Нет милосердию

Недавно я встретил Эдди – этот бедняга еще больше покрылся язвами: лицо под гнетом этих бугорков давно перестало напоминать человечье, и, мне кажется, теперь ему тяжело даже разомкнуть глаза. Не от боязни лицезреть свое уродство – веки стали слишком тяжелыми. Говорить со мной он отказался, и я его не виню в этом. Все-таки при таком первом знакомстве, как у нас, люди редко строят крепкую дружбу. Как я понял, он решил отдалиться от Джефри и Сэма: ему надоело вечно не думать, вечно скрывать свои чувства. Представляю, что сказал ему Джефри при таком заявлении: "Так вали на помойку" или "Маме своей расскажи", а Сэм бы лишь покачал головой и пожелал другу удачи. Очень разные люди – думаю, скоро и эти двое разойдутся, если, конечно, Веселый Майк не заставит их помириться.

За последние два месяца или несколько дней я пришел к выводу, что в пределах Грейв-Ярда единственное, что имеет какой-либо смысл – это сон. Да, засыпать на холодном полу в зданиях, где даже нет крыши – процесс не из приятных. Но, по крайней мере, я могу быть уверенным, что на меня внезапно не пойдет дождь или снег. Чего не скажешь о местных бандах с помойки, у которых уже и нет другой цели, кроме как отомстить Мейсону Дженкинсу за регулярный обстрел их товарищей. Что тут поделать? Мне нужно было как-то занимать свое время.

На втором этаже ветхого здания на отшибе я спал на грязном матрасе – отнес его в угол, куда не доходил свет, и где пол не выглядел так, словно обвалится в любую секунду. Укрывался дырявым пальто, что успешно было мной снято с одного из уличных увальней. Сопротивления он не оказывал, но своим хрипом дал понять, что мои действия его скорее расстроили.

Казалось, воздух стал чище, а может, дело в том, что я просто привык. Из птиц здесь обитали только вороны, их "пение" хоть и перестало вызывать головную боль, все также оставалось бездарным и мерзким. Я поднялся со своего спального места и по привычке начал день с легкой разминки. Где-то вдалеке доносились звуки перестрелки и крики, которые издают люди, когда их разделывают живьем. Покинув свой дом, я вздохнул полной грудью и осознал, что пора – самое время покончить с собой.

Нет, второй закон Грейв-Ярда никуда из моей головы не исчез. Однако еще будучи в мире живом, я заметил, что нарушать правила бывает не только безболезненно, но и до жути интересно. Моя гипотеза явилась ко мне внезапно, одним вечеров, когда я прикидывал, в какой позе лежать, чтобы сонный паралич перестал приходить ко мне в гости. И так проблем хватает, а тут еще и просыпаешься без возможности двигаться – ужас, да и только.

Мозг не перестает функционировать, даже если голова живет отдельно от тела – чистейшая истина. Если его повредить, то он восстановится за считанные секунды – тоже верно. Но что, если превратить его в фарш: разбить себе череп так, что от него останется только мокрое место? Чувствую, здесь мне не обойтись без практики. Выжил – проиграл. Условия еще никогда не были настолько абсурдны. Что ж, на то я и являюсь жителем Грейв, мать его, Ярда – Богом ненавистного места.

Я отворил дверь и направился к руинам пятиэтажного дома на Вествуд-стрит, куда не так давно Джефри и Сэм переместили свой склад оружия. Мне требовался серьезный ствол, такой, чтоб от головы, если и осталось что-то, то только нижняя челюсть. Раздобыть ружье сложно, и единственный раз я его видел в руках человека, что палил в меня недалеко от помойки. Сейчас жалею, что убежал тогда, но во мне играл еще тот детский энтузиазм, который о суициде не дает и задуматься.

А вот теперь пора. Я посмотрел на красную надпись "проваливай", нарисованную красным баллончиком, и понял, что я прибыл по адресу.

– Ну что, уроды, извращенцы и мрази! – прокричал я во весь голос. – Мейсон Дженкинс пришел умереть!

Особо не стал унывать из-за отсутствия ответа и поспешил подняться наверх – на четвертом меня ожидал шкаф, отодвинув который, можно наткнуться на весьма любопытные вещи. Насколько я понял, у Джефри еще при жизни был интерес собирать разные прикольные штуки: будь то запрещенный огнестрел или качественный снафф с малолетними. Если со вторым здесь имелись проблемы, то первое раздобыть при желании можно.

