Глава 10. Похороны Доры.

  Похороны прошли так, как обычно проходят похороны. Собралась почти вся школа, вместе с родителями. Все без конца шептались и переглядывались. Новые и новые версии убийства, или суицида, как предположил один мужчина, витали в воздухе. А бледное мертвое лицо Доры, по-своему прекрасной в белом платье, (об этом подумал сам убийца, который тоже участвовал в процессе) заставляло вспомнить о собственном ребенке или себе. Все без исключения благодарили всевышнего за то, что не они и не их родственники сейчас лежат в чёрном лакированном гробу.

Как ни крути, только её родителям в данный момент было наплевать на убийцу. Сейчас — именно так, а после — проклинать преступника за его рождение снова и снова. Дора, милая бедная Дора заботила их на похоронах. Удобно ли ей? Одобрила бы она это платье? Как ей в другом мире? Превозмогая обмороки и желание самими лечь в гроб заместо дочери, они пытались сделать всё лучшим образом.

И правда, что бы сказала Дора, если б знала, что сам Фотограф подходил прощаться с ней? Послала бы к черту? Пожелала бы удачи его будущим жертвам?... Но её холодные губы оставались неподвижными.

— Вот кому действительно хорошо, — директор мрачно посмотрел на труп, слёзы на его щеках медленно стекали вниз, — В каком-то смысле. Она в лучшем мире. Вечный покой. А нам остаётся этот прогнивший и полный греха мир.

Он достал носовой платок и вытер раскрасневшийся нос.

— Ты веришь в бога, дорогой? — Кобра приобняла его за плечо, так же внимательно рассматривая лицо умершей.

— Нет. Но я верю в ад и рай. Всем нам дорога в ад, в конце концов. Исключение — мученики и неразумные дети. Дома всё хорошо? — он переключил взгляд на Кобру.

— Да. Никто больше не проникнет туда и не узнает то, что знать не положено. Но то, что мы делаем, не совсем правильно. Ты так не считаешь? Это... Бывает сложно смотреть на страдания.

— Ты знаешь, что больше мы ничего не сможем придумать. Ей так спокойнее. Нам стоило больших трудов сохранять это в секрете, но информация все равно просочилась. И Рик... Он не просто так рвался в дом. Он что-то знает. Хотя я понятия не имею зачем это ему.

— Естественно, не просто так, — цокнула женщина, — Безумие тянется к безумию, как бы жестоко это не звучало. Видел бы ты его глаза, когда этот подонок...

— О, я видел. Но до нашего безумия ему далеко. У него-то оно правильное, а у нас...

— Хочешь сказать, безумие бывает правильным и неправильным? Не смеши.

Ему стало нехорошо. Вся эта чехарда отрицательно влияет на здоровье.  Пара сошлась во мнении, что пора домой.

***Из всей троицы хуже всех было Эмме. По внешнему виду её запросто можно было принять за покойника. Она стояла дальше всех от Доры. Как статуя, не двигалась, еле дышала. Ей казалось, что её тело превратилось в мрамор, а попытки пошевелиться не увенчались успехом.

Но никто из ребят не плакал, то ли от ужаса, то ли от страха, а, может, и от чего ещё.

Мэри держала за руку Эмму и сжимала настолько сильно, что той должно было быть больно, но девушка ничего не чувствовала. Вообще, Мэри больше боялась за подругу, чем за что либо ещё. Перед её глазами так и мелькали обмороки Эммы.

Своим приходом Билл пробудил обеих от ступора. Он искал родителей Алана и Рика. "Доре уже ничем не помочь, а вот Алану и Элис ещё можно", — так он говорил.

— Рик всё ещё не отвечает, но мистер и миссис Грей здесь. Можно спросить их сейчас, не думаю, что они откроют нам дверь вечером, — его глаза выглядели стеклянными, но держался он молодцом.

Эмма вздрогнула, и девушки вместе странно посмотрели на парня. Его стойкости можно позавидовать.

— Им будет больно, Билл. Похороны... Алан... И ты хочешь их допрашивать именно сейчас? Ты ненормальный, — прошептала Мэри. Она убрала руку с подруги — на коже той остались красные следы от её ногтей.

— Да поймите наконец! Чем дольше мы тянем, тем меньше шансов увидеть живыми Алана и Элис. Да, им будет больно. Будет. Но не настолько, если найдут труп сына. Хладнокровие равняется успех. Так вы со мной?

— Катись к черту, Билл, — отвернулась блондинка. Она была уверена, что взрослые навяляют ему по полной. И по делом. Возомнил себя великим сыщиком...

