Глава 22

Веки были слишком горячими. Они жгли глазные яблоки, словно пытались выжечь их дотла. От сильного головокружения и слабости во всем теле, Славка не мог перевернуться на бок. У него затекла спина, мышцы неприятно ныли. Но сил не хватало, чтобы сменить положение. А попросить его перевернуть, сил тоже не было. Хорошо, что Женька поила его водой и дала какое-то лекарство. Теперь его хотя бы не тошнит и живот не крутит. Иногда Славке трудно было сделать полноценный вдох. На выдохе он чувствовал свое горячее дыхание. Всему виной пирожное, которое он съел, нарушив диету. А ведь еще сомневался. Надо всегда прислушиваться к самому себе.

В коридоре открылась дверь и тихо закрылась вновь. Славка не мог понять, что происходит, но, кажется, кто-то пришел. Сестра полушепотом с кем-то переговаривалась. Славка начал отключаться, уходить в забытье. Его сморил тягучий крепкий сон.

Он почувствовал легкое прикосновение к макушке. Наверное, Женька что-то проверяет. Голова становилась пустой, свободной от мыслей. Он чувствовал, как веки постепенно перестают обжигать, а озноб сменяется на пот. Несколько часов подряд Славке было холодно, его периодически трясло, но Женя специально его не укутывала, говоря, что у него жар. А сейчас ему, наоборот, стало жарко. Липкий пот облепил кожу на шее, животе, спине.

Он больше не чувствовал прикосновения.

Женькин голос раздался в другой стороне кухни. Странно, она же только что стояла возле него.

Славку отпускала температура. Он потерял ход мыслей, медленно погружаясь в здоровый сон.

***

— Двадцатого мая в семь вечера на улице Тихомирова обнаружен мертвым Кирилл Владимирович Стеклов, тридцати четырех лет. Мужчину нашли в заброшенном доме, лежащим на полу. Следов насилия не выявлено. После проведенного вскрытия официальной причиной наступления смерти признана остановка сердца в результате передозировки наркотика. Близким погибшего выражаем глубокие соболезнования, — голос ведущей новостей вторгся в возможные пунктуационные и грамматические ошибки, о которых я думала.

— Слышала? Какой кошмар, — сокрушалась мама, заправляя за ухо светлую выбившуюся прядь.

Я надела темные ботинки, подходящие к белой рубашке и черной темно-бордовой юбке. Последний раз перед выходом глянула на себя в зеркало — волосы заплетены в косу, на лице ни грамма косметики, кроме едва заметного блеска на губах. В глазах сквозит волнение.

— Мам, не трави душу. Очень жаль этого мужчину, но сейчас мне не до этого, — я в десятый раз проверила, все ли сложила в сумку для экзамена по русскому языку.

— Да-да, конечно. Не отвлекаю. Убедись, что не забыла паспорт.

— Все на месте, — сказала я, стоя в дверях.

— Ну, ни пуха ни пера! — воскликнула мама с покрасневшими глазами и крепко сжала кулачки.

— К черту! — ответила я и вышла из квартиры.

— Как освободишься, сразу звони.

Я кивнула.

Ожидание — самое тягостное, что только может быть.

Мы с одноклассниками и учениками из других школ по очереди проходили через металлоискатель, после чего направлялись к определенным кабинетам. Машка тряслась от страха, в то время как я чувствовала адреналин, но, в общем-то, была спокойна. Я все знала. Все выучила. К русскому языку готова на все сто. Пока что я и еще девять человек ждали, когда нас пригласят войти. В голове всплыли воспоминания о письме от Богдана.

Вчера вечером я возвращалась из продуктового магазина. Поднявшись по ступенькам первого этажа, я бросила быстрый взгляд на почтовые ящики. И из нашего торчал уголок конверта. Я подошла поближе и с интересом потянула за уголок. Письмо от Перевалова Богдана Андреевича. Без обратного адреса. Письмо, предназначенное мне.

Перевалов. Какая простая и редкая фамилия. Я несколько раз произнесла ее вслух. С замиранием сердца, я перешагнула сразу через несколько ступенек, открыла дверь, положила пакеты на пол в кухне, крикнула маме, чтобы она приходила разбирать, а сама понеслась в комнату.

Трясущимися от нетерпения руками, вскрыла конверт, готовясь к худшему. Боялась, что в письме Богдан сообщает о том, что он уехал и больше мы никогда не встретимся. Или что у него появилась другая (или уже есть другая) и он хочет закончить наши начинающиеся отношения.

Однако ни одно из моих предположений не было оправдано.

Пишу эти строки самой милой девочке, которую я когда-либо встречал.

Ты поселилась в моем сердце. Проникла в разум.

Я так часто думаю о тебе, так многое хочу сказать. Догадываюсь, что у тебя ко мне наберется целая плетеная корзинка вопросов.

