Глава 28

Письмо! Цветы! Я поспешила в комнату. На столе, рядом с приоткрытым окном, стояла прозрачная ваза с хризантемами белого, бледно-розового и ярко-желтого цветов. Какие же они прекрасные! Я вдохнула едва уловимый аромат. Без обертки, перевязанные джутовой веревкой, цветы придавали столько уюта нашей комнате, в особенности, уголку со столом, окном и книжным шкафом, что мне нестерпимо захотелось взять альбом, карандаш и отразить на бумаге.

И тут между веточек хризантем заметила край крафтового конверта. Боже мой! Осторожно, стараясь не задеть цветы и листья, я потянула за уголок. По центру конверта располагалась надпись «Для Жени». Охваченная приятным теплом, растекающимся по всему телу, я осторожно вскрыла конверт канцелярским ножом и вынула небольшой листок бумаги.

Моя милая златовласая малышка...

Моя Златовласка*)

Поздравляю тебя с выходом на финишную прямую!

Скоро школа навсегда останется позади.

Только экзамены сдадим и станцуем на выпускном:)

Хочу извиниться за свое резкое исчезновение из дендрария. Я не был готов к тому, что кто-то, кроме тебя, меня увидит. Пришлось уйти.

Не буду говорить о том, что этот букет слишком прост для такой девушки, как ты, но, все же, прошу принять его. Не думай, что меня не было рядом, когда ты стояла в актовом зале в окружении других ребят. Тайно я наблюдал, как твои руки сжимали подол черного платья, а прекрасные нефритовые глаза блестели от просившихся наружу слезинок.

Женя, моя очаровательная девочка... Я влюбился в тебя еще до того, как мы познакомились. Благодаря тебе, моя непонятная жизнь приобрела смысл.

Скоро встретимся: я приду в самый неожиданный (но подходящий) момент.

Искренне твой Илья.

Я плюхнулась в кресло, прижимая к себе письмо. Внутри меня разрасталась печаль. Почему жизнь так несправедлива? Почему? Ильи нет на самом деле. Он уйдет. Скоро уйдет, и я снова останусь одна. Почему все так? А он такой хороший. Добрый, чуткий, привлекательный, с нежным голосом, который сводит меня с ума.

Кто забрал его жизнь? Кто заставил его томиться между миром живых и миром мертвых?

Крепче прижав дорогой мне лист бумаги, я тихо плакала.

Через несколько минут, чтобы отвлечь себя от грустных мыслей, включила симфонию Моцарта на смартфоне, нашла Славкин домашний альбом для рисования, взяла карандаш. Перекатила кресло так, чтобы поймать лучший ракурс, села в удобную позу, и неспешными линиями начала переносить уютный уголок с букетом на бумагу.

В комнате постепенно стемнело. Ломая глаза, я продолжала рисовать, не замечая ничего вокруг. Резко сменившаяся музыка на телефоне вывела меня из творческого транса. Кто-то звонил. Я потянулась к телефону. Экран показывал входящий вызов «Папа».

— Алло, пап.

— Женечек, привет! Ты уже отпраздновала с одноклассниками окончание треклятой учебы или еще празднуешь? — на заднем фоне слышалась приглушенная музыка.

— Я и не праздновала, — я зажала телефон между плечом и ухом, включила свет и принялась цветными карандашами раскрашивать получившуюся картинку.

— Ну вот! А что так?

— Настроения нет, пап. Мы с Машкой подавлены состоянием Вани Коршунова.

Голос папы сделался понимающим:

— Согласен, дочка, согласен. Но не сидишь же ты одна в такой особенный день?

Я улыбнулась:

— Сижу.

Папа хмыкнул и воодушевленно сказал:

— Так не пойдет! Давай-ка я заеду к тебе, привезу чего-нибудь вкусненького. Только долго посидеть не смогу, я на сутках. Но за полчаса никто меня не хватится. Верно же, Алексей Михалыч? — спросил папа у напарника.

Тот громко фыркнул.

— Ну, естественно! Буду кататься недалеко от вашего дома.

— Так что, договорились?

— Конечно, пап! Жду тебя, — сказала я, чувствуя детскую радость от предвкушения чего-то вкусного.

Я отложила готовую картинку, критически ее осмотрела. Кривовато, но в целом, сойдет. Потом вставлю лист в рамку под стекло и будет нам картина.

Часы показывали начало девятого. Пока не приехал папа, я набрала Машке.

— Алло, — сонно проговорила она.

— Маш, как ты там?

— Получше. Когда я нахожусь в горизонтальном положении, чувствую себя нормально.

