Глава 31

После экзамена по обществознанию, мы с Машей сидели в сквере возле дома. Она грызла зеленое яблоко, а я шелушила орешки. Мимо пробежали детишки, с шумом и смехом. Они что-то радостно кричали о наступившем лете. Маша выглядела свежо. Ее длинные темно-русые волосы были собраны в простую косу, обхваченную тонкой золотой резинкой, напоминающей бант. Белая рубашка с коротким рукавом и черные брюки в сочетании с черными туфлями на мизерном каблуке придавали ей сходства с учительницей.

Я была одета примерно так же, только вместо брюк на мне была темно-коричневая юбка до колен и мокасины. Светлые волосы, убранные в аккуратную шишку и зафиксированные лаком, не расползлись.

— Родители узнали о беременности, — сообщила она и откусила от яблока.

Я удивленно посмотрела на подругу.

— Как это произошло? Как ты начала разговор?

— Я ничего не начинала. Ты мне скинула сообщение вчера, написала слово «беременная». Я в этот момент спала, а мама рядом была. Ну и... — Маша пожала плечами. — Прочитала.

Я поперхнулась.

— Маш, прости, я не догадалась, что кто-то может заглянуть в твой телефон! Иначе бы не стала писать об этом, — вина пронзила меня болезненной иглой.

— Все нормально, расслабься. Даже хорошо, что так получилось. Потому что мне не пришлось оправдываться или самой затевать диалог. О серьезных вещах всегда трудно заговорить первой. А так, мама дождалась, пока я проснусь, села на кровать и спросила, правда ли то, что «написала Женя», — Маша выбросила огрызок в урну. — Я сказала, что да.

У меня голова пошла кругом. Орешки больше не лезли в мое горло, а хотели вырваться наружу. Желудок сжался в узел. Я взяла Машку за руку.

— Марусь, ты точно на меня не сердишься? Мне очень жаль, что я вмешалась...

Она сверкнула белоснежными, идеально ровными зубами.

— Честное-пречестное. Нисколько не обижаюсь. Это был бы сложнейший разговор в моей жизни. Но он знатно упростился. Ты бы видела маму, она не разозлилась, не кричала, но ее лицо стало пасмурным. Именно такое слово приходит на ум. Когда, знаешь, на солнце наползают тучи серые со всех сторон, и в миг все вокруг темнеет. Вот такие же тучи на ее лицо наползли. Но мама сохранила самообладание и сказала, что раз так, то нужно обдумать мое дальнейшее будущее и поставить в известность маму Ивана. А с папой она сказала, что сама поговорит.

— У тебя такая мудрая мама, Маш.

— Да, это точно. Еще Дима не знает. Но, думаю, моя беременность — подарок для всех, в нашей ситуации. Иван не приходит в себя и неизвестно, придет ли. И ребенок — это как якорь, напоминающий об Иване. Мои родители как бы компенсируют появлением ребенка трагедию с Иваном.

Я внимательно посмотрела на Машу. Раньше она разговаривала легко и непринужденно, веселилась, хамила, хохотала откровенно, не стесняясь. Теперь же я вижу перед собой не по годам умную девушку, повзрослевшую и готовую стать мамой. Как человек может измениться в лучшую сторону при негативных обстоятельствах? Это говорит о внутреннем стержне и силе человека, который не сдался перед трудностями, а возвысился и научился смотреть на них сверху.

— Теперь ты расскажи о своем парне. Который не просит у тебя номер, — лукаво улыбнулась Маша, подтолкнув меня плечом.

— Да нечего особо рассказывать, Маш. То, что между нами — это исключение, чем правило.

Машка закипела, как чайник, только что пар из ушей не валил:

— Ах ты, тихушница! Такие шашни водит, а лучшей подруге ни слова не говорит! Ну-ка быстро признавайся, что там у вас. «Исключение», говорит, — повторила Машка, усмехнувшись. — А я тут гадай на кофейной гуще от любопытства!

Я заулыбалась. По двору медленно проползла газель, набитая детьми. Поехали куда-нибудь в музей или театр вместе с учительницей.

— Все слишком сложно, чтобы рассказать.

— Так ты начни, а дальше легче будет!

Я пристально посмотрела на подругу. Желание подлиться своими горестями пересилило страх выглядеть сумасшедшей.

— Ты точно не решишь, что я свихнулась?

— Все мы немного двинутые.

Машка похлопала меня по руке.

— Выкладывай.

И я рассказала практически все, кроме обвинений в убийствах от Стаса Щербакова. По мере моего повествования, глаза Маши становились все больше и больше, а под конец стали такими огромными, что я запереживала.

— Машуль, все хорошо? — тронула я подругу за плечо.

— Ага, — неопределенным испуганным голоском пикнула Машка.

