С мамой и папой

25

Утро после возвращения домой было совсем другим.

Без звуков больницы. Без врачей и чужих шагов в коридоре. Только он — Банчан — сонный, с растрёпанными волосами и мягкой улыбкой, стоящий у пеленального столика, неуклюже заворачивающий крошечную дочку в пелёнку.

— Я только что понял, что младенцы — это как носки, — пробормотал он. — Всегда скручиваются и выпрыгивают…

Ты рассмеялась, сидя на кровати с чашкой тёплого чая. На коленях спал ваш сын, мирно посапывая, уткнувшись крошечным лбом в твоё бедро.

— Не сравнивай наших детей с носками, — улыбнулась ты. — Хотя… ты прав. Только я не уверена, кого сложнее упаковать — её или тебя в холодное утро.

Он наклонился к тебе, чмокнул в лоб:

— Если бы меня кто-то заворачивал в пелёнку, может, я бы и лучше спал.

---

К обеду, когда ты пыталась в четвёртый раз сесть, не кривясь от натяжения швов, раздался звонок в дверь. Банчан пошёл открывать.

— Мам! — раздался его удивлённый голос. — О, не моя. Твоя мама! — крикнул он тебе весело. — Срочно освобождай диван, мы теперь не одни!

Ты вскочила как могла. На пороге стояла твоя мама — с полными сумками, сияющей улыбкой и крепким объятием, в котором ты наконец расплакалась.

— Мама…

— Моя девочка… — тихо сказала она, гладя тебя по спине. — Я здесь. Всё хорошо. Теперь ты не одна.

---

С того дня всё изменилось — но только в лучшую сторону.

Она вставала ночью по очереди с вами, помогала готовить, держала малышей, пока ты впервые за долгие дни принимала горячий душ. Она рассказывала тебе, как справлялась, когда ты сама была младенцем. А Банчан… будто получил ещё одну маму. Он называл её «омоним» и слушался, как послушный сын.

Однажды утром ты проснулась от запаха жареных сырников и услышала, как они тихо разговаривают на кухне.

— Она такая сильная… — говорил Чан. — И красивая. И я всё ещё не верю, что она теперь моя жена. Спасибо вам. За то, что вырастили такую дочь.

— Заботься о ней. Всегда. И помни: теперь ты для неё не просто муж. Ты её дом.

---

День за днём вы учились быть родителями. Впервые купали малышей вместе, смеялись, когда мыльная пена покрывала весь стол, спали в обнимку, вымотанные, но счастливые.

Банчан держал одного ребёнка, ты — второго, а мама фотографировала:

— Это будет на вашей серебряной свадьбе! — смеялась она. — А теперь — улыбайтесь! Даже если глаза не открываются!

Ты смотрела на своего мужа, на своих детей, и на маму… и в этот момент поняла:

Ты дома. По-настоящему.«Теперь всё на мне»

— Ты уверена, что справишься?.. — мама поправляла воротник пальто, её глаза были наполнены тревогой и любовью.

— Мама… — ты нежно сжала её руки. — Спасибо тебе за всё. И да, я справлюсь. У меня нет выбора, — усмехнулась ты, кивая в сторону коляски, где один из малышей успел натянуть носок на ухо, а второй крепко спал.

Она обняла тебя крепко-крепко.

— Я горжусь тобой, моя девочка. И… если что, я приеду. Хоть ночью. Хоть через шторм.

Банчан провожал её до вокзала, а ты осталась дома. Первая мысль, когда за ними закрылась дверь:

«И вот я одна…»

---

На следующее утро Чан, стоя у двери в рубашке и с лёгким волнением в глазах, застёгивал часы:

— Это всего лишь половина дня. Я обещаю — если что, сразу домой. Позвонишь — бегу. Лечу.

Ты усмехнулась, завязывая хвост:

— Это не ты уходишь на войну. Это я остаюсь на войне.

Он засмеялся, подошёл, чмокнул тебя в лоб.

— Ты сильнее, чем кажется. И я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Удачи на студии!

Через минуту дверь захлопнулась. И началось.

---

Первое утро без помощников — как апокалипсис.

Один ребёнок захотел есть, другой — тоже, но кричал громче. Пока ты пыталась покормить одного, второй успел опрокинуть бутылочку, облить тебе колени, а потом — издать победный крик.

Пока один заснул, второй захотел на ручки. Пока укачивала второго — первый проснулся и решил поорать за компанию.

Ты стояла посреди комнаты, в пижаме, с хвостом на боку, и шёпотом выдохнула:

— Это, наверное, и есть ад. Только в розовых пинетках…

---

На третий день ты уже стала настоящим спецназом. Готовила одной рукой, мыла бутылочки второй, ногой качала колыбель. Ты даже научилась спать сидя. Местами.

Но были и моменты, когда становилось до слёз трудно. Особенно вечером, когда тишина в доме нарушалась только детским хныканьем. Ты смотрела на часы, и в горле вставал ком:

— Где ты, Чан…

---

Он появился позже обычного, усталый, с огромным пакетом еды и печальными глазами:

— Прости. Запись затянулась. Как ты? — Он влетел в квартиру и уже обнимал тебя.

Ты уткнулась носом в его грудь:

— Я не знаю, как я ещё на ногах. Но ты пахнешь кимбапом, так что я тебя прощаю.

Он рассмеялся, чмокнул тебя в висок, и, быстро переодевшись, рванул к детям:

— А кто тут плакал, пока папа работал? Кто тут наш маленький будильник?

---

Позже, вы ужинали на полу, дети спали наконец одновременно (чудо!), и Чан, откусив кусочек ролла, сказал:

— Ты герой, знаешь? Это… в сто раз тяжелее, чем стадион. Или запись. Или съёмка.

Ты слабо улыбнулась, положив голову ему на плечо:

— И ты всё равно хочешь ещё детей?

Он рассмеялся:

— Да. Но, может… чуть позже.

Вы рассмеялись вместе. А потом замолчали, слушая тишину.