Глава 4. Я живая.

Боль при потере близких. Она приходит тихо, как осенний ветер, что вырывает последние листья из рук. Сначала — оцепенение, будто мир замер, затаив дыхание, и даже время спотыкается на месте. Потом — пустота. Громадная, бездонная, как ночное небо без звёзд. Ты протягиваешь руку в темноту, но там больше никого нет. 

Боль растекается по жилам медленным ядом — то притупляясь, то сжимая сердце ледяными пальцами. Ты ловишь себя на том, что ищешь их в толпе, слышишь в случайном смехе, видишь в чужих глазах. Но это лишь эхо, мираж, игра памяти, которая отказывается верить.

Горе — это не просто слёзы. Это тихие ночи, когда подушка впитывает то, чего не скажешь вслух. Это привычка оборачиваться, чтобы поделиться чем-то важным, и внезапное понимание, что теперь твои слова повиснут в воздухе, никем не услышанные. Это пустое место за столом, недопрошенные вопросы, недопетая песня. 

Но боль — это и любовь, которая не знает, куда деться. Она бьётся в груди, как птица о стекло, ищет выход — и находит его в слезах, в словах, в тихом шепоте: «Я помню. Я всё ещё люблю».

И тогда сквозь эту боль ты начинаешь чувствовать их иначе — не в прикосновениях, а в тепле, что осталось после них. Не в голосе, а в тишине, которая теперь наполнена их отсутствием. Они становятся ветром, что трогает волосы, тенью на краю зрения, сном, в котором ещё можно обняться. 

Боль не уходит. Она просто меняется. Как шрам, который больше не кровоточит, но напоминает: то, что было настоящим, навсегда остаётся частью тебя.

Я сидела на ковре и не сводила глаз с трупа матери. Мои руки тряслись, сердце дрожало, а слёзы лились ручьём так, что я могла устроить потоп. Оцепенение — вот что сейчас было. 

— Нет, нет, нет, — повторяла я и мотала головой. 

Мои руки были в крови, я визжала и закрывала лицо руками. Мой крик был бешеным. Больным. Страшным. Я качалась из стороны в сторону, но затем подбежала к маме. Я знала, что её уже не спасти. Я понимала, но не сейчас. 

— Мамочка, — говорила я дрожащим голосом. — Мам, мам! Открой глаза! 

Я кричала и прижимала её к себе. Укачивала, как ребёнка. Хотела вжать её в себя и стать одним целым. Я смотрела на потолок и плакала коровьими слезами. Выла, будто волк воет на луну. Пищала, словно мышке придавили хвост. 

Я ничего не слышала. Ничего. Мир сейчас остановился для меня. Он остановился для матери. Я трясла её. 

— Мамочка! Мама! Проснись! Ты же спишь, да?! — я кричала и визжала, утыкалась своим лбом в её. 

Дверь с грохотом открылась. Вбежала группа людей, но для меня сейчас всё было неважно. Совершенно всё. Я лишь держала маму на руках и плакала. 

— Мама... — я шептала и вытирала с её холодного лица кровь. — Мам, ты у меня такая красивая. 

Я делала это всё на автомате, словно в трансе.

Парни с пистолетами смотрели на всё это, но я не знаю, кто это, наверное, полиция. Меня посадят? Подумают, что это я убила. Плевать. 

— Ветта, — прозвучал до боли знакомый женский голос. 

Я подняла глаза и увидела Кармелу, которая выходила из толпы парней. Всё так же прекрасна, как и год назад. Я смотрела на неё и плакала. 

— Кармела, — прошептала я. — Моя мама спит, я её сейчас разбужу. 

Я стала снова трясти маму. Кармела сжала губы и смотрела на меня, не решаясь подойти. 

— Виолетта, — прошептала Кармела и подошла ко мне, положила руку на плечо и погладила. — У тебя очень красивая мама... 

Я улыбнулась и кивнула, всё ещё держа в руках свою мать. 

— Но тебе её нужно положить, хорошо? — прошептала тихо и сладко она. 

— Зачем? Ей неудобно у меня в руках? — дрожал мой голос. 

— Нет, нет, — сказала она быстро. — Ей нужно на диванчик. Давай положим её вместе? 

Я посмотрела на Кармелу, и только сейчас поняла, где нахожусь. Я откинула от себя труп матери, встала и отскочила на несколько шагов назад. Меня всю затрясло, я закрыла рот рукой. 

— Виолетта... — Кармела тихо сказала и смотрела на меня с беспокойством. 

— Она мертва... Я её не убивала. Я не убивала, — начала нервничать я и плакать. — Не убивала! Я не убийца! 

