2. Белка, Ищейка и Форель

Шестое утро в Жуковке началось так же, как и предыдущие — Марат вздрогнул и оторвал голову от нагретой подушки, когда услышал ор петухов. Эти пернатые твари снова выбрались из курятника, нашли друг друга и устроили кровавые бои насмерть. А Вова рассказывал, что это приятно — просыпаться в деревне летом под крик первого петуха. Видимо, то летом, а зимой хуже пробуждения и не придумаешь.

С трудом повернув затёкшую шею, Марат уставился на настенные часы. Слабый свет луны, проникающий через окно, осветил циферблат, и парень едва слышно застонал — ещё только пять утра. Перевернувшись, он уставился в незашторенное окно и плотнее закутался в одеяло. Екатерина Евгеньевна оказалась любительницей закаливания, поэтому все форточки в комнатах оставались открытыми и день и ночь, разгоняя тяжёлый воздух от печи февральскими сквозняками.

На второй день, когда отец ещё не уехал в Казань, Марат предложил не топить печь так сильно, чтобы не пришлось целый день держать дом открытым, но тётя осадила его, заявив, что запах раскалённой печи — её любимый аромат, а треск дров — музыка для одинокой души.

Екатерина Евгеньевна и правда жила одиноко. Ни домашних животных, ни скота, даже гостей она в дом не водила. Хотя последнее — несомненный плюс. Говорливые соседки могли часами стоять за воротами Суворовского участка и обсуждать по кругу одни и те же новости: у кого корова разродилась, когда электрики доберутся до Жуковки и кто из пьяниц-бездельников стащил три куры у бабки Марты.

Но были и темы, не достигавшие отличного слуха Марата. Тётки понижали голоса до свистящего шёпота и что-то обсуждали, оглядываясь по сторонам. Парня, прячущегося за окном своей временной спальни, они не видели, но всё равно говорили тихо и боязливо. Марат решил, что дело в лесе. Не знал он, почему сделал именно такой вывод, но, казалось, всё плохое и тревожное в этом месте может быть связано только с ним.

Когда Кирилл Евгеньевич укатил на волге обратно в Казань, в доме капитана в отставке стало чуть легче дышать — отец не переставал сверлить сына недовольным взглядом каждый раз, как тот открывал рот. Всё демонстрировал своё недовольство. Поэтому парень предпочёл прятаться в комнате и целыми днями спать. На улицу не тянуло, знакомиться с деревенской шпаной тоже. Время от времени Марат тоскливо поглядывал на телевизор с видаком, но те оставались бесполезными кусками пластика, стекла и проводов, потому что электричества так и не было.

Петухи продолжали надрываться, казалось, прямо под ухом у Марата. Не выдержав, он поднялся с кровати и захлопнул форточку, задвинув щеколду. Звуки со двора тут же стихли.

— Сделать бы из вас куриный суп, — зло процедил парень, ныряя обратно под одеяло. Воздух в комнате был холодным, а деревянный пол, накрытый ковром, — ледяной. — Сколько же можно так орать?

Екатерина Евгеньевна каждый день выдёргивала парня из кровати в семь утра. А значит, он мог ещё поспать. Отвернувшись от окна, Марат прижался лбом к ковру на стене. От стен исходило тепло — постаралась всю ночь жарящая печь. Труба от неё проходила прямо в коридоре возле комнаты парня.

Как и сказала тётя, она немного подготовилась к приезду племянника. Освободила огромный платяной шкаф от сезонных вещей, придвинула большой письменный стол к окну, повесила новые занавески и застелила высокую пружинистую кровать чистым постельным бельём. На этом скудное убранство комнаты заканчивалось.

Вещи Марата, которые он со скрипом выложил из спортивной сумки, наспех собранной отцом, уместились на одной полке. У нескольких носков не хватало пары, трусов всего двое, зато на самом дне сумки валялись брюки Вовы. Марат ниже брата ростом и едва в них не утонул. Зато, собираясь в спешке, Кирилл Евгеньевич случайно прихватил кепку-сеточку с надписью «USA», которую Вова запретил носить младшему брату со словами: «Ты чё, америкосом заделался?». Обрадованный такой мелочью, Марат спрятал её под кроватью, чтобы Екатерина Евгеньевна не обвинила его в измене Родине.

Уморённый долгожданной тишиной и окутавшим его теплом, Марат заснул. Прошло совсем немного времени, как ему показалось, когда дверь в комнату распахнулась, и громогласный голос фальшиво пропел:

— Вставай, вставай, кроватку заправляй!

Марат высунул заспанное лицо из-под одеяла и в недоумении уставился на тётю. Она явно проснулась в хорошем настроении, что уже портило его собственное. Хотя бы тем, что она разбудила его не в семь, а в шесть часов утра. Он даже в школу так рано не встаёт.

— Ещё же рано, — вяло отозвался парень, роняя голову обратно на подушку. Скосив глаза, он посмотрел на окно. Рассвет только-только показался на горизонте, но небо затянуло плотными серыми тучами, обещая непогоду весь день. Снова. — Я спать хочу.

— Ты и так спишь целыми днями, бездельник, — хохотнула Екатерина Евгеньевна и, подойдя к окну, отворила форточку. — К тому же, у меня для тебя ответственное задание.

— Только не это, — промычал парень себе под нос.

С самого приезда тётя не трогала племянника никакими поручениями, лишь просила мыть за собой посуду и вытряхивать половик на крыльце. Вероятно, она решила, что он готов к тому, чтобы влиться в деревенскую жизнь. Чего Марат делать совсем не планировал.

— Вставай, заправляй постель, чисти зубы, и я жду тебя к завтраку. Без двадцати семь тебе нужно подойти к зданию почты.

— Зачем? — хмуро спросил Марат, садясь на кровать и откидывая одеяло. — Письма, что ли, привезли?

— Нет, — покачала головой женщина, останавливаясь на пороге. — Машина с посылками приезжает раз в три недели. А сегодня доставят продукты. Всё уже оплачено: заберёшь пять килограммов муки и десять сахара.

Марат скривился, плетясь вниз, чтобы умыться. Тащить на своём горбу пятнадцать килограммов мешков — совсем не так он рассчитывал начать новый день. Но деваться некуда — он в заложниках у тёти, а она с него живьём не слезет.

Умываться по-деревенски — то ещё испытание для городского пацана. Пытаясь одновременно поднимать заглушку, чтобы лилась вода, и подставлять под струю заспанное лицо, Марат наспех умылся, почистил зубы и провёл мокрой ладонью по коротко стриженным волосам. Полотенце, которым он вытирал лицо, было жёстким, как наждачная бумага, и пахло ядрёным порошком. В этом доме всё так пахло.

Переодевшись в спортивный костюм и как попало заправив кровать, Суворов-младший спустился к завтраку. Стол бы накрыт по-военному строго: в тарелке с густой манной кашей плавало жёлтое пятно подтаявшего масла, им же тётя смазала подсохший хлеб, а сверху положила тончайший кусочек сыра. В кружке, больше похожей на кастрюлю, остывал чай без сахара.

Ел Марат без аппетита, с унылой мордой водя ложкой по тарелке, а Екатерина Евгеньевна с удовольствием уплетала кашу и закусывала бутербродом. Была у неё дурная привычка, присущая всем Суворовым — громко хлюпать чаем. Но даже тут она отличилась. Касаясь губами края чашки, женщина издавала такой громкий смачный звук, что Марат вздрагивал всем телом и сжимал челюсть. Хуже, чем ножом по стеклу.

Кое-как расправившись с завтраком, Марат сполоснул посуду, напялил куртку, сунул ноги в кроссовки и выскочил на улицу. Оббежав сверкающую чистотой Чайку, он вышел за калитку на дорогу и растерянно остановился.

— Бля, — выругался он тихо, оглядываясь по сторонам, — я же не спросил, куда идти. И где эта тупая почта?

