1. Девятьсот двадцать три

— Бать, ну чё ты, в самом деле? Отдай меня в другую школу, нахер увозить в глухомань какую-то?

Марат предпринял шестьдесят шестую попытку вразумить отца, но она провалилась так же, как и шестьдесят пять попыток до неё. Кирилл Евгеньевич нервно потёр кончиком пальцев густые усы под носом и покрепче ухватился за руль. После того, как Марат попытался выхватить баранку, они едва не съехали в кювет, поэтому он не мог допустить повторной оплошности. Его сын слишком сильно хотел обратно домой. В Казань. К своим пацанам.

Обречённо вздохнув, Марат откинулся на спинку заднего сиденья и поёрзал, пытаясь ослабить ремень на руках. Но тот только сильнее впивался, грубой кожей натирая запястья. Выругавшись под нос, парень уставился в окно и обиженно засопел. Громко, чтобы отец точно всё слышал. Кирилл Евгеньевич слышал, но ничего не говорил, молча глядя на дорогу. Тогда Марат стал отбивать нервный ритм ногой. Венка на лбу Суворова-старшего заметно вздулась. Но Кирилл Евгеньевич продолжал игнорировать сына.

Не выдержав, Марат снова сел и подался вперёд, просунув голову между передними сиденьями.

— Ну бать.

— Нет, — ответил отец, вымолвив первое слово за последний час.

— Пожалуйста.

— Нет.

— Я больше так не буду, — заканючил Марат. — Ну честно. Обещаю.

— Я твоим обещаниям больше не верю, сопляк, — огрызнулся мужчина и с трудом поборол желание дать сыну кулаком по лбу и усадить обратно, чтобы тот не мешал вести машину.

Впереди долгие часы пути, а Кириллу Евгеньевичу уже смертельно хотелось опрокинуть в себя стопку другую, закусить солёным огурцом прямо из банки и завалиться спать. Драка с младшим сыном хорошенько вытрепала ему все нервы.

Марат же, несмотря на отчаяние, держался бодрячком. Всё ещё надеялся вырваться из плена и вернуться домой. Там его ждут. Вова, пацаны. Они же на него надеются, пока он прохлаждается на заднем сиденье отцовской волги. Да ещё и связанный. Пацаны узнали бы — засмеяли. Как мелкий шкет попался.

За окном быстро сменялся пейзаж. Ряд высоких панелек, за ними небольшие лесополосы, снова панельки. Изредка мелькали здания домов культуры, парки, а потом исчезли и они. Город быстро сменился дикой природой. По бокам раскинулись бескрайние снежные поля и редкие островки голых скрюченных деревьев. Марат пялился на уродцев, напоминающих многопалых чудищ. В душе поселилась гремучая смесь тревоги и тоски. Увезёт его сейчас отец на Кудыкину гору, и застрянет он там. Без пацанов, без связи, в глухой деревне под надзором тётки — бывшего капитана милиции. От одной мысли о Суворовой Екатерине Евгеньевне Марату стало совсем паршиво.

В последний раз он видел её ещё совсем мелким. Капитан приехала в Казань, чтобы повидаться с младшим братом и его семьёй перед своим отъездом в Архангельскую область. Высокая широкоплечая женщина с орлиным носом, ястребиным взглядом и прядью седых волос у виска, собранных в тугой пучок, родственных чувств ни у Марата, ни у его старшего брата Вовы не вызвала. Перед хотелось или стоять по стойке смирно, или не стоять вовсе. Лежать, уткнувшись мордой в пол.

Тоскливый взгляд парня устремился на лобовое стекло. К вечеру на междугородную трассу выползло много автомобилей, образовав небольшую пробку. Волга Суворовых пристроилась позади грузовика, везущего огромные брёвна, сцепленные между собой самой обычной верёвкой. Марат смотрел на кольца спиленных деревьев. В голову пришла невольная мысль: если сейчас верёвки лопнут, то брёвна вылетят прямо на них и задавят насмерть.

«Ну, хотя бы не придётся ехать в эту глухомань», — мрачно ухмыльнулся Марат.

С каждой минутой они удалялись от Казани всё дальше и дальше, и Суворов-младший, вжавшись в сиденье, начал бездумно грызть ногти, обдумывая план побега. Выпрыгнуть из машины на ходу? Самоубийство, тут же укатится под колёса другой тачки. Дождаться, когда отец сделает остановку, чтобы поссать, и убежать? Неплохая идея, но тоже глупая. Он окажется посреди поля со связанными руками, а ни один водила не посадит к себе подозрительного подростка с разбитым лицом. Оставался последний вариант: найти в деревне тётки стационарный телефон и позвонить Вове или Андрею. Свой домашний он знал наизусть, да и номер Пальто с недавних пор тоже отпечатался в памяти.

