Глава 14

Стоит объявить человека вечным,

как в него тут же влепят заряд свинца.

Геннадий Прашкевич

– Я должен показать тебе кое-что, Ева, – голова священника заглянула в дверной проем церковной кухни.

Занималась я тогда тем, что нарезала овощи для салата. Хотелось хоть чем-то облегчить быт человека, приютившего нас. Приготовить домашний обед, помыть посуду, прибраться в жилой части церкви.

– Да, конечно. Закончу тут и...

– Нет, – отец Луций был непреклонен. – Я должен показать тебе это сейчас. Потом могу не решиться.

Я уж было подумала, что же такого интересного может рассказать мне испанский священник, если это не касалось библейских текстов... а потом до меня дошло, что я сама одна из героев Ветхого завета.

– Это... касается меня и Адама? – решила уточнить я, на что получила утвердительный кивок.

Ну, конечно. Мы ведь и так осмелились отправиться на другой континент ради того, чтобы узнать о себе больше. Чтобы узнать, как противостоять проклятью, как делить свою голову со змеем-искусителем, который так и норовит прикончить меня. Чего только стоило ночное приключение с участием выломанной двери и карниза?..

Вытерла дрожащие руки об полотенце и отправилась следом за священником по коридору, теряясь в догадках, какую же леденящую душу информацию получу на этот раз? Предположений у меня было много. Даже очень.

Комната, в которую привел меня отец Луций, судя по всему, оказалась кабинетом. Светлым, со старинной мебелью и...

– Это моя коллекция, – с ноткой гордости сообщил священник, когда мы оба замерли напротив книжного шкафа. – Еще мой дед начал собирать эти дневники по всему миру в паломничестве. Дело продолжил отец, а теперь настала и моя очередь пополнить библиотеку церкви Святого Себастьяна на несколько экземпляров.

Слово «дневники» я расслышала, но все равно оставалась в неведении.

– Что это? – палец мой скользнул сначала по бумажным корешкам, затем дальше, по корешкам кожаным, твердым, и завершался ряд совсем современными, выполненными под книгу.

– Возьми любой и читай. Только во вторую очередь они – собственность церкви. В первую – твои.

– Что?

Перевела недоумевающий взгляд сначала на доброе и сосредоточенное лицо пожилого мужчины, потом снова на корешки. Любопытство, наконец-то, взяло верх над страхом правды, и я вынула один из дневников в конце полки. Открыла.

На первой же странице меня встретил изящный женский бисерный почерк.

«10 мая, 1857 года.

Никогда бы я не начала писать эти глупые девчачьи дневники. Это всегда казалось мне пустой тратой времени, и даже отец говорит мне, что лучше бы я поупражнялась в игре на фортепиано. Хотя ему выгодно заставлять меня играть Вивальди сутками напролет до боли в пальцах. Выдал за музыканта, у которого карманы от монет по полу тащатся, значит, и я должна быть под стать ему? Как же несправедливо, отец! Но нет, он и слушать меня не хочет».

С замиранием сердца я перелистывала стенания и жалобы барышни на свою жизнь, отца-тирана и влюбленных женихов, ни один из которых рожей не вышел. Пока не наткнулась на череду записей, благодаря которым раскрыла предназначение вещи в своих руках.

«24 октября, 1857 года.

О Господь Всевышний, молю тебя лишь об одном: дай же мне возможность хоть на минутку, хоть на мгновение снова встретиться с тем мужчиной, глаза и улыбку которого, клянусь, буду помнить всю свою жизнь и все жизни свои последующие. Его глаза как два глубоких океана, манящие в свои прохладные глубины, а я и выныривать не хотела. Я хотела бы тонуть в них вечность, вечность прожила бы так, не вдохнув воздуха в легкие. Но как же постыдно я сбежала! Как же сильно испугалась своих внезапно нахлынувших чувств! Чувств к бедняку, к бродяге! О Господь, я отслужу воскресную мессу завтра с особым благоговением пред тобой, а всю ночь пред ней проведу в молитвах. Дай же, дай же мне возможность увидеть его! Или я умру».

«25 октября 1857 года.