Долго гадать ему не пришлось. От дома капитана в отставке вела всего одна дорога по двум направлениям: по правой стороне вились нестройные ряды покосившихся домиков и сараев, а по левой — одноэтажные строения разных мастей. Что-то похожее на милицейский участок и магазин-ларёк со скудным выбором товаров жались к дороге и друг к другу всего в ста метрах от Марата, и он решил, что почту надо искать именно там. Туда же стекались и люди, выбирающиеся из заваленных снегом дворов.

Пряча подбородок в куртке, Марат следовал шаг в шаг за горбатым стариком, стараясь быть незаметным, но всё равно ловил на себе любопытные взгляды. Кто-то шепнул:

— Да, племянник Суворовский. Маринка сказала, он ещё неделю назад приехал, но я его первый раз его вижу. Катька что, в плену пацана держала?

Опустив глаза, Марат игнорировал незнакомых ему людей и, сторонясь группок деревенских, шёл туда же, куда и все.

Здание почты оказалось презентабельнее, чем парень ожидал. Одноэтажное кирпичное здание зачем-то выкрасили в белый. Местами краска облупилась, обнажив миру жжённого цвета стены. Покатая крыша выглядела новенькой, а над железной дверью гордо красовалась синяя табличка:

Почта

Дверь была закрыта на железный амбарный замок размером с голову Марата. И на небольшом участке дороге перед домом, вычищенном от снега, припарковался старенький Рафик. Кузов был открытым, и товары из него выгружали два здоровенных пацана. Их щёки раскраснелись от мороза, а уши мигали как светофоры на перекрёстке. Они выставляли картонные коробки, подписанные небрежным почерком, и мешки с крупами прямо на промозглую землю и друг на друга.

Задумавшись о том, каким должен быть ключ для такой огромной скважины в замке, и куда владельцу прятать его, чтобы не потерять, парень отвлёкся от дороги и налетел на впереди идущего человека. Им оказался не горбатый старик, а высокая девчонка в армейской шинели, явно не её размера. Обернувшись, она окинула Марата внимательным цепким взглядом с головы до ног и презрительно бросила:

— Смотри, куда прёшь. Чай не в метро.

— В Казани нет метро, — огрызнулся Марат и тут же прикусил язык — ответ вышел не грубым, а глупым.

— Так ты из Казани, — фыркнула девочка и усмехнулась себе под нос.

Марат причины насмешки не понял, более того — это побудило в нём интерес. Что не так с Казанью и с тем, что он оттуда?

Но вопрос так и остался гореть на языке, потому что Марат почувствовал мокрое горячее дыхание на своей руке. Опустив глаза к земле, парень вздрогнул и одёрнул руку — у его ног стояла огромная немецкая овчарка и внимательно обнюхивала одежду и обувь парня. Суворова-младшего затрясло мелкой дрожью — он очень не любил собак. Даже боялся. Особенно таких огромных. Если эта псина встанет на задние лапы, точно окажется одного роста с ним.

Собака проявляла не агрессию, а, скорее, не по-собачьи мудрое внимание. Она разглядывала незнакомца тёмными глазами и бодро шевелила влажным носом, переступая с лапы на лапу. На массивной волосатой шее виднелся красный толстый поводок, но поводка не было. Не успел Марат толком испугаться, как овчарка уже потеряла к нему интерес и вернулась к хозяину. Точнее, к хозяйке. Той самой девчонке в армейской шинели. Она опустила голову, высунула из рукава маленькую ладошку с длинными и ласково потрепала животное.

— Не куксись, Белка, сейчас, продукты заберём и пойдём гулять.

Марат беззвучно фыркнул. Странные эти деревенские. Зачем выгуливать собаку, которая и так живёт в деревне, на улице? Можно просто отпустить псину и ждать её возвращения вечером. Хотя, такое чудище он бы обратно ждать не стал — надеялся, что оно потеряется где-нибудь в лесу.

Словно почувствовав нехорошие мысли в свой адрес, овчарка вскинула морду и внимательно посмотрела на Марата. Из её приоткрытой пасти вырвалось облачко пара вперемешку с тихим рычанием. Марат попятился. Девчонка в шинели опустила ладонь на голову своего питомца, почесала за ухом и, бросив насмешливый взгляд на парня, громко сказала:

— Не обращай внимания, Белка. Городские — они невкусные. Давай ты зайцем в лесу полакомишься?

Щёки Суворова вспыхнули, как два помидора, но ответить хамке он не успел — вклинилась одна из старух в очереди.

— Ой, Сашенька! — Её сухая ладонь вцепилась в рукав армейской шинели. — Не вздумайте в лес ходить! Ты что, не слышала про Голубева Димку? Он тоже пропал!

Девочка, которую старуха назвала Сашей, громко фыркнули и пренебрежительно махнула рукой.

— Ладно вам, Галин Ванна. Голубь каждый месяц сбегает, что нам теперь, слёзы по нему каждый раз лить? Вернётся он, небось от мамки у батька опять в Вороново прячется. Я видела его неделю назад, у Димки всё лицо в синяках было, небось, мамка опять отлупила за то, что он водку ей не купил.

Старуха тяжело вздохнула и покачала головой.

— Твоя правда, Димка и правда может от пьяницы-матери прятаться. Но остальные! Опасно в лесу, они все там сгинули! Не ходи, доченька в лес, о матери подумай.

Саша украдкой закатила глаза. Затем натянула вежливую, немного кривую улыбку и кивнула.

— Не переживайте, Галин Ванна, мы в чащу не ходим. На опушке гуляем, где высохший колодец, помните?

— Ох-ох, — слезливо запричитала старуха, кривая морщинистое, покрытое пигментными пятнами лицо, — и всё равно близко. Сидели бы вы, детки, дома и не кликали беду на свою голову.

На этом разговор закончился — к коробкам и мешкам с продуктами подошла грузная баба лет сорока. На широких плечах сидела коричневая шуба с проплешинами, а на голову баба водрузила меховую шапку совершенно безумной расцветки — леопард бы в муках скончался в саванне, увидав этот кошмар. В руках бабища держала толстую амбарную книгу и футляр из-под очков. С тяжёлым стоном она вынула квадратные окуляры, нацепила на крючковатый нос и деловито распахнула книгу.

Все пришедшие выстроились в некое подобие приличной очереди. Марата грубо оттолкнули в самый конец. Парень уставился на замученную тётку, окружённую оравой из пяти детей, но смолчал и поплёлся назад. Всё равно ему в этом захолустье делать нечего, может и постоять. В Казани он бы подобного не простил — схамил бы тётке, оттолкнул её вместе с отпрысками и дело с концом. Но в Жуковке ему совершенно не хотелось ни ругаться, ни с кем-то связываться. В груди теплилась надежда, что скоро починят электричество, связь, и он сможет наконец связаться с братом.

Придвинув очки ближе к глазам, бабища в шубе громко, даже театрально возвестила:

— Агапенко!

Тётка, пытавшаяся удержать неугомонных отпрысков, засуетилась и понеслась к началу очереди. Выхватив протянутые авоськи с продуктами, она вцепилась в ручонку одного из мальчишек, пускающего сопли, и поковыляла прочь.

Бабища продолжила:

— Алёшин!

Вперёд, со скоростью улитки, пополз горбатый старик, опираясь на изогнутую палку. Даже сквозь гомон и болтовню, он услышал, как женщина с амбарной книгой ворчит:

— Опять ты всего один пакет сахара купил, Леонидыч. Не хватит же, и будешь по соседям граммы выпрашивать.

— Вредно мне много сахара, Люсенька, — вдруг совершенно по-юношески захихикал старик, переставляя немощными ногами. — Стараюсь чутка в кофе добавлять, да хочется иногда себя побаловать. Ты уж прости меня, дурака старого.

Женщина только махнула широкой ладонью и стала читать дальше:

— Бабакина!