— Ну, я закончила. Что скажешь?

Пару минут Маша молчала, глядя на аккуратную пушистую ель, что стояла перед нами. Здесь была еще три таких ели, от которых невозможно было оторвать глаз. От них доносился приятный аромат хвои, напоминающий Новый год и банные процедуры. Наконец Маша повернулась ко мне.

— Это невероятно, — подруга выглядела предельно задумчивой.

— Ты мне веришь?

— Верю, — Машка резко посмотрела на меня глазами, блестящими от норовивших пролиться слез. — Но ведь это означает, что скоро вы расстанетесь! Пусть это настоящее безумие — любовь между девушкой и призраком, но, — она покачала головой. — Но это реальность. А раз Илья не единожды упоминал о том, что ты его «оставишь», что скоро он исчезнет — значит, ваши дни сочтены. Скоро вы попрощаетесь навсегда.

На этой печальной ноте, громко всхлипнув, Машка разрыдалась. По моим щекам тоже заструились слезы. Мы сидели в обнимку, баюкая друг друга.

— Марусь, тебе нельзя плакать, — утешала я.

— Ох, Женька, до чего мы с тобой невезучие в любви. Особенно ты, — Машка завыла еще сильнее.

— Ну-ну, успокойся, дорогая. Не плачь так. Я же никогда не хотела отношений и замуж. Вот и не надо было начинать, — добавила я, разразившись градом слез.

Теперь Машка прижимала меня к себе, укачивая, как ребенка.

— Все-все, не плачь так горько. Ты права. Лучше учись, работай, а там, глядишь, и наладится твоя личная жизнь.

Мы посидели еще немного и разошлись по домам, условившись встретиться послезавтра на этом же месте в одиннадцать часов, чтобы съездить в больницу к Ивану.

Все оставшееся до ночи время я посвятила истории. До экзамена оставалось три дня, а я совсем не чувствовала себя готовой. Мысли плавали, как льдины в океане. Слова мамы о невозможности заплатить за мое обучение, тяжелым камнем лежали на душе. От этого я совсем не чувствовала в себе уверенности. На одно бюджетное место приходилось тридцать человек. По истории нужно получить максимальное количество баллов, чтобы иметь шанс на бесплатное поступление. В удрученном состоянии я легла спать.

Утро следующего дня выдалось пасмурным. Ветер завывал, скрипя кровлями крыш, громыхая балконными настилами. Сломанный шлагбаум, застывший в поднятом положении, раскачивался из стороны в сторону, грозился оторваться и улететь в чье-нибудь окно нашего дома.

Папа завез домой Славку, который в спешке начал собирать спортивную сумку для бассейна. Пока я пыталась сосредоточиться на очередном каверзном вопросе о второй мировой войне, он с истеричными воплями искал свои купальные плавки, проклиная нашу двухкомнатную квартирку, в которой «вечно все теряется».

— Черт! — выпалил брат, терзая вешалку в шкафу, с которой никак не снималась школьная форма.

Я зажмурила уставшие глаза, открыла их снова и, крутанувшись на стуле, развернулась к Славке, выбрасывающему вещи из шкафа.

— Не выражайся мне тут! — сделала я замечание.

Комната пребывала в состоянии, как после тайфуна. Всюду валялись футболки, школьные брюки, рубашки и блузки, коробки из-под обуви, грязные Славкины ботинки, его зимняя шапка и шарф, мой кремовый пуховик и даже бирюзовый лифчик.

— Славка! — возмущенно выпалила я, подхватывая часто своего нижнего белья. — Ты что, залез в мой ящик с бельем?!

— А вот и залез! — вскинулся брат, злорадно сверкая зелеными, как у тигра, глазищами.

— Сдурел?! Я в твои трусы не лезу!

— Мои плавки потерялись! Я переверну все, чтобы их найти, — прорычал брат, дергая за молнию на школьном портфеле.

Внезапно раздался оглушающий треск. Мы уставились на портфель — боковая часть ткани отошла он спинки. Славка швырнул портфель об стену.

— Уродский ранец! День говно, — провыл он, брызгая слюной, и с шумом плюхнулся на пол. В уголках его губ собралась пена.

Я брезгливо поморщилась, пряча свой бюстгальтер, а пуховик и некоторые Славкины вещи заталкивая обратно в шкаф.

— Еще и портфель порвал. Совсем что ли, Слав?

Создалась подозрительная тишина, которая была нарушена громкими рыданиями.

— Как мне без плавок в бассейн идти?! Папа ждет в машине уже пятнадцать минут! Написал сообщение, чтобы я выходил, иначе опоздаем! А мне в чем заниматься? Вонючие трусы!

