Жестокость

Там, где Бернар-авеню пересекается с четвертой улицей, где от запаха мусора слезятся глаза, на кресле, выброшенном из соседнего дома, сидел одинокий я и стрелял по пролетающим птицам. Джеффри отдал мне свой револьвер и, как я выяснил, у него таких лежало еще, как минимум, восемь. Прошло около трех недель с той нашей встречи с ребятами, а, может, и меньше – как говорил Сэм, время здесь не работает. Здесь вообще ничего не работает, кроме четырех законов, развешенных на стенах домов на Вейн-стрит.

"Вся боль реальна", – гласил первый из них. Я бы сюда еще приписал: "Особенно та, что появляется при нападении на фургон". Если парни не шутили, то Эдди стал прокаженным ровно в ту секунду, когда, вооружившись ржавой лопатой, сделал замах на водителя. Но это еще ладно, красоваться здесь уж точно бессмысленно, – его схватили такая мигрень, что он был готов положить башку под колеса, лишь бы остановить эту боль. А вместо этого бедняга потерял сознание и познакомил череп с асфальтом. Больше они так не делали.

– Эй ты, урод, – обратился ко мне какой-то жирный кретин со стороны свалки. Он шел ко мне вместе с еще одним таким же и держал в руках не что-нибудь, а Ремингтон 870 – друг же предпочел старый добрый мачете.

Ну наконец-то, а то я уже заждался.

– Здравствуйте! – помахал я им свободной рукой. – Присоединяйтесь, здесь птичек хватит на всех.

Тут же раздался выстрел дробью, такой сильный, что кресло подо мной отлетело, а сам я плюхнулся на асфальт. Ничего себе, а ведь между нами было не меньше тридцати футов! Я не стал долго отдыхать и перевернулся, как можно скорее. Действовать приходилось без замедлений – на меня уже бежал разъяренный примат, что желал только одного – отделить мое тело и голову.

– Тварь! – прокричала обезьяна, когда ее лезвие попало по воздуху. Он, видать, не особо ориентировался в пространстве, ибо махал своей зубочисткой по чему угодно, но только не по мне. Будь он здесь один, я бы с удовольствием обмотал вокруг него его же кишки, пока тот пытался поднять свои руки. Увы под прицелом дробовика мои действия были весьма ограничены.

– Роджер, в сторону! – приказал стрелок, и после того, как его друг увернулся, в меня выстрелили еще раз.

"Неплохое имя, – подумал я, когда выстрел миновал мое тело. – Но глаза я тебе отстрелю все равно". Сжав крепко свой кольт, я нажал на спусковой крючок, а потом повторил это еще раз. Как и говорил Джеффри, поначалу мне здесь понравится. А как еще я должен реагировать, когда передо мной валяется кусок жира, облаченный в рваную футболку и джинсы, и визжит так, что мои перепонки начали кровоточить? Чистый кайф, да и только.

– Нет! Я убью тебя, сволочь! Убью! – он палил в меня, но все безуспешно. Почувствовав, что здесь моя миссия выполнена, я скрылся за углом, где только крысы могли лицезреть мою довольную рожу. Я знаю, что когда-нибудь мне обязательно надоест заниматься подобной активностью, но сейчас мне было чудесно – ведь я заставил закоренелого психа проявить сострадание, развел его на эмоции. При одной только мысли, что он сейчас сидит рядом со своим слепым другом и плачет, я ловил невероятный экстаз. Так оно было при жизни, и остается здесь неизменным. Конечно, исчезнет когда-нибудь. Но не сейчас, только не в эту секунду.

Жаль, что уровень сентиментальности разительно падает по мере отдаления от помойки – ведь тот, кто скучает по жизни, обитает именно там. Видимо, среди мусора они находят то, на что было похоже их существование, будучи в мире живом, и рьяно его берегут. Сэм, Джефри и Эдди не хотят вернуться на землю, оттого и живут на окраине. Хотя не удивлюсь, если Сэм однажды попадется мне, сидя в мусорном баке, – уж больно сильно он переживал, когда Эдди решил перекрасить диван в красный цвет.

Моя следующая цель заключалась в поиске какого-либо разговора, общения. Пока сознание еще не показало белый флаг, я решил, что буду пытаться извлечь максимум из своего пребывания в Грейв-Ярде. Понятно, что лежащие тела на дороге, мимо которых я прохожу постоянно, едва ли подходят на роль собеседника. Эти любители загорать могли хотя бы оставить записку, мол, "Решил выключить мозг добровольно, ибо жизнь здесь бессмысленна. Продержался пять лет – попробуй побить", – и вот уже для других постояльцев данного города появляется хоть какой-то энтузиазм. Но нет – они просто лежат, словно счастливые обладатели лоботомии.