— Хорошо же выпомогаете друзьям, — плюнул он и устремился к родителям Алана.

— Придурок, — бросила в след Мэри, — эй, Эмма, — толкнула она её, — смотри — мистер Фолвук! Он... Что он делает?

Испуганный голос Мэри напряг девушку. Уже только от него её тело превратилось из статуи в тесто. Силы её покинули, и Эмма поползла вниз. Благо, Мэри её удержала.

А то, что делал мистер Фолвук, библиотекарь, было странным. Особенно для Мэри, которой каждую ночь снились всякие кошмары. Мужчина стоял ближе к гробу, но никто не обращал на него внимание. Да и сам он был в черном неприметном лёгком плаще. Загнув руку в неудобной позе, он фотографировал Дору на телефон. Видно было только "верхнюю часть" телефона с глазком камеры, остальная часть прикрыта тканью плаща. Сделав своё дело, он нервно посмотрел по сторонам, вытер рукой лоб и продолжил стоять, как ни в чем не бывало.

— Ну, что он там делает? — пискнула Эмма. Она не хотела смотреть, она просто зажмурила глаза. На сегодня хватит с неё страшного — решила девушка. Но любопытство брало вверх, как при просмотре ужастиков: ты знаешь, что потом не уснёшь, но смотришь.

— Он фотографирует Дору... Он фотографирует Дору! Где Билл, чертов придурок? Что нам делать-то? — блондинка совсем растерялась.

— Я сейчас не выдержу. Мэри, сделай что-нибудь! — захныкала Эмма.

Каждая из девушек перекладывала лидерство. Одна — на подругу, другая — на парня.

А вот и Билл. Он был чем-то обижен, уязвлен, так сказать. Наверное, красным отпечатком руки на своей щеке.

— Билл! Иди сюда, — шикнула ему Мэри, привлекая внимание маханием руки.

Подростки решили не идти напролом, а проследить за пожилым мужчиной после похорон. Эмме эта идея не совсем понравилась, но Мэри заметно успокоилась — ответственность переложена на парня.

Но совершить намеренное у ребят не получилось. Эмму и Мэри забрали родители, а Биллу, так как его бабушка и знать не знала ни про какие похороны, то, соответственно, предоставлялась полная свобода. Но не в этот раз. Бабушка позвонила и попросила срочно идти домой.

Прощаясь, друзья договорились обзвонить все номера, которые они нашли в директорской на столе.

***Мэри взяла на себя львиную долю номеров, так как на Эмму полагаться — та ещё авантюра, а у Билла, оказалось, пропали бабушкины вещи и сейчас парень её успокаивает. Старуха всё пророчит, что в один прекрасный день из их жилища вынесут всё до последней серебряной вилки, той самой, что осталась от прабабки. Так же в смс Билл предполагал, что девяностолетняя  родственница просто забыла, где лежат эти самые вещи, (а такое уже случалось) но и не отбрасывал вариант кражи.

Блондинка решила поговорить с ним в школе. А сейчас, находясь в собственном доме, она заварила мятный чай, приметив, что от запаса сушеного растения почти ничего не осталось, капнула немного валерьянки и уселась на своём любимом розовом кресле, прихватив с собой телефон и блокнот с ручкой.

Отец говорил, что всегда надо быть сильным, в крайнем случае — хотя бы казаться им. Но никогда, никогда — не показывать себя слабым, иначе окружающие люди раздавят тебя, и ты уже не будешь ни сильным, ни слабым — опустишься на самое дно, откуда никто не сможет вытащить. Мэри старалась следовать этим словам. К отцам стоит прислушиваться, особенно, если отцы — добившиеся высот бизнесмены.

Ну, что ж, поехали. Вот и первый номер. По правде, Мэри не знала что и как говорить, чтобы узнать хоть каплю полезной информации.

— Алло. Здравствуйте. Мне необходимо с вами поговорить. Я от Ричарда Стоуна, если вы не помните, он директор старшей школы...

— Кто вы? Я вас не знаю. Что вам надо? — это был грубый мужской голос, весьма раздражённый.

— Не важно, кто я, главное, что я от Ричарда. Ну, вы будете мне помогать?

В ответ — завершение вызова. Она ничуть не удивилась и набрала следующий. В блокноте напротив цифр поставила прочерк.

— Алло. Я знаю что вы сделали! Ричард во всем сознался. Лучше ничего не таить, я вас уверяю, или я, или полиция.