Ты так близка ко мне, и в то же время, далека.

Боюсь, что когда настанет день, и ты узнаешь кое-что очень важное, ты отвернешься от меня.

Я не хочу тебя волновать перед экзаменом, просто прошу, верь мне. Ты — мое обжигающее солнышко. Моя зеленоглазая красавица. Моя Женя.

Я всегда буду оберегать тебя. Буду рядом, даже если ты меня не видишь.

Например, как сейчас. Мы не вместе физически, но неразлучны душой.

Не переживай и спокойно иди на экзамен. Ты сдашь на «отлично», в этом нет сомнений.

Ты моя умница.

Надеюсь, я не пугаю тебя тем, что так фривольно обращаюсь, называя тебя моей.

Просто я не могу по-другому.

Навеки твой Богдан

Закончив читать письмо, я перечитала его еще шесть раз. Как же мне хотелось обнять Богдана и не расставаться с ним никогда-никогда.

Я бережно приложила письмо к губам и поцеловала.

На ночь положила письмо под подушку и крепко уснула.

Я вернулась из размышлений как раз вовремя. Дверь кабинета отворилась, и член комиссии пригласила нас войти. Экзамен прошел быстро и незаметно.

Я проверила еще раз тесты и сочинение и положила свою работу на стол учителя.

На первом этаже уже сбились в кучку мои одноклассники и ребята из параллельного класса. Среди которых был и Стас Щербаков. С ним произошло что-то неладное. Он так быстро изменился внешне и, кажется, внутренне, что мы с Машкой до сих пор не могли понять, с чем это связано.

— Ну, как написала? — спросила у меня Машка.

— Вроде бы, хорошо, — сказала я, стараясь не сглазить.

— Ты видела, Щербаков прям как будто поумнел, — шепнула на ухо Маша.

Щербаков стоял с книгой Карла Маркса по экономической теории и вдумчиво читал.

— Наверное, собирается стать экономистом, — предположила я, поглядывая на Стаса.

— Помню, раньше он говорил, что учиться не будет, а отправится сразу в армию.

Мы с Машей посмотрели друг на друга и одновременно пожали плечами. Получилось комично, и мы тихо захихикали.

— Маш, что там с Димой и Ваней? Я звонила Диме пару раз, но он не отвечает.

Игнатьева вздохнула и посмотрела на свои лакированные черные шпильки. Со Стасом Щербаковым явно произошли перемены, потому что он никогда не упускал возможность потереться рядом с Машей и всегда заваливал ее пошловатыми комплиментами, касающимися ее туфель на шпильках.

— Дима начал сдавать сессию, но дома по-прежнему не разговорчив. Думаю, ресурс общения он использует только для учебы. На нас его пока не хватает.

— А Иван? — я боялась даже спросить.

— Пока без изменений, — сказала Маша и сразу погрустнела.

Я решила сменить тему. Оглянувшись, спросила:

— А в какой мы сейчас школе?

Кто-то из одноклассников ответил:

— В девяносто второй.

— А следующий экзамен здесь же будет? — спросила Машка.

— Нет, я слышал, что в сто двадцать первой сдавать будем.

Сто двадцать первая. Знакомая школа. Я призадумалась. Точно! Богдан же говорил, что учится в сто двадцать первой. Я возликовала. Как же замечательно! Интересно посмотреть на его школу хотя бы одним глазком. Узнаю о нем немного больше.

Спустя два часа мы с Машей сидели в «Гриле у дома», отмечали первый пройденный экзамен колой и шаурмой. Несмотря на то, что сегодня понедельник, в кафе зашли уже несколько посетителей. Чаще всего брали кофе на вынос и круассаны. Иногда шаурму и пиццу. От заходивших людей веяло летом: светлые легкие платья до колена и короткими рукавами, босоножки, бриджи и яркие футболки с изображением доски для серфинга, коралловые сарафаны с жемчужным ожерельем и бежевыми балетками.

Я вдохнула аромат солнца. Как же хорошо. Школьные годы совсем скоро останутся позади, а впереди ожидает чудесное будущее. И хоть бы с Богданом. Верю, что Иван поправится, и я буду помогать Машке за ним приглядывать. А Дима поборет самого себя и вернется в рабочее русло. И все будет как прежде, только чуточку лучше.

Я улыбнулась своим мыслям.

Внезапно Маша опрокинула стакан с колой.

— Марусь, ты чего? — я испуганно уставилась на подругу, начиная возить по столешнице салфетками.

— Мне плохо, — еле выдавила Маша и уронила голову на скрещенные на столе руки.

Я подскочила к ней.

— Марусь, ты что?! — я трясла ее за плечо, пытаясь привести в чувство.

