Глава 6

Фотография останавливает течение жизни,

поэтому каждое фото есть флирт со смертью.

Джон Берджер

В тот день я объявилась на пороге дома Адама с пышным зеленым растением в горшке. Я считала, что оно непременно оживит интерьер. Серый, сырой, мертвый интерьер, который явно нуждался в солнечном свете и чем-то более живом. Более живом, чем хозяин этого дома.

Оставив сумку в прихожей, прошла в центральный зал.

Инвентарь для уборки был вновь оставлен у подножья лестницы. Подняв голову вверх, обнаружила, что громоздкая люстра уже вымыта и хрустальные висюльки на ней теперь поблескивали в слабом дневном свете, который проникал через щели между шторами из окон второго этажа. Зрелище завораживало, и еще с минуту я провела, любуясь бликами хрусталя и редкими солнечными зайчиками на ступенях лестницы. Все-таки этот особняк еще можно было воскресить. И я решила сделать это, сколько бы времени мне ни потребовалось.

Задумавшись, даже не заметила, как Адам появился на лестнице. Встретившись с ним взглядом, вздрогнула и чудом не выронила растение из рук.

– Привет, – широко улыбнулась ему, а он улыбнулся мне в ответ краешком губ. Тем не менее, для меня эта улыбка служила знаком того, что он делится со мной собой.

А я в тот день принарядилась. Вечерний разговор вдохновил меня и мотивировал встать пораньше и без спешки как следует привести себя в порядок. Стильный пучок на затылке, кокетливые локоны по бокам, милое белое платьице под пальто.

– Ты будто на званый ужин собралась, – подметил парень, окинув мой прикид изучающим взглядом. – Как же собираешься работать?

– Одно другому не мешает, – парировала я.

– А это что?

Он указал на горшок с растением, и я только тогда почувствовала его тяжесть. Наскоро сориентировавшись, поставила зелень на тумбочку возле дверей в гостиную.

– Это... филодендрон, кажется.

Адам вопросительно изогнул бровь.

– Я подумала, что с ним в доме станет уютнее.

– Он погибнет здесь, – спокойно ответил парень и по спине моей пробежали мурашки от его интонации.

– Если за ним ухаживать, поливать, протирать листья...

– Ты такая непосредственная. Однако... я предупредил.

Хозяин особняка повернулся ко мне спиной и, уже поднимаясь, вещал:

– Первый этаж в твоем распоряжении. Спущусь чуть позже и, возможно, составлю тебе компанию.

Тут он остановился, обернулся, и взгляд его на тот мент вполне был в состоянии пробурить меня насквозь. Снова мешанина чувств со страхом и отчаянием на переднем плане.

– Если... – произнес он хрипловатым голосом. Как мертвец, если бы они умели говорить, – ...если ты не против.

– Не против, – осторожно ответила я, словно готовясь к неизбежному удару.

Где-то на поверхности сознания чувство самосохранения отдавало мне четкие приказания, вроде пятиться, заслонить лицо руками или вообще убежать прочь отсюда. Но в глубине теплилось отважное чувство любви и сопереживания этому человеку. Броситься бы в тот момент на лестницу, стиснуть Адама в объятиях и зарыдать у него на плече, забирая себе всю эту боль, всё отчаяние, все те чувства, которые он не может самостоятельно выплеснуть на поверхность.

Из омута подобных мыслей я вынырнула тогда, когда осталась одна.

Но первые дни нашей духовной близости и должны были вызывать во мне такие чувства и мысли. Мы еще не казались друг другу частями одного целого. Мир наш еще не был един.

Я взяла в руки ведро, швабру и тряпки. Сегодня собиралась разобраться с гостиной. Все-таки это место в любом доме должно быть самым чистым, теплым и уютным. Гостиную этого дома, да и весь первый этаж, вполне можно было использовать для съемок фильмов ужасов. Но только не после того как я везде наведу порядок!

Довольно утомительно будет описывать весь процесс уборки вновь. Он мало чем отличался от уборки прихожей. Перейду сразу к небольшому своему открытию, которое дало мне больше вопросов, чем ответов. Собственно, как и все остальное, связанное с Адамом Гербертом.