Марат с тоской понял, что тётка вызывает всех по алфавитному списку, а значит его фамилия будет далеко не скоро. Почти в самом конце. В школе его такая позиция радовала, но не сейчас.

Очередь двигалась бодро, но, получив свои продукты, деревенские не спешили расходиться. Они вновь собирались в кучки и обсуждали дела насущные да сплетни из соседних деревень.

— Эу, Нинка, слыхала? Дочка Фомкиных, кажись, залетела! — заливалась соловьём одна. — Мне бабка Нюра сказала, говорят, девка дома сидит, а как на улицу выйдет, так сразу живот виден!

— Запамятовала, Фомкины — это кто? — хмурилась другая.

— Старшина в Рядаково, ты шо, Нинк, — удивлялась третья.

Марат старался не слушать глупых баб, любительниц почесать языком, но обрывки их разговоров всё равно доносились до него, и деваться было некуда.

— Михалыч добровольцев опять собирает, — прохрипел мужик, стоящий подле Суворова. В зубах он зажимал самокрутку, а шершавыми, покрытыми застарелыми мозолями, пальцами тёр красные от мороза уши. — Лес хотят прочесать.

— Да чего чесать, — фыркнул грузный мужичок. Он больше напоминал колобка — и в рост, и в ширь одного размера. — Ясень пень, не найдём тама ничё. Метель все тропы замела, до самой весны шарить будем. Дык и потеряем ещё кого.

— А шо делать, — выдохнул мужик с самокруткой. — Детей ж искать надо.

Марат навострил уши. Лес, дети, поиски — что же происходит в этой деревне? Он кожей ощущал повисший над Жуковкой липкий страх, а деревенский ужас прочно присосался к стенам покосившихся домишек. Местные вели, казалось бы, обычный, присущий подобным местам образ жизни — улыбались, сплетничали и ругались, — но их взгляды то и дело обращались в сторону леса.

Марат тоже невольно обернулся и уставился на тёмные кроны, обступившие деревню плотным кольцом. Ему казалось, что он даже отсюда слышит скрежет старых деревьев и скрип чьих-то тяжёлых шагов, проваливающихся по пояс в снежные сугробы. Фантазия у парня не на шутку разыгралась, и он, поёжившись, поспешил отвернуться.

— Суворова! — заорала во всю мощь огромных лёгких бабища. — Катька, ты шо, оглохла?

Извинившись, Марат растолкал парочку, стоящую перед ним, и поспешил к тётке. Она окинула его внимательным взглядом и строго спросила:

— Суворов, шо ли?

— Ага, — кивнул Марат, поёжившись. — Он самый.

— Слыхала про тебя, — хмыкнула бабища. — Людмила Филипповна меня звать. Можно просто тётя Люся. Я староста этой деревни.

— Марат, — представился парень.

— Знаем мы, знаем, — отчего-то загадочно улыбнулась тётка, и на её разрумянившихся от мороза щеках показались глубокие ямочки. Она больше не казалась Марату неприятной. — Забирай добро. Мишка, помоги мальчику с мешками!

Один из парней, выгружавших продукты, направился в их сторону, держа в руках мешки с мукой и сахаром. Нёс он их так легко и небрежно, будто они ничего не весили.

Когда Миша приблизился, Марат едва сдержал вопль ужаса. Парень был совсем молодым на лицо, ровесник Суворова, но вместо левого глаза на мир смотрел старый шрам, небрежно зашитый. Доктор, зашивавший парню лицо, действовал на отшибись — кожа с левой стороны натянулась до такой степени, что уголок рта пацана всё время был приподнят, хотя тот не улыбался. Марат проглотил все рвущиеся наружу вопросы и забрал свои мешки.

— Суровая! — заорала Людмила Филипповна. От неожиданности Марат чуть не выронил тяжёлые баулы. — Сашка, давай сюды!

Марат снова отшатнулся, когда в их сторону понеслась немецкая овчарка, высунув язык. Она привстала на задние лапы и запрыгала вокруг тётки. Та рассмеялась и потрепала животное за загривок.

— Да ты ж моя радость! И для тебя колбаску привезли!

— Я Белку не балую, — строго сказала девчонка в шинели, приблизившись совершенно бесшумно. Снег поглощал её шаги, хотя под всеми остальными скрипел до невозможного громко. — Залюбили вы её все, а она, между прочим, служебная собака. Ей строгость нужна. Дисциплина.

В ответ на слова хозяйки собака жалобно заскулила и, улёгшись на землю, спрятала лапами морду. Людмила Филипповна засюсюкала:

— Ну как можно, Сашенька, ты только погляди на неё! Моя вот шавка вообще не такая! Вредная, горластая, ничего не заставишь делать. А Белочка вон какая хорошая и умная.

— Умная, — согласилась девчонка. — И очень хитрая. Вы, тёть Люсь, не видитесь на её уловки. А ты чего уши греешь, я не поняла?

Марат вздрогнул, поняв, что последние слова адресованы ему. Девчонка смотрела на него грозным немигающим взглядом тёмных глаз, и ноздри её широко раздувались от недовольства.

— Ау, тебе говорю, — махнула девчонка рукой у него перед лицом. — Ты глухой, что ли? Топай отсюдова давай, пока Форель тебе репу не начесал. Давай-давай.

Суворов решил, что лучше и правда пойти, хотя всё естество требовало немедленно поставить наглую и хамоватую девчонку на место. Но он понимал, что здесь — не его дом и не его улица, никто не вступится. Будь они сейчас в Казани, на универсамовской улице, он бы показал этой девке, где раки зимуют и как с пацанами надо разговаривать. Да ещё и некую Форель упомянула. Что, затеет драку с рыбой и надаёт ему леща? Право, смешно.

Под курткой Марат употел, пока нёс мешки до дома тётки. Стоит ему спортом заняться, а то совсем размяк в этой глухомани — от пятнадцати килограммов уже умирает. Толкнув ногой входную дверь, он грузно завалился в дом и бросил мешки на пол. На шум вышла Екатерина Евгеньевна, и следом за ней из кухни потянулся аромат жареного лука.

— Явился, — обрадовалась тётка. — А я думала уж, заблудился да в лес упёр. Я ж не сказала, где почта находится.

— Сам разобрался, — буркнул Марат и прошлёпал в носках по коридору, мечтая свалить одежду на пол и завалиться дальше спать. Но у тётки были на него другие планы.

— Сходи-ка, дружок, дров наколи.

Марат покосился в сторону печи, где рядом, сложенные в ровный ряд, лежали колышки от дров. Печь уже по новой во всю разгорелась и распалялась жаром по дому.

— Так есть же ещё.

— К вечеру уже кончатся, — строго сказала Екатерина Евгеньевна. — Ты что, ночью их колоть пойдёшь? Бога ради, — она развела руками, — дело твоё.

Марат раздражённо раздул ноздри. Ночью ему точно не хотелось высовываться наружу — делать нечего, придётся идти во двор сейчас.

В дом Марат вернулся спустя два часа: злой и голодный. Орудовать топором не так просто, как ему казалось. Будучи уверенным в своей силе и меткости, Марат очень сильно удивился, когда промахнулся и не попал по бруску дерева. Лезвие топора глубоко вошло в пень, на котором и следовало колоть дрова, и Суворов несколько минут потратил на то, чтобы выдернуть его. На его счастье, двор окружал высокий забор, и его маленького позора никто не видел.

К концу издевательства и над деревом, и над парнем, Марат оказался весь усыпанный опилками и щепками, а щёки раскраснелись как два помидора — от мороза и физического труда. И всё же, махать кулаками куда проще, чем топором.

Сбросив с горем пополам разрубленные поленья в кучу перед печкой, Марат чертыхнулся, почувствовав неприятную резь в ладони. Длинная щепка вонзилась в руку, а пальцы усеяли мелкие занозы. Небрежно повесив куртку на крючок, Суворов собрался было уйти в свою комнату, но его остановила возникшая на пути капитан. Тётка уткнула руки в бока и грозно посмотрела на племянника.