– Вот так, потрясающе...

Я нашел их тайник без усилий, убрал с пути деревянную развалюху и предстал перед нишей, где на неумело вбитых гвоздях висели: семнадцатый глок, беретта 92, пару хеклеров и мой любимый – винчестер 1300. Уж этим дробовиком я отправлю свою мозги в такой полет, что местным воронам придется вообразить себя чайками и научиться "ловить прямо в воздухе".

– Иди ко мне, дружок, не стесняйся, – обратился я к огнестрелу и вытащил его на прогулку.

Без лишних сентиментальностей мы присели у стены. На холодном полу валялись осколки стекол, использованные гильзы, виднелись и следы крови. Позади меня находилось окно, куда по задумке и должны вылететь кусочки моего мозга. Представляю, насколько шикарным это должно получиться: разлетится череп на мелкие части и вслед за ним все остальное. "Эх, жаль, что я не могу посмотреть на себя со стороны, – подумал я, когда дуло дробовика уже уткнулось мне в твердое нёбо. – Прощай, город без воды и ночи".

– Не советую, – раздался голос из соседней комнаты. Кто-то шел мне навстречу, но в моих глазах так помутнело, что я едва ли различал его очертания. – Мэйсон, убери эту штуку – она все равно не заряжена.

– Черт! – выругался я, доставая изо рта винчестер. Проблема была в том, что голос вроде и звучал знакомым, но зрение мое было явно не в лучшей форме. Передо мной словно стояла чья-то тень, но никак не существо из плоти и крови.

– Ты же знаешь, что припасы мы храним отдельно от оружия. Как раз на случай таких вот набегов.

Что-то такое мне действительно говорили. Причем я даже помню, кто:

– Сэм, дружище... ты очень хреново выглядишь. Да и запах... Тебя кто-то поджарил что ли?

"Протри глаза, – доносилось их подсознания. – Здесь что-то неладное. Протри глаза!"

– Ты разве не понял мораль истории с Эдди?

"Какая мораль? Почему от тебя пахнет гарью?!"

– Любая попытка пойти против правил...

– Твою мать! – закричал я и подпрыгнул с бетонной плиты. Зрение вернулось – передо мной стоял человек с обугленной кожей. – Что с тобой случилось?! Тебя подожгли?!

– Успокойся, Мейсон...

– Это они сделали? Уроды с помойки? Да я им позвоночники вырву и запихаю в их глотку!

– Нет, это не они.

– Тогда это Эдди! Вот же мразь.

Сэм закрыл глаза, и теперь его силуэт стал полностью черным, как сажа, как душа людей из Грейв-Ярда.

– Это не Эдди... и даже не Джефри – они отказались от жизни. Я видел их тела: один лежит на пустыре, где останавливается фургон – другой остался среди городских стен, недалеко от домов на Оук-стрит. Их больше нет. По крайней мере, в привычном понимании этого слова.

– Но как...

– Ты скажи мне. Не я держу в руках дробовик.

"Верно... держишь его в руках не ты... Но как?"

Эта компания – единственное, что посреди Грейв-Ярда казалось не мертвым. А теперь двое из нее решили попрощаться с сознанием. Бессмертие, невозможность покинуть границы города – это же настоящая дикость! Сохранить рассудок нереально, в принципе.

"Вы никогда не покинете этого места" – гласил третий, предпоследний закон. И тут я наконец осознал, насколько мое дело дрянь.

– Если бы я попытался прострелить затылок, то... я бы стал таким же, как Эдди?

– Может быть, может, и хуже.

Сэм пытался скрывать свою боль, но даже сквозь его обугленное тело я чувствовал, насколько бренным стало его существование. Мне было жаль его. Даже несмотря на все зло, что он причинил при жизни. Я не понимал, чем он заслужил такое наказание уже здесь, в Грейв-Ярде. Сжечь живого человека и не дать ему умереть...

– Как это случилось, Сэм?

Он молчал какое-то время, и я не смел нарушать тишину. Воспоминания – одна из худших пыток, как на земле, так и под нею.

– Я пытался молиться.