Открытие это ожидало своего часа, лежа под журнальным столиком и было ничем иным как фотоальбомом. Толстым, качественным, дорогим, но старым и пыльным.

Я тут же уселась на протертый уже диван со своей находкой и, недолго колебавшись, открыла первую страницу.

С самой первой фотографии на меня смотрели трое людей: статный высокий мужчина в очках, миниатюрная черноволосая женщина в ярко-красном платье и маленький мальчик с модной стрижкой. Оба родителя улыбались, обхватив плечи сына руками, а лицо мальчика не отражало ни единой эмоции. Он присутствовал и одновременно отсутствовал на этой фотографии. Надпись тонким женским почерком на обороте гласила: «Гонконг, 14 сентября 2001 год».

На второй фотографии тот же маленький мальчик со скучающим видом стоял на фоне колеса обозрения. Должно быть, там же, в Гонконге.

Уже признав в ребенке Адама, я с опаской поглядела на дверь гостиной, а далее принялась удовлетворять накопившееся любопытство, жадно листая страницу за страницей. Некоторые особенно интересные фотографии я доставала из прозрачных кармашков и переворачивала. И позади каждой все тем же почерком были подписаны место и дата, или же событие и дата.

Создавалось ощущение, будто на каждой фотографии дистанция между Адамом и его родителями все сильнее и сильнее увеличивается. Тем не менее, лица мужчины и женщины всегда светились искренними улыбками.

Начиная с две тысячи четвертого года, пошли фотографии, сделанные исключительно в церкви.

Вот Адам стоит в паре шагов от священника в черной рясе. Мужчина по-отечески улыбается в камеру, а на лице мальчика все то же отсутствующее выражение.

Еще через несколько страниц меня привлекла фотография мальчишеского церковного хора. Среди одинаковых на лицо детей, лицо Адама особенно ярко выделялось. Именно на этой фотографии оно показалось мне уже значительно осунувшимся. Как будто тогда он стал тем самым Адамом, которого я знаю сейчас. Как будто кто-то взял и нажал на кнопку, превратив милого розовощекого мальчишку в бледного и нескладного подростка. Глаза его смотрели в папку с нотами, но мысли были уже далеко от этой церкви, и от родителей, и от священника.

Я долго разглядывала эту фотографию. Мне казалось, что стена между мной и настоящим Адамом разрушается, медленно, по кирпичикам, пока я впитываю в себя тайны его детства и юношества. Так странно видеть человека моложе, чем он есть сейчас. Как будто на пленку был пойман не просто момент, а частичка юной души. Как будто эта частичка теперь вечно будет заключена в этом старом фотоальбоме, никак не напоминая о себе.

– Развлекаешься?

Парень возник передо мной опять настолько неожиданно, что я выронила фотографию из рук.

– Я знал, что ты найдешь его, – расслабленно заявил Адам, засунув руки в карманы.

Мне все равно стало неловко, и я поспешно захлопнула альбом.

– Ты пел в церковном хоре? – все-таки не удержалась.

Адам поджал подбородок и перевел взгляд на потолок. Казалось, он копается в своих чувствах и воспоминаниях, чтобы и на вопрос ответить, и не сообщить при этом того, что мне не нужно было знать.

– Предположим, – наконец, протянул он. – Но ты же хотела задать вопрос по поводу чего-то более конкретного?

– Хотела бы, но ты мне вряд ли ответишь.

– В свое время я отвечу на все твои вопросы. Можешь их записывать.

Кинув на него взгляд, я заметила, что парень ухмыляется. Видимо, ему всегда доставляло удовольствие поддразнивать меня.

– Кстати, я уже вызвал тебе такси. Деньги за вчерашний и сегодняшний день на тумбочке.

– Что? Уже?..

Я достала смартфон из кармана и от досады прикусила губу. Прошло уже три с половиной часа. Время за уборкой летело незаметно, а все, что я успела узнать об Адаме в этот день, ограничилось фотоальбомом. Но разве мы не стали ближе благодаря ему? Хоть немного? Хоть чуть-чуть?