— Куда лыжи навострил?

— Так я всё сделал.

Суровый взгляд капитана устремился на беспорядочную груду дров возле печи.

— И это, по-твоему, сделанная работа? Тяп-ляп нарубил, бросил всё, как в свинарнике и ушлёпал потчевать на перине? Да кабы не так. Дрова должны лежать ровно, одно к другому, а не валяться на полу, понял меня?

Марат раздражённо выдохнул. Конечно понял, у капитана всё должно быть идеально, тютелька в тютельку. Интересно, во время службы она была такой же придирой или это влияние приближающейся старости вместе с маразмом?

Делать нечего, пришлось Марату, присев на корточки, собирать аккуратную горку из дерева у стены, изнывая от жары, шедшей из раскалённой печи, в которой шумно трещал огонь. Когда последняя дровина легла на место, Суворов поспешил сбежать на второй этаж и запереться в комнате, пока тётка не поручила новое задание. На счастье парня, женщина оставила его в покое до самого вечера. И лишь после того, как на дворе стемнело, позвала ужинать.

***

— И снова ты без дела маешься, — проворчала капитан, войдя в комнату Марата, когда тот лежал на кровати и читал книгу. — Сходил бы погулять. Что, приехал все дни дома пролёживать?

— Да я не особо и рвался сюда, — вяло отозвался Марат, перелистывая страницу. — Меня ж никто не спросил, чего я хочу.

— Знаем мы, чего вы, молодёжь хотите. Лежать целыми днями на кровати, плевать в потолок, а под ночь выползать на улицу и искать приключения на одно место, — хохотнула тётка. — Но со мной не забалуешь. Одевайся и шуруй во двор. Погода сегодня ну прямо шепчет. Спустись к реке, прогуляйся по деревне, хватит уже лежать.

— Вы же сами запретили в лес ходить, — ответил Марат, не поднимая глаз. — А теперь выгоняете.

— А в лес и не надо ходить. К реке можно спуститься по тропинке от почты. Открытая местность, до леса далеко. Нечего там бояться.

— А я ничего и не боюсь, — обиженно фыркнул Марат. — Это вы тут все леса какого-то боитесь, а мне, лично, до фени. И вообще, я книгу читаю.

— Надо же, — абсолютно серьёзным тоном произнесла Екатерина Евгеньевна, — а я уж подумала, что ты не умеешь. Того и думаю, что он в книгу уставился, там же нет картинок.

Суворов недовольно покосился на тётку, и её губы расплылись в дразнящей ухмылке. Издевается, значит.

Будучи дома, Марат не рвался к книжным полкам — гордому достоянию семьи Суворовых, — но в этой деревне совершенно нечем было заняться, оттого он и схватился за первую попавшуюся книгу. Экземпляр «Робинзона Крузо» был потрёпанным, явно не раз читанным, но это название Марат хотя бы слышал, в отличие от всего остального, что стояло на полках в гостиной тётки.

— Иди гулять, — не отставала Екатерина Евгеньевна.

— Но я не хочу, — отбивался Суворов. — Там холодно и снега много. Не хочу.

— Да что ты за неженка сопливая такая растёшь? — вмиг разозлилась капитан, непривыкшая, что её приказы не подлежат немедленному исполнению. — Я тебе слово, ты мне в ответ десять. Сейчас же одевайся и вон из дома.

В доказательство серьёзности своих слов женщина треснула кулаком по стене. Люстра на потолке, полностью сделанная из мелких хрусталиков стекла, напоминавшие слёзы, жалобно звякнула. Даже одиноко висящая на стене картина слегка скосила угол. Марат с опаской поглядел на застывшей в боевой позе тётку. Небось, следующий удар прилетит ровно ему по темечку. Отложив на треть прочитанную книгу в сторону, Суворов покорился судьбе и стал одеваться. А довольная собой Екатерина Евгеньевна наставляла племянника, пока тот пытался натянуть штаны, спрятавшись за открытой дверцей шкафа.

— Как я уже и говорила, в лес не ходи. Собак дворовых не бойся, они тут все добрые. Нет, ну Дуська Людкина может куртёнку порвать, но так и она не злобная. А, ещё, воду из реки не пей — она чистая, но зимой ледяная, мигом горло застудишь.

Марат слушал наставления вполуха. Не собирался он шляться по деревне, тем более к реке ходить, там холодрыга, поди, такая, что мигом уши отвалятся. Он рассчитывал отойти в укромное место, где нет людей, послоняться там полчасика, а потом вернуться домой к тётке со словами, что не привык к таким морозам и не может долго гулять. План прост до неприличия, поэтому Марат молча кивал, когда Екатерина Евгеньевна спрашивала «ты понял?».

Как только тётка вышла за дверь, удовлетворившись чтением нотаций, Марат вынул из-под матраса кепку-сеточку и, спрятав за пазуху, выскользнул из дома.

Погода на дворе и правда стояла тёплая, хоть Марат и всё равно замёрз, как только вышел за калитку. Солнце заслонили тяжёлые тучи, а снег, достававший до колена, стал мокрым и тяжёлым. Каждый новый шаг тонул в грузном скрипе, и Суворов весь вспотел, пока пробрался через нерасчищенный участок дороги в сторону леса. В сам лес он не собирался, думал пройтись вдоль его кромки, там-то он точно никого из деревенских не встретит.

Екатерина Евгеньевна оказалась права — погода и правда шептала. Марат быстро привык и уже не трясся, словно осиновый лист, неторопливым шагом направляясь к тёмной чаще леса. Разношёрстные несуразные домишки то с зелёными крышами, то кирпично-красными, пестрели всюду, как ягоды рябины на первом снегу. Марат неспеша брёл по улице и, к счастью, никого не встретил. Нет, он видел деревенских, снующих по своим участкам, но те орудовали лопатами и махали топорами, и одиноко гуляющего парня не замечали.

Несколько собак, заприметив чужака, с интересом приблизились к калитке, и цепи, цепляющиеся за ошейники, громко звякнули, натянувшись. Марат невольно всмотрелся в коричневые и чёрные морды, но ту самую собаку, встреченную у почты, он не увидел.

Короткая улица небольшой деревни закончилась быстро, и вот уже парень очутился у кромки леса. От непроходимой чащи его отделяли высокие, словно горные хребты, сугробы. Убедившись, что его никто не видит, Марат натянул на голову кепку.

Снег, издалека казавшийся чистым и нетронутым, пестрел следами. Тут были и крохотные лапки птиц, и ямки, оставшиеся после белок, и заячьи следы. В близи хвойных деревьев снег был усеян «минными следами» — огромные шишки срывались с веток и проваливались глубоко в снег.

Услышав посторонний звук, Марат остановился и огляделся. Он не понимал, откуда доносится странное шебуршание и, наконец, догадался запрокинуть голову. На ближайшем дереве, на нижней ветке сидела серая, как пепелище, белка, и ритмично чистила лапками мордочку. Её огромный хвост был больше неё самой и красиво распушился, когда Марат сделал ещё один шаг, и из-под его ботинок вырвался протяжный скрип снега. Белка выпрямилась, навострила уши, посмотрела на Марата и, бросив умывальные процедуры, помчалась по шершавому стволу сосны на самый верх. Её шубка скрылась за густой зелёной кроной, и больше мелкий грызун не показывался.

Сунув руки в карманы куртки и запрокинув голову, Марат глубоко вдохнул и выпустил облако пара. И всё-таки, не зря его тётка на улицу выперла. Прогуливаясь вдоль кромки леса, Марат то и дело оглядывался на удаляющуюся деревню. Несколько минут он шёл и видел только чистое заснеженное поле, и ему даже показалось, что он слышит журчание реки, о которой говорила тётка.

Через километр Марат увидел ещё дома. Они располагались на приличном расстоянии друг от друга, словно те, кто их когда-то построили, мечтали держаться от соседей как можно дальше. Дома выглядели заброшенными — они не имели окон, заборы, очевидно, давно рухнули наземь и оказались похороненными под толщей снега, а крыши местами прохудились и обвалились.