Я пошла на кухню и открыла холодильник: салат с копченой куриной грудкой, огурцом, сыром и чесноком, набор пирожных и плов на горячее. Я сглотнула слюну. Достала плов и салат, намереваясь разложить по тарелкам. Угощу папу и сама поем. Полторашка лимонада подпирала дверцу холодильника, мешая закрыть. Вынула и ее тоже.

— Родителям не говорила?

— Еще нет. Но мама странно на меня поглядывает. Наверное, догадывается.

— Может, к лучшему, если она сама придет к правильному выводу.

— Это точно, — зевнула Машка в трубку.

Я переместила салатницу на середину стола, прозрачные стаканы сполоснула под краном и поставила к пустым тарелкам.

— Маш, у тебя есть номер Стаса Щербакова?

— Да, а что? — встревожено произнесла подруга.

— Хотела с ним кое о чем поговорить.

— О чем же?

Мне не хотелось рассказывать Машке подробности наших с Ильей отношений. Вряд ли в этом мире найдется человек, способный поверить в мои слова. Ситуация в моей жизни не поддается логическому осмыслению. Она из ряда вон выходящая, невероятная и невообразимая.

— Да он мне понравился. Снится несколько ночей подряд, хотела поболтать с ним. Вдруг, я ему тоже нравлюсь.

Машка хохотнула, затем серьезным голосом уточнила:

— Женя, не верю своим ушам. Это же Стас Щербаков! Как он может тебе понравиться?!

— А что такого? — спросила я, раздумывая как свернуть разговор, не обманывая подругу еще больше.

— Он же... Страшненький. Иногда от него воняет, как от бомжа. Мы над ним всегда угораем. Как так могло получиться? — в голосе Машки слышалось искреннее удивление.

— Ну.... Любят не за что-то, а вопреки, — нашлась я, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в трубку.

Подруга прокашлялась. На том конце провода зашуршала бумага.

— Ладно, записывай.

Маша продиктовала номер.

— Марусь, а в церковь завтра едем? Мы же собирались.

— Не знаю, получится ли. Светлана Артемовна, думаю, поедет, но вот Дима... Он не стал со мной разговаривать, когда я заикнулась про поездку до церкви и обратно.

— Его смущает присутствие Светланы Артемовны? — я разлила по стаканам прохладный лимонад. Надеюсь, он не выдохнется до приезда папы.

— Думаю, да.

— Мы можем и без него, но тогда придется ехать с двумя пересадками. Либо доехать на автобусе и от остановки топать пешком приличное расстояние.

Такая перспектива не нравилась никому.

— Мои родители не смогут подвезти. Они оба работают, — с горечью сказала Маша.

Она часто жаловалась на «живущих на работе» родителей. Они пытались компенсировать свое отсутствие приличными карманными деньгами, которые не заполняли душевную пустоту Димы и Маши. Детям нужны были родители.

— Я попробую с ним поговорить.

— Давай. На тебя вся надежда, — обессилено сказала Маша.

Домофон заорал так громко, что я подскочила на месте и выронила вилку с кусочком салатной курицы на пол.

— Ой, Маш, папа приехал. Мне пора.

— Передавай дядь Сереже привет.

Я положила трубку и поспешила к двери.

Передо мной появился букет цветов в серебристой упаковке, перевязанной алой ленточкой, и огромный фисташково-клубничный торт с крупными ягодами по верху.

— Ух ты! Какая же красота, — восхитилась я, мгновенно чувствуя прилив праздничного настроения.

Он ступил на коврик, и коридор сразу сократился в размерах. Как же я соскучилась по папиному присутствию дома! Когда же они с мамой наконец-то помирятся?

— Поздравляю с освобождением из каторги под названием «школа»! — торжественно пробасил он, вручая мне букет.

Со смехом, я взяла цветы и торт, и отнесла на кухню.

— Спасибо, пап. Умеешь ты поднять настроение!

Папа снял обувь, вымыл руки и вплыл в кухню. Краем глаза заметила, как он обводит грустным взглядом кухонные шкафчики, кружевные занавески, стол с салатом и двумя стаканами лимонада.

— Женя, вилка с едой, как всегда, не на столе, а на полу, — добродушная улыбка не сходила с папиного лица, когда он поднимал вилку и прополаскивал ее с губкой.

Мы уселись за стол и жадно набросились на плов и салат. Папа съел все за пять минут, вытер губы салфеткой и сказал:

— Мама непризнанный кулинарный гений.

Я согласно закивала.

— Это точно.

— Просто объедение. Я так скучаю по нашим совместным трапезам. И вообще...по всему.