— Я знаю, что ты этого не делала, — спокойно ответила она. 

Я стояла и плакала, смотрела на труп матери. Кармела подошла ко мне и обняла меня, а я в ответ сжала её в своих руках и стала плакать в плечо. 

— Её убили... Её кто-то убил, Кар... — шептала я. — Убили... Мою мамочку... 

Кармела гладила меня по рукам, она одновременно дала приказ парням, чтобы труп моей матери взяли и вытащили из дома. Несколько парней стали убирать кровь, а Кармела гладила меня по волосам. 

Я не понимаю, где заканчивается шок и начинается боль. Кажется, будто кто-то вырвал из меня кусок плоти — неосторожно, грубо, оставив рваные края. Руки ещё помнят её вес, тепло, которого уже нет. Я сжимаю Кармелу, потому что если разожму — развалюсь на части. Слёзы жгут, но внутри — ледяная пустота. Мама лежит там, на полу, и это не мама. Это что-то, оболочка, тень. Настоящая она — в моей голове: смеётся, гладит меня по волосам, зовёт ужинать. Но теперь этот голос будет только эхом. 

«Её убили.»

Эти слова крутятся в висках, как нож. Кто-то посмел. Кто-то забрал. Во рту вкус крови — я прикусила щёку, чтобы не закричать. Плечо Кармелы мокрое от слёз, но их поток не остановить. Это не плач — это вопль души, который вырывается наружу против моей воли. 

А ещё — страх. Потому что мир только что раскололся. Потому что я теперь дочь мёртвой матери. Эти слова звучат чужими, как будто не про меня. Но они впиваются под кожу, становятся частью меня. 

И тихая, безумная надежда — что я проснусь. Что это кошмар. Что вот-вот дверь откроется, и она войдёт, удивлённо спросит: «Что это ты тут разревнелась?» 

Но дверь молчит. А я стою, обнимая Кармелу, и понимаю: теперь это навсегда. Пустота. Боль. И бесконечное «почему». 

Кармела вывела меня из квартиры. Я шла и ничего не видела, совершенно ничего. Не слышала. Не чувствовала. 

Я не заметила, как меня уже выводят из машины и заводят в особняк Манфреди. Кармела не отходила от меня ни на шаг. 

— Принцесса! — воскликнул радостно Риккардо, но сразу замолчал, когда увидел моё состояние и строгий взгляд Кармелы. 

— Замолчи, ей сейчас совершенно не до веселья, — сказала строго Кармела. 

— Что случилось? В чьей она крови? — Риккардо подошёл ближе и понизил голос. 

— Её матери, — голос Кармелы дрогнул. 

Я подняла взгляд на Риккардо, его лицо побледнело. А у меня наступили снова слёзы. Кармела быстро повела меня в комнату, чтобы меня совершенно никто не видел и не беспокоил. 

Меня положили на кровать, я повернулась на бок и уставилась в окно. Слёзы снова стали катиться из глаз, я сжалась калачиком и дрожала. Рука Кармелы гладила моё плечо, руку, бок, голову. 

— Её убили... — я повторяла это дрожащим голосом. 

Ночью я не могла спать. Я плакала и не могла остановиться, потому Лючио приказал, чтобы меня усыпили. Снотворное подействовало быстро. 

Я — тень.

Я сломалась. Не треснула — разбилась вдребезги, и теперь осколки моей души впиваются в меня изнутри. Я — пустая оболочка, дрожащий комок нервов под одеялом. Мир за пределами этой кровати кажется враждебным, слишком громким, слишком живым, когда мама — мертва. 

Я не сплю. А если и проваливаюсь в забытье, то просыпаюсь с диким воплем, с сердцем, колотящимся, как птица в клетке. Потом лежу, уставившись в потолок, и чувствую, как тревога разливается по венам — липкая, ядовитая. 

«Что, если я забыла её голос? Что, если она страдала? Что, если это моя вина?»

Вопросы крутятся, как нож в открытой ране. 

Я не ем. Кармела ставит передо мной тарелки — тёплые, пахнущие, нормальные. Но даже мысль о еде вызывает тошноту. Моё тело — чуждое, слабое, кожа натянута на кости, как пергамент. Я чувствую, как исчезаю, и мне всё равно. Пусть. 

Я не плачу. Слёзы кончились. Теперь внутри только тягучая, серая пустота. Я слышу, как Риккардо говорит что-то ласковое, как Лючио молча наблюдает из угла, как Кармела поправляет мои простыни. Но их голоса доносятся будто сквозь воду. Я не могу ответить. Не хочу. 

Иногда я ловлю себя на том, что смотрю на свои руки — бледные, с проступающими венами. 

«Это мои руки? Это я?»