Трубку бросили почти мгновенно. Снова прочерк. Блондинка раздосадованно скривила губы. В голове мелькнула мысль, что пользы от неё никакой не будет. Надо было оставить номера Биллу, завтра бы парень всех обзвонил.

— Здравствуйте, вы меня не знаете, но Ричард забыл у вас кое-какую вещь. Просит вернуть.

— Но он даже не был у меня дома и в машине, — сообщил женский голос, странно растягивающий слова, выходило что-то вроде "бы-ыл" и "ма-а-шине", — честно, совсем не понимаю. А почему он сам не свяжется со мной?

— Он заболел и не может разговаривать, — уверенно отчеканила та.

— Боже! Чай с медом и те зелёные пастилки от кашля! Срочно, и передай лично от меня здоровья... — голос взволнованно затараторил.

— Да, да, уже заварили и передали. А кто вы, если не секрет? Я его дальняя родственница, вот на днях приехала погостить.

— Хм, а меня они погостить не пускают, — обиженно протянул голос, — да я вообще не помню, что бы они кого-то пускали. Тебе повезло. Вот нет, и нет. Один раз даже нагрубил... А я его подруга. Кстати, его жена скоро вернет деньги? Крайний срок — сегодня. Напомни!

— Большая сумма? — поинтересовалась Мэри.

— Две тысячи всего. Ой, меня зовут... Я побежала!

Пометка — две тысячи. А потом прочерк, прочерк, прочерк... Ей уже поднадоело это занятие, от мяты клонило ко сну. Но номеров ещё достаточно. Девушка набрала номер, обведенный красным, и приятный женский голос произнёс:

— Здравствуйте, городская психиатрическая лечебница слушает. Чем можем быть полезны?

*** Её морозило. Так, как будто она заболела. Всё тело ныло, каждая косточка... Ноги и руки затекали благодаря неподвижной постоянной позе. Иногда её икры словно пронзали маленькие иголочки, а иногда она думала, что ноги, в особенности пальцы, отмерают. Элис просто не чувствовала их. Девушка представляла, как конечности чернеют, становятся мягкими, как черви поедают плоть... Но пошевелив, уверялась, что органы пока функционируют и никакие паразиты её не едят. Пальцы рук воспалились и припухли. Веревка, которую девушка пытается разрезать с помощью камня, остаётся крепкой и толстой. Лишь немного, ничтожно мало распилилось. Это все равно, что раскрошить один кирпич из пятидесяти, которые при этом склеены меж собой глиной и составляют стенку. Голод, бессонница и боль истощали все силы. Фотограф кормил их жалкими крошками, рассщитанными только на поддержание жизни.

Уныние и осознание поражения, жалость к себе словно те призрачные черви на ногах копошились и внутри. Собственная слабость злила девушку поначалу. Но сейчас она смирилась. Слишком слабая, слишком истощенная.

А прибытие Алана, который в таких же условиях сидел напротив неё, вовсе не воодушевляло. Напротив, она теперь была уверена, что вся группа, работавшая на проекте про посмертные фотографии викторианской эпохи, переместится сначала сюда, а затем на фотографии. Теперь они стали проектом Фотографа.

Ей казалось, что Алану тяжелее, чем ей. Она видела ужас в его глазах, не затухающий ни на секунду. Более того, девушка догадывалась, что Алан, не она, умрёт первым. Ранки на её лице ещё не зажили, а красками Фотограф больше не пользовался. Лицо парня было, хоть и мокрым от пота, но здоровым. Без единой царапины. Бешено крутящиеся туда-сюда глаза стали бы главной помехой для создания фотографии. Но уж этот изъян Фотограф без проблем уберет — сомнений нет. Ещё Элис понимала, что его мычания и рев, животные, не человеческие, выводили убийцу из себя. Она же молчала — не было сил и смысла.

Но вот Алан затих, послышался скрип открывания тежелой двери — значит пришёл их мучитель.

Через несколько секунд она почувствовала шершавую поверхность перчаток на своих щеках — и снова по телу прошла волна мурашек. К такому приветствию привыкнуть нельзя.

Затем Фотограф направился к столу. Медленные шаги отдавались эхом в тишине. Шлёп, шлёп, шлёп — словно особые часы отсчитывали последние минуты их жизни. Он что-то опять чертил на бумаге.

Он повернулся и показал работу зрителям:

"У меня поменялись планы. Вы проживете немного дольше положенного. Я решил сделать общее фото, а для него мне нужны все модели. Искренне ваш, Фотограф."