Я хихикнула и принялась думать, где они могут быть. В комнате их точно нет, поскольку Славка все перевернул вверх дном. Значит надо посмотреть в стиральной машинке. Я бодро зашагала в ванную и вперила взгляд в корзину для грязного белья. Сверху лежали светлые вещи и полотенца, я отодвинула их в стороны и заметила в самом низу что-то темно-синее с зелеными полосками. Дотянулась до вещи и вытянула на поверхность. Ну, здравствуйте, Славкины плавки. Они представляли собой жуткое зрелище. Выглядели, как настоящие нестиранные трусы, которые достали из горы несвежего белья. Запах у них был тот еще.

Я задержала дыхание.

— Слава, — сказала я, войдя в комнату. — Я нашла, но вид у них просто ужас.

Славка подпрыгнул с места, выхватил трусы у меня из рук, закинул в спортивную сумку, дернув за молнию, которая с визгом закрылась.

— Спасибо! — выкрикнул он, убегая в коридор, а оттуда, едва засунув ноги в кроссовки, за дверь.

Я быстро подобрала валяющиеся на полу вещи, развешала их по вешалкам и вернулась к повторению истории. Мама с утра уехала в офис и должна вернуться после шести часов, поэтому я снова осталась одна дома.

— Привет, моя Златовласка, — промурлыкал на ухо сладкий голос, обдав шею теплым дыханием.

Я вздрогнула, метнув взгляд на Илью, расположившегося рядом с моим столом, на кресле.

— Илюша, напугал, — мягко сказала я, улыбаясь.

— Ты больше не сердишься на меня? — его темные глаза светились добротой и нежностью.

— Нет. Я очень скучала по тебе вчера и половину сегодняшнего дня, — искренне сказала я. Переложила ручку из одной руки в другую, я спросила: — Поможешь мне с историей сегодня?

Он одобрительно качнул головой.

— За этим я сюда и пришел.

— Недавно мама сказала, что они с папой не потянут мое обучение на факультете философии, поэтому мне нужно сдать самостоятельно так, чтобы пройти на бюджет. Но это практически невозможно, потому что баллы должны быть очень высокие, — я огорченно вздохнула, потупив взгляд. — Историю мне ни за что не сдать на «отлично». Моих знаний хватит только на тройку.

Илья развернул к себе мою исписанную тетрадь, в которой кроме текста были нарисованы тюльпаны в горшочке, розы и скрипичные ключи. Он улыбнулся, рассматривая мои мини-рисунки.

— Красиво рисуешь, — сказал он, снова обращая на меня внимание.

На душе сразу сделалось тепло от его глаз и голоса. Я потянулась к нему, чтобы поцеловать. Илья прикрыл глаза, когда я максимально близко приблизилась, но почувствовать друг друга мы, как обычно, не смогли. Волна разочарования обдала меня сверху донизу.

Илья открыл глаза и провел призрачной рукой по моим волосам, дотрагиваясь до плеча.

— Я хотел уточнить один момент. Ты узнала правду обо мне, когда ездила на экзамен в мою школу? — он прищурил глаза.

— Да, — кивнула я, вспоминая изумительного парня на фотографии, обладающего множеством наград за победы в олимпиадах.

— Если помнишь, там под фотографией написано о моих заслугах в разных олимпиадах, в том числе по истории. Я ее хорошо знаю. Поэтому, не волнуйся, я помогу тебе.

Я прошептала слова благодарности, и мы приступили к тестам. Илья задавал мне устные вопросы, а я в течение пяти минут должна была дать правильный развернутый ответ. К концу занятия, мои щеки пылали, а голова была тяжелей, чем песок щебня.

Чтобы улучшить самочувствие, я выпила чаю и закусила шоколадкой, которую принес Илья. Сам он от чая отказался.

— Я не нуждаюсь в пище, малыш. А вот тебе необходимо перекусить.

Но Илья не дал мне отдохнуть подольше.

— Не время расслабляться, — проронил он преподавательским тоном, дождавшись, когда я сделаю последний глоток чая.

Мы переместились на пол, бросив под себя старое одеяло, под которым никто не спал много лет, и продолжили заниматься.

Через два часа, моя голова еще больше горела от информации. Переутомление достигло предела — я начала засыпать, сидя на полу. С едва ощутимой помощью Ильи, я перебралась на кровать и провалилась в крепкий сон.

***

Городская больница из бледно-серого кирпича напоминала зловещее заброшенное здание из фильмов-ужасов. На фоне мрачного неба, стянутого чернеющей тучей, она смотрелась особенно жутко. Редкие распустившиеся деревья не придавали территории больницы дружелюбия. Однако внутри, среди светлых стен и единственной улыбчивой девушки, сидящей в регистратуре, я почувствовала себя комфортнее, несмотря на сушащий горло яркий антисептический запах.