Я больше не узнаю себя в зеркале. Там какая-то чужая девушка с запавшими глазами и синяками под ними. А ещё — страх. Что так будет всегда. Что я никогда не выберусь из этой тьмы. Что горе съест меня целиком, и от Виолетты не останется даже воспоминаний. 

Но самое ужасное? 

Мне уже всё равно. 

И в этом — самое страшное. 

Раньше я боялась. Боялась боли, одиночества, темноты, смерти. Теперь — ничего. Пусть мир рухнет за стенами этой комнаты. Пусть Кармела кричит, Риккардо бьётся в истерике, Лючио достанет нож — мне всё равно. Даже страх ушёл. Осталась только густая, тягучая апатия, обволакивающая мозг, как вата.

Я не хочу двигаться. Не хочу думать. Дыхание — медленное, ровное, почти машинное. Сердце бьётся где-то очень далеко, будто не во мне, а в ком-то другом. Я слышу, как за окном щебечут птицы, как ветер шевелит листья. Жизнь продолжается. Но это не моя жизнь. Моя — закончилась вместе с ней. 

Руки Кармелы на моих плечах — будто прикосновения сквозь толстое стекло. Голос Риккардо — как радиопомехи. Я киваю, но не слышу. Отвечаю, но не понимаю слов. Они пытаются вернуть меня, но я — там, в темноте, где тихо и ничего не болит. А ещё... я ненавижу себя за это. 

Где мои слёзы? Где ярость? Где желание мстить, кричать, рвать на себе волосы? Почему вместо этого — только пустота? Разве так должно быть? Разве так скорбят по тем, кого любили больше всего? Но даже эта ненависть — тусклая, далёкая. Как искра, которая гаснет, не успев разгореться. 

Мне всё равно. 

Очередной день, когда я лежала и не встала. Прошёл уже почти наверное месяц, либо всего неделя. Я не знаю сколько, не считала и не хочу. Мне всё равно. 

— Так. Дорогая моя, вставай, — залетела в комнату Кармела, а за ней Алессия. 

— Виолеттка-красотка, вставай, — сказала Алессия, наваливаясь на меня. 

— Не хочу, — ответила сухо я. — Оставьте меня просто умирать. 

— Ну нет уж, у нас с Кармелой планы есть, — прошептала Алессия. 

Но мне всё равно. 

— Ветта, — сказала Кармела и села рядом на кровать. — Я понимаю, что тебе больно. Понимаю, что терять родителей — это та ещё мука. Но ты должна жить дальше, моя хорошая. Ты выжила в руках Энтони. Ты выжила, мать его, в нашем мире после всего говна, которое пережила. И собираешься сейчас всё бросить? 

Алессия стала стягивать с меня одеяло, Кармела стала поднимать меня за руки. 

— Вставай, Виолетта. Такой красоте чахнуть нельзя в комнате! — посмеялась Алессия. — Дурында, ты так похудела. Ну ничего, за неделю наберёшь. 

— Я не хочу... — ответила сухо я. 

— Без этого, окей? — сказала Кармела и отпустила меня. 

Алессия раздвинула шторы, открыла окно. 

— Посмотри, какой красивый мир. Давайте поедим, накрасим Виолетту, чтобы она никого не испугала своим видом, и пойдём на шоппинг! — сказала радостно Алессия. 

— Алессия! — воскликнула Кармела. 

— Что не так? Ну если она реально выглядит сейчас ужасно! — сказала Алессия, пожимая плечами. 

Я посмеялась. Первый смех за всё время. 

— Не нужно, Кар. Она ведь права. Я сейчас совершенно не сладость, — успокоила я Кармелу. 

— Вот! Она сама всё понимает, — сказала Алессия. 

Через время я помылась, они сделали мне макияж. Дорогая косметика сделала своё дело на сто баллов. Я смотрела на своё исхудавшее тело в зеркале. Моё лицо без эмоций, а на теле — платье. Алессия и Кармела стояли по сторонам от моих плеч. Кармела смотрела с беспокойством, а Алессия — с улыбкой. 

Такие разные, но милые и приятные. Кармела считается мачехой Алессии, хоть она и старше её всего на три года. Они как подружки, и я рада за них. 

Меня вывели из комнаты, и мы пошли есть. Я понимала, что мой желудок сейчас размером с горох, и я не смогу съесть слишком много, но всё равно попытаюсь, чтобы вернуться к прежней Виолетте, а не к скелету. 

— А поехали в ресторан, — сказала Алессия, обгоняя нас и повернувшись к нам лицом. 

— Мне без разницы, — ответила я, пожимая плечами. 

— Я согласна с Алессией, поехали, — улыбнулась Кармела. 