"Вы никогда не умрете", – очевидно, в пределах Грейв-Ярда это не должно восприниматься как-то иначе, кроме как с криком, полным отчаяния. Но, услышав такое и в жизни, я бы точно не стал петь песни о счастье. Первая реакция оказалось бы той же: я бы схватился за лезвие и причинил себе боль, физическую, такую, что могла перекрыть душевные муки. В подобные моменты кажется, что единственная твоя проблема – это глубочайший порез на руке, а вещи, куда менее низменные уходят куда-то в дебри сознания. Так что, с моей точки зрения, нам весьма повезло, что вся боль здесь реальна.

– Ты же согласен со мной, приятель? – спросил я у тела, что лежало ничком, пока я не перевернул его своей ногой на спину.

И снова этот взгляд – в пустоту. Грязное, морщинистое лицо старика заставляло меня усомниться, что когда-то его владелец сидел на электрическом стуле с ухмылкой. Но, если в камеру смертника и можно попасть по случайности, то в места вроде Грейв-Ярда едва ли. Так что словом "мразь" здесь обозвать можно каждого, без исключений.

Мы находились где-то рядом с Ричвелл-стрит, что недалеко от высушенной речки, чье название я нигде не увидел. Вокруг все также стояли дома – полуразрушенные или совсем.

– Знаю же, что живой. Видно, как дышишь.

Вдруг я услышал то, что заставило меня пошатнуться:

– Убей...

– Что? – я не поверил свои ушам и наклонился к нему поближе. Они никогда не говорили со мной.

– Убей пожалуйста, – прохрипел он еще раз.

"Вот черт", – подумал я, осознав, что в первый раз не ослышался. Кое-что в моем сознании щелкнуло и вместо слезных изречений о том, что никто из нас никогда не умрет, я зарядил ему ботинком по ребрам.

– А-а...

– Получил свое, ублюдок?! – я продолжал наносить удары, выискивая все новые, нетронутые части тела, пока носок моей ноги не попросил о пощаде.

Мне понравилось слышать хруст костей под подошвой, вздохи, что издаются в агонии, однако я знал, что скоро тело подо мной восстановится, как будто никто к нему и не подходил за весь день. Увы к усталости подобное не относится – желая передохнуть, я прилег на землю, положил руки под голову и, глядя на чистое небо, принялся воображать облака. Да, даже таких, казалось бы, незначительных моментов Грейв-Ярд лишен. А значит, лишены и все мы.

– Давно так? – спросил я, когда мой "друг" прекратил хвататься за воздух. – Ну, лежишь здесь, как больной без медицинской страховки?

Повисла неловкая пауза. Вероятно, он и не надеялся, что когда-нибудь снова придется связывать слова в предложения. Но раз я поставил цель поговорить с кем-нибудь, то выбью речь даже из столбов электропередачи, коих здесь, разумеется, нет.

– Давненько... Посчитал, что шести лет скитаний мне хватило сполна.

– Каких шести лет?! – воодушевился я не на шутку. – Здесь же время не работает, как ты определил такой срок?

– У некоторых встречаются здесь разные странности. Многие не замечают их, списывают на свой искалеченный разум, но я знаю... Знаю, что все это значит.

– О чем ты, урод? – я сжал рукоятку ножа, что держал все это время в кармане. – Что значит?

– Тебе покажется это чушью, бредом сумасшедшего старика, но каждый год двадцать пятого декабря я слышу его... Нет, ты мне не поверишь.

Всадил ему лезвие в горло. Не знаю, какие высшие силы удержали меня от того, чтобы довести дело до конца и срезать его башку недоразвитую. Ненавижу, когда долго к чему-то подводят. Его кровь лилась фонтаном, и единственным, кто оказывался на ее пути, был я, Мейсон Дженкинс. За неимением другой жидкости я даже протер ей глаза и прополоскал рот. Пить не стал, конечно. Кто знает, вдруг жажда вернется.

– А теперь скажи, что это ты такое на Рождество слышишь?

– Плач ребенка, – заявил он без пререканий. – Это началось еще при жизни.

Дальше пошла история о том, как этот старик задушил своего младенца в сорок четвертом: ему как немцу, живущему в Колорадо, приходилось несладко. Вокруг его чуть-чуть не любили: сожгли дом, разбили в магазине витрины и каждый день грозились убить. Вот у него и поехал рассудок, а потом все пошло по накатанной. Оставшись без семьи и признания, он находил любовь во внутренностях проституток, бездомных, беспризорных детей. Мог бы сказать, что своей участи этот урод заслужил. Но я последний человек, кому допустимо кого-либо судить.

Я уже уходил, когда меня остановила одна мысль, совсем незначительная, но бывают такие вещи, что просто из головы не выходят:

– Как тебя зовут, приятель?

– Альфред... Альфред Винклер, – сказал старик и снова погрузился в небытие.