Она не реагировала. Я подбежала к барной стойке. Кассир пробивала чек, а бариста делал молочный коктейль.

— Моей подруге стало плохо! У вас найдется нашатырный спирт или еще что-нибудь?! — мои глаза суматошно бегали, а мозг судорожно думал.

— Сейчас, посмотрю в аптечке.

Бариста скрылся за углом. Через пару минут вышел со словами:

— Вот, нашел какую-то нюхательную штуку. Это не нашатырь, но тоже пробивает.

Он подскочил к Машке и поднес к носу платок. Машка втянула воздух и приоткрыла глаза.

— Меня сейчас стошнит, — еле проговорила она, как вдруг ее вырвало фонтаном, забрызгав весь стол и пол вокруг.

Посетители, которые пили кофе у бара, поспешили выйти на улицу. Кассир уже вызвала «Скорую» и теперь звонила администратору.

Машка вся позеленела, но смогла сидеть на стуле ровно.

— Где туалет? — спросила я у баристы.

— Вон, — указал он рукой. — Вам помочь довести?

Я закинула Машкину руку на плечо. Ходить она толком не могла и практически повисла на мне.

— Да, пожалуйста, — ответила я.

Бариста взял Машку под другую руку, и мы вместе двинулись к туалету. Кассир тем временем повесила на двери вывеску «Перерыв 15 минут» и бросилась за шваброй.

Мы подошли к аккуратной беленькой раковине. Бариста оставил нас одних. Я умыла подругу прохладной водой. Машка уже не выглядела такой бледной, но ей все еще было плохо.

— Голова кружится, — сообщила она, растирая виски.

— Ты тоже отравилась, наверное? Как Славка в понедельник, — сказала я, помогая протереть лицо Машки бумажным полотенцем.

Она пожала плечами:

— Не знаю.

Дверь в туалет немного приоткрылась, и через образовавшуюся щелку до нас донесся голос кассира:

— Девочки, «Скорая» приехала.

Машка положила свою руку на мои плечи, я приобняла ее за талию, и мы осторожно двинулись в зал. Там нас уже ожидали грузная тетка в очках с суровым взглядом, по всей видимости, врач, и худенькая, прозрачная девушка с тонким хвостиком светлых волос, вероятно, фельдшер.

Мы присели за столик, они устроились рядом.

— Рассказывайте, что произошло, — пробасила врач, тяжело вздохнув. — и документы.

За наше отсутствие кассир и бариста успели все убрать.

— Документы? — слабым голоском спросила Маша.

Врач снова тяжело вздохнула и монотонно протянула:

— Паспорт, полис, СНИЛС.

— У меня ничего с собой нет... — перепугалась подруга.

— В телефоне поищите, — подсказала худенькая фельдшер.

Машка повернула ко мне телефон и одними губами произнесла «зайди в фотографии». Я провела пальцем по сенсору и открыла фото. Среди прочих папок быстро нашла «документы». Открыв фотографию паспорта, протянула телефон фельдшеру.

— Итак, поступил вызов, что вам, — врач строго посмотрела на Машу. — Стало плохо. Открылась рвота. Что ели, пили? Температура была накануне?

— Не было температуры. Вчера только полуфабрикаты ела, — Машка покосилась на меня, ища поддержки. — Ну и...сегодня с утра кашу и вот..., — она метнула взгляд на кассира. — Шаурму.

Кассир побагровела.

— У нас все свежее! Нам утром привезли продукты, все сроки годности в норме! И готовим мы в перчатках, — на одном дыхании выдала кассир, и подбоченившись, добавила: — Мы не нарушаем санитарные нормы, поскольку дорожим своей репутацией.

Врач кивнула.

— Да я два раза только откусила от шаурмы, — промямлила подруга, переживая то ли за «Гриль у дома», то ли за себя.

Врач снова кивнула.

— Хорошо. Шаурма в любом случае так быстро не могла попасть в желудок и начать перевариваться. Для этого требуется время. Тогда вопрос об отравлении пока снимаем. При ротавирусе всегда высокая температура. Ставьте градусник, — приказала врач, протягивая его Машке.

Та послушно поставила.

— Хорошо, тогда вопрос следующий, — сказала врач, немного подсобравшись и подавшись вперед. Ее строгие глаза не отрывались от Машки. — Вы делали тест?

В оцепенении я медленно повернулась к Маше. Та в замешательстве сидела и молчала. Потом моргнула.

— Нет, — тихо сказала она. — Мне ведь только семнадцать...

— Ну, это не оправдание, — тоном преподавателя возразила врач. — В нашей практике и не такое встречалось.

— Я не делала тест, — практически шепотом повторила Маша.

— Давайте градусник.

Игнатьева выполнила. Она сидела, не шевелясь и едва дыша.

— Температура субфебрильная, тридцать семь и один. Давление сейчас померим.