Увлёкшись, Марат оторвал заусенец и поморщился: на пальце выступила капля крови. Слизнув её, он опустил руки на колени и протяжно вздохнул. Чтобы напомнить отцу о своём нежелании ехать куда-либо. Что снова осталось без внимания.

Засопев, Марат уставился в окно. Интересно, а пацаны уже спохватились? Он же так и не вынес Вовин кастет, чтобы пойти войной на Хади Такташ. Марат должен был быть с ними и мстить за убитого товарища, но вместо этого оказался в заложниках у своего отца. Потеряв счёт времени, он понятия не имел, сколько они уже едут, и как далеко за спиной осталась Казань. Оставалось смириться, ждать и утешать себя тем, что все эти трудности временные. Он выбирался из передряг и пострашнее.

Качая головой в такт подпрыгивающей машине и суетливым мыслям, парень пытался подсчитать, сколько километров они уже проехали — нужно было хоть чем-то себя занять, потому что отец упорно отказывался с ним разговаривать, а ноющие запястья он перестал чувствовать двадцать девять кочек назад. Ровная дорога сменилась проталинами, засыпанными щебнем, и только изредка снова показывался асфальт, чтобы тут же исчезнуть —всё, что мало-мальски похоже на цивилизацию, осталось далеко за спиной.

Долгая дорога сморила уставшего пацана — Марат откинул голову на подголовник и уснул с открытым ртом, а когда очнулся, за окном уже стемнело. В салоне машины царила кромешная тьма, и только благодаря свету фар, парень смог разглядеть угрюмый силуэт отца. Приглядевшись, он заметил, что стрелка на приборной панели показывает, что бензобак волги полностью заправлен. От злости и понимания, что проспал остановку на заправке, Марат ударил по переднему сиденью и, широко расставив ноги, тряхнул руками.

— Бать, я ссать хочу.

Кирилл Евгеньевич на истеричный тон никак не отреагировал: посмотрев в боковое зеркало, он выехал на встречку и обогнал медленно ползущую фуру. Марат, для верности шлёпнув ладонью по водительскому подголовнику, повторил:

— Па-ап, остановись, мне в кусты надо.

Послышался протяжный вздох — мужчина стал постепенно сбавлять скорость и жаться к обочине. Фура обогнала волгу, и машина затормозила, прокатившись по небольшой наледи.

— Только быстро, — пробурчал Суворов-старший себе под нос, а затем бросил суровый взгляд на младшего сына. — И не пытайся сбежать. Вокруг только лес, а в нём водятся волки. Если дёрнешься, я уеду и оставлю тебя им на съедение.

Марат с сомнением покосился в сторону дремучей и непроходимой чащи. Густой хвойный лес был темнее ночи, и кроны деревьев-гигантов почти касались неба — парень никогда не видел настолько больших елей и сосен. Он попытался разглядеть нечто похожее на волка или другую лесную тварь, но тщетно — если кто-то и попытается его сожрать, поймёт он это только за три секунды до своей смерти. Но позывы природы оказались сильнее животного страха, поэтому Марат кивнул и, подняв кнопку, блокирующую дверь, выбрался из салона.

Хлёсткий февральский ветер ударил пацана по щекам, и Марат тут же замёрз. Голубая импортная куртка осталась в машине, а он вылез на мороз в одной бордовой олимпийке в белую полоску. Поёжившись, парень шагнул вперёд и провалился по щиколотку в снег. Он был повсюду — белым покрывалом застилал каждый свободный от леса клочок земли, и оставалось только гадать, какая там глубина. Поэтому Марат решил не отходить далеко от машины, рискуя провалиться по шею в сугроб и замёрзнуть насмерть.

Добравшись до лесополосы, которая начиналась всего через пять или шесть метров от дороги, Суворов-младший зашёл за ствол крупного дерева и, с трудом шевеля онемевшими руками, спустил наполовину штаны. Даже изнемогая от того, как сильно хочет в туалет, парень не мог расслабиться — всё казалось, что из темноты вокруг за ним наблюдают. Чьи-то глаза.

— Чё ты как баба, — буркнул Марат себе под нос, опустив голову. — Это всего лишь лес. Нашёл, чему верить, тряпка. Волки, ага, как же. Их тут давно охотники всех перестреляли.