— Интересно, это тоже часть Жуковки или уже другая заброшенная деревня? — поинтересовался Марат вслух. Людей вокруг не было, а лесные обитатели едва ли сочли его безумным за разговоры с самим собой.

Заинтересовавшись, Суворов ускорился и спустился ниже, чтобы поближе рассмотреть заброшенные дома. Он внимательно разглядывал сугробы, в надежде, что никто не догадался поставить в этих местах ловушки на диких животных.

При ближайшем рассмотрении дома оказались ещё угрюмее и тоскливее, чем издалека. Приблизившись к первому строению, Марат переступил разрушенную временем собачью будку и едва не рухнул вперёд лицом. Дёрнув ногу, он понял, что за что-то зацепился. Это оказалась старая проржавевшая цепь. Прячась под снегом, она словно змея обвила ступню Марата и едва не опрокинула его на землю. Освободившись от пут, Марат пошёл дальше.

Чтобы заглянуть в окно избушки, пришлось подтянуться на руках. Дерево под ним угрожающе заскрипело, и Марат зацепился носком кроссовка за основание фундамента, подтягиваясь на добрые полметра выше. Стекла в окне не было, поэтому парень без проблем сунул внутрь голову и ахнул от удивления.

Это была чья-то спальня. И, не считая занесённого ветром снега, лежащего ровным одеялом на полу избы, казалось, что хозяева вышли из дома всего пару часов назад и забыли закрыть окна. Из-под снега на полу выглядывал красно-коричневый полосатый палас, у одной стены стояла железная кровать, заправленная старым отсыревшим покрывалом. Подтянувшись, Марат заглянул глубже. В комнате было ещё одно окно, соседнее, и между этими окнами, вплотную к стене стоял прямоугольный обеденный стол со съехавшей набок скатертью. Над столом, опасно накренившись вперёд, висело зеркало в деревянной раме.

Но больше всего Марат удивил один угол в этой комнате. От потолка и почти до самого пола он был завешан иконами. Маленькими, размером с ладонь, большими, вытянутыми, квадратными, на потускневшем дереве и спрятанные под стеклом. Марат никогда не видел ничего подобного. Семья Суворовых была обычной советской семьёй, и Кирилл Евгеньевич, будучи партийным деятелем и важным человеком на производстве, поучал своих домашних, что религия — опиум для народа. Здравый человек, просвещённый, в подобную ересь верить не станет. «Гагарин в космос летал, а бога не видел».

Верующих в Союзе, конечно, уже не гоняют, как десяток лет назад, церкви не разрушают, но и не принято рассказывать соседям о воскресном походе на службу. Вот и в домах красные углы — почти невиданная особенность интерьера. Но в этом же заброшенном доме веры в бога не стеснялись, не стыдились и не утаивали от соседей. Более того, Марат был уверен — в остальных домах он найдёт точно такой же уголок.

Но что больше всего удивляло — нетронутость комнаты. Очевидно, тут много лет никто не живёт. Вот так странность, в Казани бы уже на следующий день пьяницы и мародёры растащили добро по норам, а потом в скупку, чтобы выручить гроши на пузырь. Неужели местные алкаши побоялись войти в «божьи» дома?

Погрузиться в рассуждения Марат уже не успел. Вдалеке раздался громкий свист, а затем Марату по затылку прилетел комок снега. Снежок разлетелся на части от удара, кепка слетела с головы в сугроб, а сам парень, не ожидавший нападения в этом заброшенном месте, выпустил подоконник и с коротким вскриком упал на спину. Хорошо лететь было не высоко, да и земля оказалась мягкой от снега.

Резко сев, Марат оглянулся. Довольно далеко, у самой кромки леса, откуда Суворов и пришёл, стояли ребята.

— Раз, два, три, — считал вслух ошарашенный Марат, подбирая кепку и пряча за пазухой. — Пятеро. Кто такие?

— Это ты кто такой? — рявкнул голос за спиной, и Суворов, едва не лишившись чувств от испуга, вскинул к лицу кулаки, готовый отбиваться даже сидя и даже лёжа. — Ишь, чё молчишь? А ну говори, кто такой и откудыбушь!

— А ты кто такой? — Первые мгновения испуга прошли, и Марат, привыкший к уличным разборкам, бросился в словесную атаку. — Сам покажись, хер ли заныкался?

— Я заныкался? — взревел невидимый голос.

— Ну не я же! — рявкнул Марат, поднимаясь на ноги.

Над открытой местностью разнёсся громкий девчачий голос:

— Чё застряли? Эй, Форель, тащи его сюда, харе лясы точить!

— Иду, Ищейка, погодь!

Марат таращился, пытаясь найти невидимого собеседника и подпрыгнул на месте, когда на плечо ему опустилась тяжёлая широкая ладонь. Обернувшись, Суворов едва ли снова не подпрыгнул, но сдержался — перед ним стоял тот самый парень с зашитым глазом, который помогал выгружать продукты из машины. Стоя вплотную, одноглазый возвышался на добрые две головы, но сильно горбился, из-за чего Марату показалось, что тот сейчас рухнет на него.

— Ты? — удивлённо проговорил одноглазый громила. — Ну точно, ты!

— Я, — промямлил Марат, пытаясь незаметно скинуть с плеча ладонь, но не тут-то было — громила вцепился в него, как коршун в добычу. — А ты кто?

— Форель я, — пробасил громила, отчего-то невероятно гордо. — Понял? Форель.

— Как рыба, что ли? — на всякий случай спросил Марат. Вдруг, в Архангельской области у этого слова есть ещё одно значение.

— Именно, — вдруг повеселел Форель и громко хохотнул. — Точняк, как рыба. Ну всё, давай, топай наверх. Да поживее.

Идти наверх Марату совсем не хотелось. Он ещё не осмотрел остальные дома, да и знакомиться с ребятами ему совершенно не хотелось. Но делать было нечего, Форель активно толкал его в спину, «помогая» взобраться на горку.

У подножья Марат разглядел девчонку в армейской шинели по имени Саша. Ну, конечно, куда же без неё. Она-то и кричала. И как Форель её назвал, Ищейкой? До чего же странные у них погоняла.

Рядом с Сашей стояли трое мальчишек и одна девчонка — одеты все почти одинаково, в девчонке девчонку выдавали только густые рыжие волосы, торчащие из-под шапки. Саша же была без головного убора, и тёмно-русые волосы едва доставали ей до плеч. Марату странно было видеть девчонку с короткой стрижкой, все его знакомые носят длинные патлы и плетут толстые косы каждый день. Да и мужскую одежду они не носят.

— Ну ещё бы, — фыркнула Саша, когда Марат с Форелью поднялись на пригорок, — так и знала, шо городской тут шляется. — Сложив руки на груди, она ехидно поинтересовалась: — Нашёл, шо искал?

— Я ничего не искал, — процедил Марат. — Просто посмотрел.

— Просто посмотрел, — передразнила его Саша, и её шайка громко рассмеялась. — И шо, много разглядел?

— Чего разглядывать, — пожал плечами Марат, чувствуя, как от поднимающегося гнева краснеют щёки. — Странное место, да и всё.

— Странное? — гыкнул Форель. — Ишь как обозвал! Не странное! Жуткое, страшное, опасное! Тут людей жрали, понял?!

Марат шарахнулся в сторону, когда громила выпалил последние слова ему в лицо, обдав не самым свежим запашком изо рта.

— Как жрали? — хлопнул глазами Марат. — Зачем жрали?

— Он шо, совсем тупой? — хихикнула рыжая девчонка, толкая Сашу кулачком в плечо. — Как их там, умственно-недоделанный?

— Неполноценный, — поправил её мальчишка, по виду самый младший из компашки. — Говорят «умственно-неполноценный».