Мы вышли из особняка и пошли по дорожке к воротам, где ждала нас машина — чёрный «Мерседес», а в нём уже сидел водитель. Так же поехала с нами другая машина с охраной. 

Я так отвыкла от этого, что мне аж неудобно стало. 

— А есть сигарета? — спросила я Кармелу. 

Она посмотрела на меня удивлённо, затем попросила водителя дать сигарету, и я наконец-то закурила. Дым наполнил лёгкие, а голова стала чуть кружиться, позволяя мне расслабиться. Приятное ощущение. 

Мы доехали до ресторана и вышли из машины, зашли и сели за столик. 

— Я думаю, что нам всем нужно карпаччо, — сказала Алессия, взяв меню и стала изучать его. 

Я лишь пожала плечами, а Кармела согласилась. 

Позже, когда мы поели, то решили поехать в бутики. Точнее, они решили, я лишь в данный момент пустая оболочка. Мы ходили по дорогим бутикам, выбирали платья.  Я чувствовала себя не в своей тарелки. Отстраненность. Но почему-то все равно шла и через силу показывали улыбку, когда нужно было.

— А почему только платья? — спросила я, смотря на красное и длинное элегантное платье с блёстками, декольте и разрезом до бедра. 

— А у нас же через две недели будет мероприятие, — ответила Алессия с улыбкой, выбирая себе мятное платье. 

— Вот ты веселишься, а я как хозяйка устану, — сказала Кармела и посмеялась. 

— Что за мероприятие? — поинтересовалась я, поднимая бровь. 

— День рождения, — ответила Алессия. — Кармелы. 

Я удивлённо посмотрела на Кармелу, а она на меня с улыбкой. 

— Мне будет двадцать шесть, как и тебе, — она поправила свои волосы. 

— Тебе что-то дарить нужно? — спросила напрямую я. 

— Нет, то что ты встала с кровати — это уже как подарок, Ветта, — ответила она. 

Затем мы выбрали себе по платью. Кармела взяла коктейльное, которое подчёркивало её фигуру. Алессия — мятное, как и хотела. А я — красное, то самое с блёстками. Мы поехали обратно в особняк. 

— Только вот было бы отлично, если бы отец не пригласил эту суку Адриану, — сказала раздражённо Алессия. 

Я моментально посмотрела на неё, а Кармела щипнула Алессию, та вскрикнула и потерла больное местечко. 

— Больно же! — сказала Алессия. 

— Сейчас будет ещё больнее, — ответила Кармела. 

— Адриана будет на празднике? — спросила я. 

Кармела сжала губы, а Алессия посмотрела на меня. И кажется, что только сейчас она поняла, что сказала. Она быстро отвернулась к окну. 

— Будет, — ответила Кармела. 

— Но я думала, что ваша семья совершенно никак не контактирует с ней, — удивлённо ответила я. 

— Наша — да. Но не Скалли, — со вздохом посмотрела на меня она. 

— То есть... — я замолчала. 

— Энтони будет тоже. И она идёт с ним как его спутница, — сказала Алессия, поворачиваясь обратно к нам. 

Слова Алессии вонзились в меня, как раскалённый клинок, и весь мой ступор разом испарился. Кровь ударила в виски, сердце рванулось вперёд — предательски, яростно, срываясь с цепи. 

Он будет там. И она. Адриана. Та самая, что когда-то получила по лицу за свою наглость. Вспыхнуло что-то дикое и колючее в груди — не просто злость, нет. Азарт. Внезапный, жгучий, как глоток крепкого виски. 

Я почувствовала, как пальцы сами сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, но боль была приятной — ясной, настоящей. Впервые за эти недели я чувствовала что-то, кроме пустоты. 

Он будет там. 

И даже сквозь ярость к Адриане пробрался тот самый, знакомый трепет. Опасность. Напряжение. Воспоминание о его взгляде, тяжёлом и насмешливом, о том, как он говорил со мной — будто знал все мои тайны. А ещё... 

Я живая. 

Вот что пугало больше всего. Потому что минуту назад мне было всё равно, а теперь — нет. Тело вспомнило адреналин, разум прояснился, и даже скорбь на секунду отступила. 

— Виолетта? — Кармела нахмурилась, изучая моё лицо. 

Я медленно выдохнула и разжала пальцы. 

— Интересно, — сказала я тихо, — вспомнит ли Адриана вазу? 

Губы сами растянулись в улыбке. Не доброй. Не вежливой. Настоящей. 

Я отвернулась к окну и смотрела на местность, которая медленно, как мёд, проплывала мимо нас. А в душе сейчас — трепет. Я снова увижу Энтони.