От болтовни с самим собой стало легче — закончив, Марат натянул штаны и, плюнув на завязки, пошёл обратно к машине. И не бежал он на всех парах только потому, что ноги утопали в снегу по щиколотки. Расправив плечи, он приказал себе идти ровно и не давать отцу повода для насмешек. «Надо же, наш Маратик испугался серого волчка, которой укусит за бочок».

Забравшись в тёплый, пропахший отцовским одеколоном и ароматизатором «ёлочка», салон, Марат демонстративно скинул на пол кроссовки, засыпав коврики снегом, и лёг на сиденье. А когда машина тронулась с места, он повернулся к отцу спиной. Сон подкрался быстро и незаметно, и последнее, что парень запомнил перед тем, как отключиться, — тяжёлый взгляд чьих-то мрачных глаз.

***

Деревня Жуковка оказалась ещё меньше, чем Марат себе представлял. У неё не было опознавательных знаков — только что волга, переваливаясь через сугробы, выехала из бора, а на другом конце, в километрах трёх или четырёх уже виднелась новая чаща. Выглядывая из окна машины и разглядывая окружающий пейзаж, Суворов-младший всё сильнее ощущал, как вязнет в пучине. Куда ни глянь — всюду лес, лес и снова сраный лес. Сам он отсюда не выйдет, помощи ждать тоже неоткуда. Он был готов поставить свою руку на то, что до этой глухомани не ходит ни один автобус.

Хмурые деревянные домики выросли посреди пустоши, как грибы после сентябрьского дождя. На фоне мрачных деревьев и нетронутого снега, они казались выжженными уродливыми пятнами. Покосившиеся, с чёрными глазницами в виде окон и с тяжёлыми деревянными дверьми, выкраденными как попало дешёвой краской. Из мрачных дворов выглядывали голые тощие деревья, крыши деревянных бань и колья, с надетыми на них вёдрами.

Машина Суворовых доехала до пункта назначения ранним утром — настолько ранним, что даже жители деревни, привыкшие вставать ни свет ни заря, ещё спали. Не горели и фонари, хотя Марат насчитал по дороге шесть штук — толстые столбы стояли, покосившись, и держались только с божьей помощью. Вид перекошенных зубчатых заборов нагонял тоску. Парень тут же вспомнил уютное тепло дома и мамину еду по утрам, толстое пуховое одеяло и горячую воду из-под крана — вспомнил и едва не заныл, как сопляк. Смерть как хотелось домой.

— И сколько я буду здесь торчать? — угрюмо поинтересовался Марат у отца, когда они остановились. Тот разглядывал клочок бумаги с адресом и выглядывал из окна в поисках нужного дома. — Да что ты ищешь? В этом хуево-кукуево даже улиц нет.

— Не хами, — отрезал Кирилл Евгеньевич и, сложив листок, убрал записку в бардачок. — Будешь здесь жить столько, сколько нужно. Если сестра позвонит мне и скажет, что замечает перемены в твоём поведении, то сразу вернёшься домой.

Марат заметно оживился. Позвонит? Значит, даже в этой глуши можно найти телефон? Так это в корне меняет дело! Оставалось только выяснить, где именно, и можно расслабиться в ожидании армии спасения в лице Универсамовских.

Преодолев ещё несколько метров, волга свернула по узкой дорожке и вырулила к двухэтажному дому, сильно выделявшемуся на фоне остальных. Новенькая крыша, ровные окна с целыми стёклами, крыльцо, явно недавно выкрашенное. Но сильнее всего отличился забор — зелёный, ровный, досточка к досточке. В сравнении с забором соседа, состоявшем из криво сбитых и наспех обструганных палок, он казался почти королевским.

— Приехали, — бросил Кирилл Евгеньевич и, подхватив дипломат, выбрался из машины.

Марат, продолжавший изучать место своей временной ловушки, выходить не спешил. Ему в голову пришла глупая мысль: стоит только переступить порог, и он никогда больше не вернётся в Казань. Но отец хлопнул по крыше автомобиля, и парню пришлось со скрипом выползти на улицу, прихватив куртку.

В деревне стояла гулкая тишина, в городе такой не услышишь. Ни шума машин, ни треска электричества, ни музыки из пятиэтажных хрущёвок — ничего. Даже собаки не лаяли. Мёртвая тишина. Вязкая, как кисель. Марату казалось, что по снегу он бредёт еле как — медленно, с трудом переставляя ноги.

Жила капитан в отставке в казённом месте — в самом центре Жуковки, если у этой деревни вообще есть центр. Марат не мог не заметить с облегчением, что стена леса сравнительно далеко от этого места. Это немного успокоило. Но он тут же занервничал, когда они с отцом подошли к калитке. Она была незаперта, словно Екатерина Суворова ждала гостей в такую рань.