— Да срать я хотела, как там говорят, — мгновенно окрысилась девчонка. — Одно ясно — тупой он!

— Чё это я тупой? — обозлился Марат. — Ничего тупого я не сказал! Логичный вопрос, между прочим. Зачем людям жрать людей? Не знаю, какие у вас в деревне порядки, но у нас в городе это считается преступлением.

— Фи, — скривилась рыжая, — он не только тупой, но ещё и городской. Привалило счастье, откудава не ждали.

— Хватит, Дойка, — поморщилась Саша, пресекая дальнейший поток негодования. — Разве так гостей издалека встречают?

Марат насторожено оглядел девчонку, с которой у него с первой минуты не сложилось общение. С чего вдруг она доброй такой стала? Неспроста это всё.

— Вы что, за мной следили? — с вызовом спросил Марат. — Как вы здесь оказались, м?

— Мы лес каждый день патрулируем, — пожала плечами Саша. — Следим, чтобы никто из мелких не побежал в чащу за белкой или зайцем. Увидели твои следы, ведущие к Оврагу, и пошли следом. Тут нельзя ходить, опасно.

— Тут же никого нет, — недоумённо вскинул брови Марат и обернулся на заброшенные дома. Стояла блаженная тишина, нарушаемая лишь дыханием столпившихся ребят и лёгким стрекотом птиц с верхушек деревьев. — Дома пустые.

— Это сейчас они пустые, — с умным видом ответила Саша. — А раньше там сектанты жили. И людоеды. Смекаешь?

— Если честно, нет, — признался Марат, и вся деревенская шестёрка громко вздохнула, потешаясь над глупостью городского.

— Они богам всяким поклонялись, — стала пояснять Саша. — Животных и людей в жертву приносили. Ну разве может место, в котором творилось такое, быть пустым и безопасным?

Марат несколько раз удивлённо моргнул, а затем его губы расплылись в ухмылке.

— Хочешь сказать, здесь из-за поклонений и жертвоприношений нечистые силы живут?

— Да! — хором вскрикнули ребята, обрадованные, что до Марата наконец дошло.

Форель опустил тяжёлую ладонь на плечо Суворова и деловито сказал:

— Никто из нашенских сюда без причин не ходит. Даже скот летом в это место не забредает. Чуют, бурёнки, шо это гиблая земля.

— Да бред какой-то, — не выдержал Марат. — Я видел тот дом изнутри. Обычный христианский дом, весь угол в иконах. Никаким богам они жертв не приносили. Что за чепуху вы мелите?

— Тебя тут не было, когда из Жуковки люди пропадали, — заговорил молчавший до этого парень с вздёрнутым носом и белыми, словно снег бровям. — А потому не говори, о чём не знаешь.

— А они все такие, — с насмешкой сказала Саша, — городские. Помните тех дачников из Рядаково? Ой мама, — она вдруг расхохоталась, и остальные вслед за ней дружно заржали, — смешные такие! «Почему туалет во дворе? А где мыться? А шо, магазинов здесь нет?» — ну и умора! Над ними вся деревня потешалась. Одним словом — городские.

Марату не понравилось то, как местные потешаются над городскими. Ну да, они не привыкли к отсутствию цивилизации, неровным дорогам и к будильнику в виде петухов, ну и что? Чего смеяться-то сразу. Эту деревенщину привези посмотреть Казанский кремль, так они рты от обалдения пооткрывают. А от компьютеров с видеоиграми вообще в обморок попадают.

— Короче, — со вздохом сказал самый младший пацан, — не ходи сюда и всё. Гиблое место. Считай, запретное. Сгинешь здесь, и твой трупак только к лету и найдут.

Марат с сомнением покосился на мальчишку. Странные они такие. Что здесь может случиться? Ребята говорили явно не о диких зверях, которые могут выйти из леса и напасть на человека. Но что опасного в этом месте? Людей здесь нет — чего ему бояться?

Поток повторяющихся вопросов замер на языке. Саша вскинула пальцы ко рту и пронзительно свистнула. Марат поморщился — даже Вова так громко не свистит, а у этой девчонки лёгкие, как у паровоза. Раздавшийся за его спиной лай, заставил Марата подпрыгнуть и испуганно озираться. К ним, из чащи, на всех порах неслась овчарка, высунув наружу длинный розовый язык. Саша присела, протянув руку, и собака бросилась к хозяйке, радостно облизывая ладонь девочки.

— Воробей прав, — сказала она, начёсывая псину за ухом. Та от удовольствия рухнула набок и подставила пузо. — Если жить хочешь — не ходи ни в Овраг, ни в лес. Понял?

Марату хотелось поспорить — чисто из упрямства, — но, подумав пару секунд, кивнул.

— Понял. Овраг нет, лес тоже нет. Что же тут непонятного.

А мысленно он уже продумывал план, как вернуться в заброшенную деревню и не попасться на глаза патрулю.

***

Когда компания из шестерых деревенских и одного городского вернулась в Жуковку, уже начало смеркаться. Едва первый дом показался на глаза, Саша хлопнула собаку по спине, и та унеслась вперёд, раскидывая во все стороны снег. Сунув руки в карманы, она повернулась к Марату и строго произнесла:

— Мы завтра возле школы территорию убираем от снега. Приходи, поможешь.

Парень удивлённо вскинул брови, а затем скривился.

— Ещё чего! — По примеру девчонки, он тоже сунул руки в карманы и гордо вскинул подбородок. — Думаешь, мне заняться нечем? Ещё и снег расчищать, нашла дурака.

Громко хмыкнув, Саша подбоченилась и, прищурившись, медленно произнесла:

— Ну-ка, и чем же таким важным ты занимаешься? Сколько недель назад приехал, а из дома носа не показывал. — Губы девочки изогнулись в презрительной усмешке. — Чем же ты всё это время занимался? Чесал репу и жевал козявки?

Голова Марата вспыхнула от злости. Стиснув зубы и сжав губы в тонкую ниточку, он сверлил наглую и совершенно невоспитанную девчонку тяжёлым взглядом, который обычно предшествовал началу кровавой драки. Парень не мог понять, как при таком по-девичьи милом лице Саша могла быть настолько язвительной и хамоватой.

А Саша и правда была миловидной — пухлые, порозовевшие от холодного ветра губы бантиком, нос прямой и слегка вздёрнутый у самого кончика, две мягкие линии густых тёмных бровей и большие щёки с глубокими ямочками. Длинные пушистые ресницы обрамляли большие карие глаза. И вот глаза как раз грубо выделялись на девчачьем лице — въедливые, пронзительные и грустные. Так на мир смотрели прошедшие войну, голод и разруху старики.

Не дождавшись ответа, Саша фыркнула и повернулась к ухмыляющимся друзьям.

— Ладно, бывайте.

Махнув рукой и проигнорировав Марата, она поспешила вслед за собакой и скрылась за скрипучей калиткой. Её макушка показалась над забором, когда она поднялась по ступеням на крыльце, а затем скрылась за тяжёлой деревянной дверью. Вытянув шею, Марат увидел на стене возле маленького окна бледные рваные полосы. Он хотел было подойти к забору, чтоб получше разглядеть странную метку, как его голова резко качнулась вперёд, а шея громко хрустнула — ему прилетел смачный подзатыльник.

Схватившись за ноющий затылок, Марат развернулся и упёрся в грудь Форели. Тот смотрел на него сверху вниз единственным глазом, а приподнятый уголок рта нервно подрагивал.

— Не подглядывай, — прохрипел он угрожающе и, вскинув руку к своему лицу, указал пальцами на свои глаза. — Я слежу за тобой, падла.

Марата пробрало на смех.

— Следишь одним глазом? Да ты как циклоп.

Только он это ляпнул, как тут же пожалел о своих словах и прикусил язык. Но было уже поздно — широкое лицо Форели стало наливаться гневной краской, ноздри шумно раздулись, линия квадратного подбородка резко очертилась, а здоровый глаз превратился в узкую щёлку.