Мы надели бахилы и обозначились, что идем в палату к Коршунову Ивану Александровичу. Регистратор уточнила, что наше время ограничено и составляет сорок минут, не больше.

Мы поднялись на третий этаж, в отделение реаниматологии.

— Я так переживаю, — прошептала Маша, цепляясь взглядом за белые стены, почти белую плитку, одиноко стоящие узкие лавки с белыми спинками и ножками, и темно-зелеными сидениями.

В нос бил резкий запах белизны и антисептиков.

Мы подошли к нужной палате и приоткрыли дверь. Я встретилась с взглядом Светланы Артемовны, стоящей у койки Ивана. Потом она посмотрела на Машу и тихо сказала:

— Девочки, рада, что вы приехали.

Мы по очереди зашли в палату. Иван был бледным, с опавшими щеками и проявившимися кругами под глазами. На гипсе правой ноги появились надписи «Ванечка, просыпайся...», «я люблю тебя, сынок», «Ванька, вставай, без тебя тусовки полный отстой».

— Кто написал фразу про тусовки? — недовольно спросила Маша, буравя взглядом сделанную черным маркером корявую надпись.

— Это друзья Вани из университета. Они такие же, как он — учиться не хотят, зато выпить с радостью. Иногда ребята его навещают.

Маша порылась в крошечной белой сумочке с золотистым ремешком и вынула оттуда красный фломастер.

— Можно я напишу кое-что? — обратилась подруга к Светлане Артемовне. — А вы потом прочитаете.

Женщина кивнула:

— Да-да, конечно.

Маша бесшумно подошла к Ивану. Она протянула дрогнувшую руку с красными ноготками и погладила его по волосам. Идеальные бровки изогнулись, уголки рта опустились вниз, но Маша сдержалась, не проронив слезы. Она освободила фломастер от крышки, немного присела и осторожно обхватила гипс. На чистом белом пространстве принялась выводить аккуратные буквы, сложившиеся в три простых слова: «ты станешь папой». В конце надписи, она нарисовала маленькое сердечко и закрасила его внутри.

Закрыв колпачок, Маша отошла подальше, позволяя Светлане Артемовне встать на ее место. Мама Ивана, несколько минут, показавшихся бесконечными, смотрела, не моргая. Затем медленно поднесла руку, прикрывая задрожавшие губы. Слезы заблестели в ее утомленных глазах.

— Маша, — всхлипнула Светлана Артемовна.— Машенька.

Подруга отошла от окна, возле которого стояла, и направилась к Светлане Артемовне. Подойдя ближе, обняла ее.

— Это правда, Машенька? — прошептала женщина, вглядываясь в глаза Игнатьевой, будто искала в них ответы на все волнующие ее вопросы.

Маша взяла ладони Светланы Артемовна в свои руки и сжала их.

— Правда, — шепотом ответила она.

Вдруг кардиомонитор, показывающий размеренный пульс Ивана, температуру тела, давление и электрокардиограмму, начал оглушительно пикать. Сначала сигналы были неспешными, но за секунды они становились все чаще и чаще, и в итоге зашлись в непрерывном, режущем уши, звуке.

Мы испуганно обернулись.

Кожа Ивана приобрела серый, землистый оттенок, черты лица еще сильнее заострились. На лице появилась испарина. По телу прошла судорога. На экране кардиомонитора полоска с пульсом была ровной.

Мы в панике закричали и бросились в коридор, крича о помощи. В нашу сторону тут же побежали врачи и медсестры. Проведя быстрый осмотр, реаниматолог твердо произнес:

— Остановка сердца.

Его руки легли на грудь Ивана, делая какие-то точные движения. Это был массаж сердца. Две медсестры засуетились, одна из них выставила нас из палаты и закрыла дверь.

Светлана Артемовна рыдала, закрыв лицо руками, Машка утешала ее и тоже беззвучно плакала, а я вплотную прижала ухо к двери. Сначала я ничего не слышала, но потом донеслось:

— Дефибриллятор.

Послышался шум.

— Нет пульса две минуты, — я уловила приглушенный голос медсестры.

— Разряд.

Тишина, а после звук, ни с чем несравнимый. Мне показалось, что мое сердце сейчас тоже остановится. Слезы крупными бусинами покатились из глаз.

Рядом со мной возник Илья.

— Что случилось?

— Иван умирает, — захлебываясь произнесла я.

Становилось трудно дышать, голова закружилась, как от нехватки кислорода. В двух метрах от меня мама Ивана и Маша надрывались от слез.

— Нет пульса четыре минуты, — раздался голос медсестры.

Илья выругался, а потом выпалил:

— Не могу на это смотреть.

И прошел в палату сквозь стену.