Просторный двор был начисто вычищен от снега, а под навесом стояла чёрная Чайка. Машина выглядела совсем новой — за ней следили, но по назначению не использовали. В остальном участок капитана милиции в отставке был пустым — ни сарая, ни бани, ни коровника, даже будки для собаки не было.

Марат хотел было язвительно заметить, что невежливо ходить в гости, когда хозяева спят, но осёкся, заметив в окне первого этажа слабый свет от свечи — Екатерина Евгеньевна не спала.

«Надеюсь, она вообще спит, — подумал про себя парень. — Иначе я отсюда точно не выберусь. Будет пасти. Мент же, пусть и бывший».

Отряхнув снег с сапогов — Марат сделал то же самое, — Кирилл Евгеньевич поправил воротник пальто, снял шапку и, решившись, постучался. Не прошло и пяти секунд, как за дверью послышались тяжёлые шаги. Марат невольно сжался, постаравшись как можно сильнее втянуть голову в плечи. Дверь широко отворилась, и на пороге показалась фигура женщины-великанши. Даже будучи облачённой в домашний халат, Екатерина Евгеньевна походила на солдата. Ровная осанка, широкие мясистые плечи, зоркий взгляд, абсолютно ничего не выражающее лицо — Марат с трудом подавил желание убежать обратно в машину и свалить подальше. Водить он умел, не раз таскал отцовские ключи, когда тот уезжал в командировку на служебном автомобиле.

Вдруг женщина расплылась в широкой улыбке, так неподходящей её лицу, и развела в стороны руки.

— Ну наконец! Доехали! — Шагнув вперёд, мощная фигура накрыла собой Суворова-старшего, который вдруг уменьшился в размерах и почти утонул в сестринских объятиях. — Я вас уже дождалась! Не стойте на морозе, проходите!

Она посторонилась, пропуская отца и сына в дом, и Марат, в последний раз оглянувшись на стоящую за воротами волгу, с тяжёлым сердцем переступил порог.

Изнутри дом был ничуть не хуже, чем снаружи. В одних комнатах стены были обклеены обоями, в других висели ковры. Воздух стоял тёплый, пахло недавно зажжённым огнём в печи. В гостиной расположился пузатый телевизор, и Марат даже разглядел видеомагнитофон, накрытый кружевной салфеткой. Кухня была отделана в голубых тонах, стояла новенькая электрическая плита, стол застелили чистой белой скатертью. В центре в подсвечнике стояла новая, недавно зажжённая свеча. На стенах в рамках висели фотографии.

Марат осторожно проследовал за взрослыми к столу и резко затормозил, когда перед ним выросла устрашающая фигура тёти. Он вздрогнул и часто-часто заморгал. И как ему к ней привыкнуть? К своей новой надзирательнице.

— А ты вырос, — отметила женщина, внимательно оглядев племянника с головы до ног. — Я помню тебя совсем шкетом. Думала, ты ростом в мать пойдёшь. Впрочем, ещё на пару сантиметров вытянуться не помешало бы. Физкультурой занимаешься?

Не в силах открыть рот, Марат молча кивнул.

— Это хорошо, — одобрительно покачала головой Екатерина Евгеньевна. — Суворовы, если спортом не занимаются, сразу жиром заплывают. — Она бросила многозначительный взгляд на брата, и тот, сконфузившись, отвернулся, сделав вид, что изучает фотографии на стене. — Кирилл сказал, ты ударил учительницу по голове и украл шапку. Это так?

Орлиный взгляд превратился во взгляд в коршуна, и парень неловко потоптался на месте, почёсывая пятку одной ноги о другую.

— Чего ты его спрашиваешь? — фыркнул Кирилл Евгеньевич. — Я же тебе в письме всё написал.

— А я голословным обвинениям не верю, — осадила его капитан в отставке. — Каждый имеет право на последнее слово. Ну так что, Марат, как было дело?

Суворов-младший понимал, что врать нет смысла. Тётя видела его насквозь. Склонив голову, он признался:

— Да, так всё и было.

— И зачем же ты это сделал? — ровным тоном продолжила допрос Екатерина Евгеньевна. — Ненавидишь её?

— Да нет, — пожал плечами Марат. — Мама моего друга проиграла в напёрстки шапку. А денег на новую не было. Вот я и подумал...

— Что ты Робин Гуд? — беззлобно усмехнулась Суворова. — Забираешь у богатых и отдаёшь бедным?