Я прожевала, запила лимонадом и шутливо произнесла:

— Настолько тяжело живется с бабушкой?

Папа глубоко вздохнул и посмотрел на меня уставшими глазами, испещренными красными прожилками. Он много работает, мало спит, а бабушка не тот человек, который может поддержать словом.

— Бабушка ни при чем. Просто я семейный человек. Каждый день просыпаюсь, думая, что нахожусь в своей кровати, у себя дома, а рядом спит жена или уже что-то печатает за ноутбуком, — он улыбнулся. — Ты же знаешь, что ваша мама работает и по ночам. И я скучаю по всему этому. Скучаю по вас, по Вере, по нашему дому. Обидно, что на ровном месте так все сложилось — меня просто вышвырнули за порог, как щенка. Никогда бы не подумал, что может такое произойти, — папин голос дрогнул на последних словах.

В носу противно защипало. Стараясь не поддаваться слезам (за эти несколько дней я, должно быть, наплакала огромное озеро!), я заметила:

— Может, стоит вернуться?

— Я пытался.

— Мало пытался, пап, — неожиданно для самой себя, мой голос звучал твердо. — Наверное, ты забыл, что женщины любят, когда их преследуют. В хорошем смысле этого слова.

— Преследуют? — заинтересованно посмотрел на меня папа.

— Да! Например, писать ласковые сообщения, говорить о своей любви, приносить цветы или оставлять их у порога... — папа заулыбался и стал похож на юного мальчишку, ничего не смыслящего в любви. — Писать письма от руки, делать милые подарочки, предлагать помощь в чем-либо, говорить о том, как ты безумно скучаешь и что, закрывая глаза, видишь ее перед собой. Маму нужно добиваться снова, даже если ты не виноват!

— Ух! Вот это да! — папины глаза загорелись надеждой. — Я и не думал об этом. Просто позвонил или написал несколько раз, но так, сухо. Сто лет не признавался в любви и подарки не дарил. Только по праздникам.

Я чувствовала себя победительницей и суперкрутым экспертом, который разбирается в любовных делах.

Когда я провожала папу, он выглядел хоть и уставшим, но счастливым.

Часов в десять заскрипели ключи в замке, щелкнул включатель. Мама вернулась. Время близилось к десяти, и я уже лежала в кровати, сжимая телефон. Сердце ушло в пятки при мысли, что нужно написать Диме. За эти дни между нами возникла невидимая преграда, и я намеревалась ее разрушить.

— Женечек, спишь? — заглянула в комнату мама. В темноте не было видно ее лица, но интуиция подсказывала, что она была очень уставшей.

— Собираюсь, мамуль.

— Хорошо, котенок. Папа приезжал, да?

— Да. Привез цветы и торт, — прошептала я и, не подумав, добавила: — Сказал, что очень скучает по тебе. И нам.

— Хорошо, Женечек. Ладно, спи. Завтра поболтаем.

И дверь тихо прикрылась. Я разблокировала телефон, нашла в контактах Диму и набрала сообщение:

31.05.2023

Женя Шишкина 22:08

Добрый вечер, Дим! Надеюсь, пишу не поздно и не разбудила тебя...

Прошу прощения, если что.

Тут такое дело, без тебя не обойтись, Дим.

Отвези нас, пожалуйста, завтра в церковь...

Нам проблематично ехать с пересадками или топать три остановки пешком..

Светлана Артемовна не относится к тебе плохо, она добрая женщина.

Не обижается и не винит никого...

Я выдохнула с облегчением. Как же тяжело делать первый шаг к тому, с кем перестал общаться. Не специально, но так вышло. Мы все друг от друга отдалились, после произошедшего с Иваном. Благодаря Машкиной беременности мы с ней снова сплотились. Но вот как вернуть прежнее общение с замкнувшимся в себе Димой — большой вопрос.

Я закрыла глаза, удерживая телефон в руке. Внезапно пришло сообщение.

Дима 22:16

Привет, Жень. Все в порядке, не разбудила.

Да, хорошо, я вас отвезу.

Спокойной ночи.

Женя Шишкина 22:18

Спасибо, Дим! Ты настоящий друг.

Спокойной ночи)

В десять утра мы заехали за Светланой Артемовной. Димин Hyundai Getz присел под весом четырех человек. Мама Ивана выглядела изможденной и вымотанной. Ее лицо избороздили мелкие морщинки, на лбу появились глубокие горизонтальные полоски, которых раньше я не замечала. Из одежды — черная водолазка, бесформенные брюки, невзрачная обувь и черный платок. Она села рядом со мной на заднее сиденье и поздоровалась со всеми. Ее глаза смотрели тускло и безжизненно.