Вокруг тонкой Машкиной руки обвился тонометр. Врач посмотрела на результаты.

— Давление низкое. Но так и бывает в случае беременности.

По моим рукам пробежал холодок. Неужели Маша?...

— Нет, этого не может быть, — сказала подруга, качая головой.

— Может или не может, не нам решать, — ответила врач.

Она повернулась к фельдшеру, заполняющему сигнальный лист:

— Готово?

— Да. Сейчас еще одну запись внесу, — сказала девушка, быстро двигая ручкой.

Закончив, фельдшер положила на стол сигнальный лист и быстро принялась собирать все медицинские принадлежности в чемоданчик. Врач, поправляя на носу очки, тяжело подняла свое грузное тело, и, посмотрев на Машку, произнесла:

— Рекомендую вам сделать тест. Если задержка более трех дней, он уже может показать. Всего доброго. Не болейте!

И они удалились.

Мы с Машкой посидели еще немного, пока ей не стало лучше. Затем разошлись по домам.

Часы показывали семь вечера, когда мы с мамой сели пить чай. На цветочной скатерти стоял прозрачный, немного запотевший кувшин, доверху наполненный ягодным морсом с мятой и лаймом. Такой напиток отлично пить в знойную жару, но и сейчас он был весьма кстати. В глубокой глиняной чашке лежали пирожки с картошкой и грибами.

— Славик, иди пирожки есть, — крикнула мама, разливая морс по стаканам.

— Спасибо, мам, я все еще на диете! — отозвался из комнаты брат.

Мамины брови приподнялись, на губах появилась полуулыбка.

— Тогда приходи за морсом!

— Угу, — послышалось издалека.

Мама расспросила меня о прошедшем экзамене по русскому и о предстоящем по алгебре.

— Ты хорошо подготовилась?— с беспокойством спросила она.

— Да, я готова ко всем, кроме истории. С ней у меня по-прежнему туго, — призналась я, почувствовав волнение при мысли о скорой сдаче.

Мама сделала пару глотков морса. Она казалась напряженной. Будто что-то хочет сказать, но не может. Мама поставил стакан на стол и побарабанила пальцами.

— Мам, что случилось? — мне становилось не по себе.

— Даже не знаю, как сказать, милая.

— Говори, как есть, — едва дыша, сказала я.

Каких еще сюрпризов ждать от этого мая? Сумасшедший месяц не прекращал меня морально убивать.

— Жень, ты только не расстраивайся, но....В общем, у нас не хватит денег на платное обучение, если ты не пройдешь на бюджет, — удрученно сказала мама.

Я в ужасе уставилась на нее.

— Что?

— Ну, вот так. Фирма на грани разорения. Работодатель не может выплатить мне зарплату за последние три месяца.

— А папа?

— А папиных средств только на проживание хватает, — ответила мама, поникнув.

Меня охватила злость. Я встала и нависла над мамой.

— И накоплений нет? Вы же должны были предполагать, что я могу не поступить бесплатно, и могут понадобиться деньги на образование? — мой голос срывался на крик.

— Да, но дело в том, что мы не умеем копить... — мама неловко поежилась.

— И ты говоришь об этом сейчас, когда мне поступать через месяц?

— Женя, присядь.

Я стала плохо видеть из-за слез, застывших в глазах.

— А если я не дотяну? Если не наберу нужное количество баллов? — я опустилась на диван.

— Ты справишься. Если нет, попробуй поступить на другой факультет. Обществознание и история пригодятся на многих направлениях, — мама дотронулась до моей руки. — Прости, дочка.

— Ты не понимаешь. Я очень хочу поступить на факультет философии! Мне не интересны другие. Я хочу на этот! — вскричала я.

Подбородок мамы затрясся.

— Хорошо, тогда я попробую взять кредит, если что. Только вот, кто его будет выплачивать.

— Поверить не могу! Мама, ты как будто только что узнала, что я оканчиваю школу и скоро поступаю в универ! И ты знала, что меня интересует философия с детства! — негодование затопило меня изнутри.

Внезапно страх и неуверенность в себе обрушились на меня со всей силы. Я держалась, чтобы не расплакаться. Мама молчала и смотрела в одну точно на скатерти.

— Ладно, давай так. Если я не смогу поступить бесплатно, тогда ты или папа возьмете кредит, а я устроюсь на неполный рабочий день. Идет?

Мама подняла на меня глаза.

— Я не могу допустить такой позор.

— Тогда платите за меня сами. Или я буду помогать оплачивать обучение.

Мама промолчала.

Я допила морс и ушла в ванную. Закрыла дверь, включила душ и, прикрыв глаза, позволила огненным струям смыть с меня горячие слезы и снять душевную боль.

Ну почему вот так? Почему?