Марат промолчал. Обернувшись, Кирилл Евгеньевич махнул рукой в сторону сына.

— Видишь? Об этом я и говорил. Испортила его улица. Чёрти что творит.

— Ну это поправимо, — хищно улыбнулась капитан в отставке. — Я ещё и не из таких оболтусов нормальных людей делала.

— Я хочу домой, — вдруг промямлил Марат, не выдержав. — П-пожалуйста...

Чужие стены давили. Очутившись за сотни километров от дома, мамы и брата с пацанами, он почувствовал себя потерянным мальчишкой. Одиноким, брошенным. Хотелось забиться в угол и разреветься как малолетка.

Кирилл Евгеньевич только устало вздохнул и вышел из комнаты, попутно стягивая пальто. Уперев руки в бока, Екатерина Евгеньевна грозно двинулась на Марата, а он испуганно попятился. Отступать некуда — позади стена. Врезавшись в неё, парень задрал голову и уставился мутным взглядом на тётю. Она вытянула его руки и подняла на свет яркой свечи, разглядывая ремни на запястьях.

— Да, — хмыкнула она, — здорово же ты достал отца, что он пошёл на такие крайние меры. Развязать?

Марат, уже решивший, что до конца жизни будет ходить связанным, кивнул. Пальцы-сардельки оказались на удивление ловкими — Екатерина Евгеньевна в два счёта освободила парня от пут, и он громко застонал, почувствовав, как кровь хлынула к онемевшим запястьям. Женщина кинула ремень на стол, а Марат, растирая руки, обмяк, прижавшись всем телом к стене.

Обогнув стол, капитан в отставке плюхнулась на стул и вперилась в племянника жёстким взглядом. На её лице не было и тени от прежней улыбки.

— А теперь слушай меня внимательно. Ты в моём доме, а значит, живёшь по моим правилам. Не вынуждай меня пользоваться методами Кирилла. Я, так-то, и отхлестать могу. Да так, что спать сможешь только на животе. Понял? — Марат кивнул. — Вот и славно. От Жуковки до Казани — девятьсот двадцать три километра. И если хочешь в скором времени вернуться назад, советую быть хорошим мальчиком и не нервировать меня. Деревня у нас хорошая, есть дети твоего возраста, найдёшь с кем подружиться. Насчёт школы ещё подумаю. Попробую договориться, но не факт, что они возьмут новенького посреди учебного года да ещё и на неопределённое время.

От перспективы ходить в деревенскую школу Марат скривился. Он и в городскую-то через раз ходит, а тут сидеть с необразованными тупицами за одной партой. Что может быть хуже?

— Должно быть ты заметил, что вокруг лес, — продолжила Екатерина Евгеньевна. — Туда тебе ходить запрещено.

— Там водятся волки? — съязвил Марат, вспомнив страшилку отца. В четырёх стенах с засовом на двери и в присутствии капитана милиции в отставке он уже не чувствовал себя напуганным непроходимой чернотой и дикими животными. — Или медведи?

— Всегда есть кто-то пострашнее волков и медведей, — горько усмехнулась Екатерина Евгеньевна, бросив взгляд на окно.

Настроение язвить у Марат тут же улетучилось. Было в голосе женщины что-то тревожное.

Страх.

— К тому же, — моргнув, женщина снова обратила взор на племянника, — там легко заблудиться. Особенно зимой. Уйдёшь так и не вернёшься. Даже с собаками не найдут.

— Я понял.

— Вот и славно. — Хлопнув по столу, женщина подхватила подсвечник и кивнула на проход. — Пойдём, покажу твою комнату. Она на втором этаже. Я немного подготовилась к твоему приезду.

— Почему вы не включите свет? — поинтересовался Марат, почти вслепую следуя за тётей. Темнота дома поглощала единственный источник света — огонёк свечи. — Я ничего не вижу.

Деревянная лестница, покрытая лаком, трещала под весом двух человек, и Марат крепко держался за поручни, опасаясь оступиться в темноте и свернуть шею, пока падает.

— Привыкай, — усмехнулась женщина и толкнула первую дверь на втором этаже. — Недавно была сильная метель, повалила дерево и оборвала линию электропередач.

— А починить?

— Гляньте-ка, какой умный малец, — съязвила Екатерина Евгеньевна. — Электрики доберутся к нам только через месяц. В лучшем случае — через три недели. Окружные деревни тоже без электричества. Ну ничего, проживёшь без телевизора и телефона, тут есть чем заняться.

«Никакого телефона в ближайший месяц, — обречённо подумал Марат, переступая порог спальни. — Я здесь подохну».