— Шутки шутишь? — процедил парень. — Не смешно.

Марат не успел даже ответить — кулак Форели с размаху врезался в скулу, и Суворов, крякнув, как подкошенный рухнул на снег. Небо, вершины тёмных елей и лица деревенских поплыли перед глазами, как в калейдоскопе. Кровь отлила от лица, и Марат часто-часто заморгал, пытаясь прийти в себя. От удара он даже подняться не мог, и словно немощный валялся на снегу под аккомпанемент язвительных смешков. И только Форель не смеялся. Подойдя ближе, он грубо пнул носком валенка Марата в бок и гаркнул:

— Будешь шутки шутить, я те шутилку-то оторву. Понял?

Марат на всякий случай прижал руку к лицу и кивнул.

— Понял.

Хмурые морщины на лице парня разгладились, и он оскалился, выглядя невероятно довольным. Обернувшись к друзьям, он сказал:

— Видали, как я его?

Дружно заржав, деревенские оставили Марата валяться под забором Сашиного дома и неспешно зашагали дальше по дороге. А Суворов откинулся на спину и уставился на нависшие над деревней и лесом тучи. Они висели совсем низко, почти касаясь острых тёмно-зелёных еловых пик. Тяжело вздохнув, Марат сжал ком снега в кулак и провёл рукой по лицо, остужая место удара.

У капитана в отставке точно возникнет парочка вопросов, когда он вернётся домой.

***

Следующим утром Марат спустился к завтраку без помощи тётки. Екатерина Евгеньевна как раз замешивала тесто для вареников и удивлённо подняла голову на вошедшего в кухню племянника. Молчала, пока он мыл руки, и заговорила, когда Марат плюхнулся на стол и запихнул в рот песочное печенье с джемом.

— Видок у тебя, конечно... Как ты сказал, что случилось?

Не глядя на тётю, Марат пробубнил с набитым ртом, роняя крошки на клеенку:

— Поскользнулся на реке и упал лицом на бревно.

— И откуда там брёвна, — удивлённо покачала головой женщина, возвращаясь к тесту.

Марат украдкой посмотрел на неё, размышляя, прикидывается она или нет. Поверила в сказку про неудачное падение? Или просто не хочет вмешиваться в разборки племянника с местными детьми. Второе было наиболее вероятным. Пожав плечами в такт собственным мыслям, Марат поднялся из-за стола и принялся наводить себе чай. По кухне заплыл аромат терпкой смородины — у Екатерины Евгеньевны в кладовке запаяны бесчисленные железные банки с засохшими листьями.

Шумно отхлебнув горячий сладкий чай, Марат вернулся за стол и, подставив кулак под подбородок, уставился в окно. Снегопад начался ещё ночью и шёл до сих пор, крупными пушистыми хлопьями оседая на и так высокие сугробы. По кухне плыла заунывная лиричная музыка — у Екатерины Евгеньевны имелась огромная коллекция виниловых пластинок, и она постоянно заводила свой старый потрёпанный патефон, — за окном переругивались псины, кто-то на соседнем дворе колол дрова. Под монотонные звуки и тепло нагревающейся на плите чугунной сковороды Марата разморило. Лениво отхлебнув чай, он запустил ложку в банку с малиновым вареньем и сунул в рот. Сладость растеклась по горячему языку, на зубах заскрипели с трудом пережёвывающиеся косточки, и вязкая жидкость потекла по горлу прямиком в голодный желудок.

Марат заметил, что у него проснулся неуёмный аппетит — в городе такого не было. Мать с трудом могла загнать сына за щедро накрытый стол. А в этой деревне он чувствовал дикий голод уже через час после приёма пищи и иногда спускался ночью на кухню, чтобы утопить желудок в холодной воде из железной бочки, притаившейся в углу с огромным ковшиком. Из него следовало наливать воду в кружку, но Марат, наплевав на правила, прикладывался к ковшу и жадно глотал свежую холодную жидкость, которая так сильно отличалась от той, что он пил дома. В Жуковке все пили воду из колодцев, коих здесь было три, и она была слишком вкусной — слегка сладковатой, что в первые дни было слишком непривычно.

В деревне много чего было непривычным: туалет на улице, мытьё в тазу в стенах холодной бани, ранние подъёмы, ранние укладывания, странные люди и их старинные привычки. Но сидя на кухне, глядя в окно и слушая голос певца, поющего о девушке, ждущей жениха с войны, Марат вдруг поймал себя на мысли, что уже привыкает ко всему. И люди уже не такие странные, и организм сам поднимает и укладывает его в нужный час, и холодная баня терпима, и деревенский туалет уже не так воняет.

«Человек, как таракан, ко всему привыкает и приспосабливается», — с иронией подумал Марат, барабаня пальцами в такт песне.

— У тебя есть на сегодня планы? — спросила тётка, выдёргивая парня из задумчивости.

Марат вспомнил о словах Саши — помочь им чистить снег возле школы — и отрицательно покачал головой.

— Прогуляться думал. А что?

— Хорошо, — усмехнулась женщина, выкладывая мягкое светло-жёлтое тесто на стол, протёртый мукой. — Совместишь приятное с полезным. Сходишь и отдашь деньги Людмиле Филипповне. Она живёт в предпоследнем доме. Перед лесом.

Не подумав, Марат ляпнул:

— Рядом с Сашей, что ли?

Прищурившись, Екатерина Евгеньевна улыбнулась.

— Что, уже с Саней Суровой познакомился?

Парень вспомнил вчерашнюю стычку с деревенскими и скривился.

— Вроде того.

— Да, они соседи. У Людмилы Филипповны к почтовому ящику прибита деревянная сова. Не перепутаешь.

Вот и ещё одна странность — для чего к калиткам деревенских приколочены разноцветные почтовые ящики, если за письмами и пенсией они всё равно ходят на почту?

— Ладно, — пожал плечами Марат, залпом допивая чай. — Где деньги?

— Возьми конверт в буфете, — качнула головой тётя. — На второй полке.

Выскочив во двор, Марат взвизгнул молнией на куртке и поднял голубой воротник. Прищурившись, он уставился на слабые лучи солнца, показавшиеся в зазорах между хвойными деревьями. Они с трудом пробивались через серые облака, но так и не достигали земли.

Убедившись, что конверт надёжно спрятан в нагрудном кармане, Марат вышел за калитку, запер её за собой и, насвистывая себе под нос, медленно побрёл по улице. Как и всегда, она была пустой. Деревня не город — местные всегда заняты какой-либо работой на своих участках — даже в зимнее время, когда нет ни сада, ни огорода — и не шатаются по улицам без дела.

Уже через пять минут он добрался до последних домов, стоящих у самой кромки леса. Стараясь не глядеть в сторону тёмной чащи, Марат постучал в калитку, но та сама со скрипом отворилась, и он заглянул во двор. Староста деревни стояла на пороге дома, опёршись на косяк, и тяжёлой рукой записывала что-то в толстую амбарную книгу. На крыльце рядом с ноги на ногу перекатывалась тощая, как спица, тётка, одетая в старую дублёнку. Голову она повязала серой косынкой, и та, от каждого движения шеей, разбрасывала вокруг себя тонкие волоски шерсти.

Потоптавшись несколько секунд на месте, Суворов всё-таки зашёл во двор и негромко кашлянул. Тощая тётка обернулась на него, широко распахнув припухшие глаза, а староста даже бровью не повела.

— Жди очереди, нечего тут гавкать.

Остолбеневший Марат послушно затих. Поправив квадратные очки на переносице, Людмила Филипповна медленно вывела в книге последнее слово и подняла голову.

— Всё, Анька, свободна. И, учти, не будет денег до тридцатого, электричество появится у всех, кроме тебя.

Лицо женщины приняло страдальческое выражение, и она принялась заламывать крючковатые пальцы.