Господи, это произошло! Молитвы мои тобою были услышаны и встреча с ним состоялась. Сердце мое стремится выпрыгнуть из груди до сих пор, а ноги едва держат. Я пришла в тот же переулок, в котором встретила его накануне, и он будто ждал меня там, все такой же прекрасный как черные розы в нашем саду. Отцу эти розы никогда не нравились, я же всегда восхищалась оными. Мужчина представился Адамом Калвером, но когда я назвала ему свое имя, он ответил, что Ева Мэллори для него птица слишком высокого полета. И ушел. Я готова была сгореть от стыда. От стыда за собственный благородный род! За что мне такое проклятье, Господи?!»

– Ева Мэллори... – задумчиво протянула я, впитывая в себя каждый произнесенный звук. – Неужели?..

Священник молчал. Да и вопрос, сорвавшийся с моих губ, был скорее риторический.

Тогда быстро перелистнула страницы дневника, открыв его на самой последней. Сознавала ли я, что могу там прочесть? Да. И от этого меня бросило в жар, но прочесть все-таки решила.

«1 июня 1858 года.

Он зовет меня. Он пожирает меня изнутри. Он обвивается кольцом вокруг моей души и чавкает моими внутренностями. Он есть чудовище, он есть грех, он есть смерть. Его шипение заглушает все остальные звуки, даже стук сердца. Двери закрываются, но он проходит сквозь них. Сегодня мы с Адамом сбежим из этого города. Сегодня я крепко возьму его за руку, и тепло его рук защитит меня от нападок диавола. Каждая частичка моего тела принадлежит тебе... Адам Калвер...»

– ...и она... то есть я... взяла его руку, думая, что это защитит ее... то есть меня... от змея-искусителя? – прошептала я. – Как же долго они... то есть мы... держались, не зная о том, кто мы есть...

– Были случаи, когда вы продержались и того дольше, – ободрил отец Луций. Только вот голос его не звучал столь ободряюще.

Захлопнула дневник Мэллори и поставила его на место. Взяла другой, из более старых, но на первой странице – иероглифы. Китайские. Выведенные с изящностью каллиграфа.

– Это?..

– Ева Лю. Проживала в империи Цин. Известная своей красотой и благонравием, завоевала сердце четвертого сына императора Канси – принца Иньчжэна. Иньчжэн впоследствии стал императором Юнчжэном, а Ева Лю – его любимой женой. Прости, что говорю о тебе в третьем лице...

– Ничего-ничего, продолжайте.

– Когда тебя застали мертвой на руках Адама Фэна – портного, вычеркнули твое имя из родословной.

– Почему?

– Потому что Юнчжэн читал твой дневник, в котором Адам, с твоих слов, уподоблен Богу.

– Плохо быть мною, – грустно улыбнулась я.

Погладив поблекшие страницы, исписанные черной китайской тушью, поставила дневник на место. Очередной выбрала опять-таки наугад, но из тех, что поновее.

– А это?

– Ева Вешнева. Твое перерождение в России.

Поставила на место.

– А это?

– Ева Юнассон. Норвегия.

– Это?

– Ева Бендик. Украина.

– А вот это?

– Ева Танабэ. Япония.

– Как же это... страшно... И если я начну писать свой дневник, он тоже окажется на этих полках? И следующей мне вы будете спокойно отвечать «А это Ева Эванс. Америка»? Всё равно, что коллекционировать... трупы.

– Успокойся, моя дорогая, – священник протянул ко мне руки, но я откинула их и сделала два шага назад. – Если бы мы их не собирали, то не сложилась бы полная картина...

– И что вам это дало?! – сама от себя не ожидая, сорвалась на крик. – Вы же так и не нашли способ снять проклятье!

– Да разве ж можем мы, рабы божьи, тягаться с Господом?..

– Но этот зоопарк... весь этот...зоопарк... –схватилась за голову, а из глаз непроизвольно брызнули слезы, – ...этот зоопарк... зоопарк меня. От отвратителен! Отвратителен!

– Ева! Куда же ты?!

Но я уже выскочила из кабинета, бросилась к гостевой комнате, которую мне выделили для проживания, упала на кровать и зарыдала навзрыд. Как из меня могли сделать такое посмешище? Коллекционировать мои мысли, чувства, всю меня как какие-то марки или монеты.

Успокоилась в тот день только к вечеру, от ужина отказалась и даже Адама в комнату не пустила, хотя безумно хотелось видеть его лицо. На отца Луция затаила ужасную обиду.

А ведь я все-таки начала вестисвой дневник.