Дима выглядел хуже, чем при последней встрече. Он тоже был одет во все темное, на лице ни тени улыбки. Он тихо кивнул Светлане Артемовне, так же, как и мне, когда ребята за мной заехали. В воздухе не витал приятный аромат, хотя обычно Димин автомобиль был пропитан парфюмом.

Мы с Машей оделись в светлые футболки и хлопковые спортивные брюки, которые в прошлом году ухватили на распродаже.

Во время поездки никто не проронил ни слова, лишь едва слышимое радио разбавляло гнетущую тишину. Никогда бы не подумала, что молчание может быть таким невыносимым. Хотелось разрезать напряжение, стянувшее воздух, ножницами, закричать «хватит!», повернуть время вспять. Чтобы все было, как раньше. Но машину времени никто не изобрел.

Дима вырулил на парковку перед железным забором, окрашенным в темно-зеленую краску. Машин было немного, несмотря на то, что суббота. Продолжая хранить молчание, мы вышли из Гетца и направились в церковь.

Я удивилась, когда увидела Диму, идущего вместе с нами. Маша бросила на меня мимолетный взгляд, говорящий «Дима идет в церковь...». Дима никогда не ходил в церковь, не носил крестик. Он не был атеистом, но и верующим его точно назвать нельзя.

Светлана Артемовна шла впереди всех, быстрее всех. Казалось, она могла бы сменить быстрый шаг на бег и броситься к иконам и молитвам, у которых и так проводила оставшееся от больницы и работы время.

Церковь одарила нас атмосферой умиротворения. Мы с Машей покрыли головы платками. Дима задержался у лавки, покупая свечи. Светлана Артемовна, Маша и я двинулись вглубь зала. Редкие люди стояли со свечами у изображений святых и возносили шепотом свои молитвы.

Дима подошел к нам, раздавая каждой по свече. Глаза Маши цвета кристально чистого моря наполнились слезами. На фоне ее белой фарфоровой кожи, они смотрелись, как два блюдца. Светлана Артемовна поднесла платочек к носу. Дима со своей свечой стоял на пару шагов позади нас. Его задумчивый взгляд отражал безвыходность. У них с Машей были одинаковые морские глаза, но смотрели они по-разному. Печальный Машин, сквозь который просвечивала надежда, и беспомощный Димин взгляд, затягивающий в глубокую синюю бездну.

Каждый из нас просил Всевышнего о помощи. Каждый из нас молился, как умел. В тишине и уединенности, мысленно говорили о самом главном. Мы отделились друг от друга, чтобы побыть с Всевышним.

Потом по очереди начали ставить свечки в большие подсвечники. Светлана Артемовна осторожно установила свою свечу подальше от края. Она засмотрелась на ровный огонек, после чего отошла и встала на прежнее место. Краем глаза я заметила шевеление слева и немного повернулась. Дима неуверенным шагом подошел к Светлане Артемовне, встал рядом с ней. Я затаила дыхание. Он говорил так тихо, чтобы его могла услышать только она. Женщина не шевелилась. Дима встал напротив нее и медленно опустился на колени:

— Простите меня... простите. Он был моим другом... Он и есть мой друг... — Дима говорил громче, опустив голову вниз, а когда он поднял ее, чтобы посмотреть в глаза Светлане Артемовне, его лицо было залито слезами. У меня перехватило дыхание. Маша, прижав одну руку к груди, другую ко рту, тоже плакала. — Умоляю, простите. Я... я не хотел. Я не хотел убить его. Если Ивана не станет, я не выживу.

Напряженная, как струна, спина Светланы Артемовны расслабилась. Не сдерживая слез, с громкими всхлипами и рыданиями, она опустила руки на плечи Димы, заставляя его подняться.

— Встань, сынок, встань... — шептала она, поглаживая его по русым волосам.

Он обхватил ее ноги и дал волю горьким слезам.

— Простите меня... простите...

Маша, мокрая от слез, подошла ко мне, тронув за плечо. Я повернула к ней заплаканное лицо и обняла. Светлана Артемовна что-то сказала Диме и тот медленно поднялся. Она обняла его, похлопала по спине. Они оба больше не плакали, только мы с Машкой продолжали заливаться от душераздирающего момента.

К машине мы шли, как заново родившиеся люди. Светлана Артемовна, Дима, Маша, я — мы отпустили боль, обиду, отчаяние. Чувствовали себя обновленными. Горе нас не сломило, а сделало сильнее. Потому что сила — в прощении.