— Ну Люсенька... — проскулила она. — Ну, где ж я тугрики возьму? Володька вон как зашибает! Всю зарплату пропивает!

Захлопнув амбарную книгу и зажав её подмышкой, староста вскинула брови и посмотрела на тощую тётку поверх оправы.

— Да шо ты говоришь. Хочешь сказать, ты не зашибаешь на пару с муженьком?

Анна распахнула рот, продемонстрировав неровный ряд жёлтых, полусгнивших зубов, но тут же захлопнула и поджала губы. Староста попала точно в цель.

— Ещё раз, — сурово проговорила Людмила Филипповна, — тридцатого — последний день. А теперь ступай, не мозоль глаза своей пропитой рожей. — Сжав в толстых пальцах ручку, она махнула рукой. — Шагай, шагай.

Понуро свесив голову, женщина побрела прочь со двора, и староста повернулась к Марату.

— Чево пришёл? — вполне миролюбиво спросила она. Скользнув глазами по фигуре парня, староста уставилась на налившийся синяк на лице и хмыкнула. — Кто ж тебя так?

— Упал, — отмахнулся Марат и протянул женщине конверт с деньгами. — Тётка просила вам отнести.

По-деловому кивнув, Людмила Филипповна выдернула из его пальцев конверт и, распахнув книгу, принялась выводить буквы на странице.

— Так, Су-во-ро-ва... Э-лек-три-че-ство... Вы-воз му-со-ра... Всё, можешь идти.

Шагнув за калитку, Марат сунул руки в карманы куртки и огляделся. Дело было сделано, и теперь он не знал, чем себя занять. Сгонять к заброшенной деревне? А как узнать, не шляется ли там патруль?

Засопев себе под нос, Суворов шагнул вперёд, и его взгляд упёрся в забор Сашиного двора. Гадкие, проказливые мыслишки тут же заполонили коротко стриженную голову подростка.

Насвистывая себе под нос, Марат ленивым шагом приблизился к соседнему участку и бросил быстрый взгляд поверх зубчатого забора. Во дворе никого не было — дверь была закрыта, окна тоже, собачья конура пустовала. В тёмных окнах с белыми занавесками тоже никого не видать.

Решив не ломиться в открытую, Марат таким же неспешным шагом дошёл до конца улицы, свернул за угол и оказался у забора позади небольшой сараюшки. Дорогу к ней замело снегом, и парень понял, что к ней давно никто не ходил. Осмотревшись, он убедился, что его никто не видит, подтянулся на руках и перемахнул через забор. Ноги по колено утонули в снегу, Марат покачнулся и шлёпнулся вперёд, угодив в сугроб лицом.

Чертыхаясь, он с трудом выбрался из западни и, пригнувшись и отряхиваясь, побрёл к задней стороне дома. Вокруг царила гулкая тишина, и это хорошо — Марату делалось нехорошо от мысли, что грозная овчарка по кличке Белка могла наброситься на него со спины и загрызть до смерти.

Приблизившись к окну, Марат вытянулся на цыпочках и прижался носом к стеклу. Но ничего не рассмотрел — задёрнутые занавески не просвечивали, а на деревянном подоконнике стоял одинокий горшок со странным растением. Его округлые листья склонились вниз, а толстый, похожий на кору дерева, ствол причудливо изгибался, свернувшись узлом.

Так и не разглядев ничего интересного, Марат разочарованно вздохнул и стукнулся лбом о стекло. Пальцы судорожно забарабанили по раме, загребая снег вместе с кусочками колючего льда. Оттолкнувшись от стены, он побрёл обратно и вновь увидел сараюшку. Делать ему совсем нечего, поэтому он поднял засов и, потянув на себя дверь, заглянул внутрь. Там оказался небольшой запас угля. В нос ударил едкий запах сырости и гнилого дерева.

План родился мгновенно. Схватив небольшой кусочек, он вернулся обратно к окну и, высунув от усердия кончик языка, принялся скрести углём по дереву.

УКК

Отбросив уголёк в сторону, Марат отряхнул грязные руки и довольно ухмыльнулся, глядя на результат своего творения. Пусть знает, деревенщина, с кем связалась.

— Ну и шо это такое?

Голос, прозвучавший у него над самым ухом, заставил Суворова подпрыгнуть на месте от неожиданности. Он резко обернулся и увидел перед собой... Сашу, державшую свою собаку за ошейник. Псина шумно дышала, глядя чёрными глазами на Марата. Её пасть приоткрылась, оттуда вырвался тихий, предупреждающий рык, длинный хвост нервно задёргался из стороны в сторону, высокие треугольные уши навострились, а шерсть на спине стала дыбом. Стоит девчонке разжать пальцы, как Белка тут же бросится на незваного гостя, вломившегося на участок.

— Глухой, шо ли? — притворно удивилась Саша и слегка дёрнула за поводок. Овчарка снова зарычала, на этот раз громче. — Хер ли ты тут забыл? Чай никак, дома перепутал?

— Я... — Марат нервно почесал подбородок, не в силах отвести взгляд от собаки. — Это...

Тяжёлый вздох вырвался из груди девчонки.

— Какой ты тугой. Рожай быстрее, мне не досуг с тобой болтать. Дел по горло.

Марат кивнул.

— Тогда я пойду, счастливо.

Он попытался удрать, но был остановлен властным приказом:

— А ну стоять. Иначе отпущу Белку.

Марат послушно замер на месте и почувствовал, как от шеи по спине побежали капли пота.

— Что за гадость ты на стене написал? — спросила Саша, ткнув пальцем в угольные буквы. — Ещё и углём. Совсем ошалел от безделья?

Собрав всё своё мужество, Марат посмотрел девчонке прямо в глаза и ответил:

— Это наша метка. Универсам — короли Казани.

— М-м, — протянула Саша. — И шо дальше? Зачем здеся это написал? Ехай в свою Казань и там малюй, Айвазовский хренов.

Парень почувствовал, как от стремительно накатывающего гнева у него загорелись уши.

— Ты ничего не понимаешь.

— Ты прав, — кивнула Саша и вдруг мило улыбнулась. — Совсем не понимаю. Зачем писать эту чепуху?

— Ну... — Марат замялся и посмотрел на угольную надпись. Проделка больше не казалась ему удачной или весёлой. Стыд какой-то. — Мы так свою территорию помечаем.

— Даже та-ак, — опять протянула девочка. — И ты решил пометить мой дом? Бессмертный, шо ли? Спасибо, шо угол не обоссал.

Уши парня от стыда замигали как семафоры. От злости на самого себя он пнул ногой сугроб — белое облако взмыло в воздух, и Белка немедленно залаяла. Марат вздрогнул и отступил на несколько шагов.

— Слышь, ты это, — он кивнул на переминающуюся с лапы на лапу собаку, — держи её, а.

— Держу, — простодушно ответила Саша. — Но руки уже замёрзли. Сами разжимаются.

Она на мгновение ослабила хватку; Белка рванула было вперёд, но девчонка её удержала, крепче схватив за ошейник. Овчарка недовольно заворчала и облизнулась. Марат, едва не лишившись чувств на краткое мгновение, удивился силе, скрытой в тонких руках Саши. Она остановила Белку почти в полёте и сама устояла на ногах.

— Вижу, шо ты недалёкий, — скривив губы, сказала она. — Поэтому живи. И больше сюда не суйся. Понял?

Марату дважды повторять не пришлось. Он пулей прошмыгнул мимо парочки, опрометью бросился к приоткрытой калитке, выскочил на улицу и стремглав понёсся в сторону тёткиного дома. Ему всё казалось, что Саша передумала и отпустила ошейник собаки. Сейчас она его догонит, повалит на землю, перегрызёт горло острыми зубами и вспорет брюхо длинными когтями.

Но когда Марат, запыхавшийся от бега, притормозил у знакомых ворот и обернулся, то увидел совершенно пустую улицу и зеленеющий на горизонте лес.

Ни Белки, ни Саши.