ждали меня все это время.

Сев у окна, я начала делать первые штрихи, они давались с трудом — рука помнила, но мышцы будто забыли, как правильно держать карандаш. Однако постепенно, строка за строкой, линии становились увереннее, а движения — плавнее.

Я начала с простого наброска — очертания окна, через которое виднелся лес. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь листву, создавая причудливую игру света и тени. Мои пальцы словно жили собственной жизнью, перенося на бумагу то, что видел глаз.

Каждый штрих напоминал мне о том, как я любила рисовать в детстве. О том, как мама хвалила мои первые работы, как учитель рисования верил в мой талант. Эти воспоминания согревали душу, помогали отвлечься от тревожных мыслей о Томе.

Постепенно я погрузилась в работу с головой. Карандаш скользил по бумаге, оставляя следы моих переживаний. В этих линиях отражалась и моя тревога, и надежда, и желание найти себя в этом хаосе событий.

Время летело незаметно. Я не слышала, как вернулись Билл и Сэм, не заметила, как стемнело за окном. Только когда пальцы начали уставать, а глаза — уставать от напряжения, я оторвалась от работы.

На листке появился не просто набросок — это было отражение моего внутреннего состояния. Неидеальное, но искреннее. И в этот момент я поняла, что нашла то, что так долго искала — способ выразить свои чувства, не произнося ни слова.

Усталость нахлынула волнами, и я без сил опустилась в мягкое кресло. Веки отяжелели, глаза закрылись сами собой, и я незаметно погрузилась в сон.