10 часть.

10 октября 1989 года.

Темнота сначала казалась бесцветной, но она росла - тяжёлая, вязкая, заполоняющая собой всё. Боль, не резкая, а давящая, всепоглощающая, словно сама сжала Мэг в медленном и жестоком объятии. Голова пульсировала, как будто внутри барабанили кувалды. Глаза щипало от слёз, хоть она и не помнила, когда начала плакать. А может, это были не её слёзы?

Под лопатками хрустнуло - кости, как старая мебель, сдавались под невидимым весом. Её тело лежало на чём-то гладком и ледяном, стекле, возможно - лобовое? Она не знала. Она чувствовала, как пальцы предают её первыми: теряют чувствительность, как будто она погружается в воду... Нет, в смерть.

Где-то глубоко, в тумане собственного сознания, возник образ Виджэя. Он стоял, как всегда, чуть в стороне, как тень у фонарного столба, освещённый только наполовину. Тёмные глаза, лицо невыразимое, будто застывшее. Он давно умер, если подумать. Или не умер?

А за ним - Эбби. Рыжая, с веснушками, в джинсовке с заклёпками, которую они вместе купили на блошином рынке у старика Тома. Эбби смеялась, а потом её больше не стало. Парень, с которым она встречалась, друг Виджэя, разнёс её череп монтировкой в ночь выпускного. Так полиция говорила. Мэг тогда молчала. Все молчали.

Сквозь разбитое стекло старого "Бьюка", лежавшего боком на съезде с трассы 841, в тишине сквозил влажный, затхлый воздух. Капли дождя стекали по стёклам, окрашенным кровью, и скатывались в лужи на асфальте. Мэг лежала внутри, голова опущена, волосы слиплись на щеке. Впереди, привалившись к рулю, сидел Ален, бессознательный, с разбитой губой. В бардачке под его ногами - разорванный конверт, письмо с гербовой печатью полиции округа. Им не суждено было его прочитать.

- Твою мать... - булькнул кто-то спереди. Это был Бен, его голос - сиплый, с хрипотцой, с тем урбанистским грубом, что бывает у тех, кто чаще дрался, чем говорил. - Где мы, бля?.. Моя рука...

Он шевельнулся, зацепив ногой осколок пластика от панели, и заорал так, что на миг даже дождь, казалось, притих.

- Ален! Ты там жив, мудила? - закричал он, уже в панике. - Сука, мы ж вылетели! Они нас реально подрезали! Это не просто! Я говорил - хер доверять им менто́вским!

Ален застонал. Его голос был жалобным, сквозь сжатые зубы, будто он жаловался не на боль, а на то, что его опять втянули в неприятности.

- Заткнись, Бен... Мне... чёрт, больно... Колено. Я клянусь, если оно опять, я...

Ален замолчал, сжав зубы до скрипа, хватаясь за сломанную ногу - точно пытался не дать ей рассыпаться. Он прижался лбом к покорёженной внутренней обшивке двери, морщась от боли, и что-то тихо выматерился сквозь зубы. Рваный воздух в салоне стал густым от боли, крови и пара - дышать в перевёрнутом «Бьюике» было как в чердачном ящике, забытом после наводнения.

Снаружи дождь бил по кузову, как барабанная дробь - монотонно, почти равнодушно. Мутные капли стекали по разбитому стеклу, в котором отражалась взволнованная физиономия Тайлера. Он сидел рядом с Мэг - ремни безопасности спасли их обоих от лобового удара, но теперь ремень врезался в его грудь, а он сам был весь в грязи, ссадинах и чем-то, что пахло старым бензином.

Мэг сидела будто воск - бледная, обмякшая, с гипсом на правой руке, который треснул у локтевого сгиба. Гипс был с надписями - одна ярко-зелёная: «Don't trust pigs», другая - детской рукой, почти каллиграфически: «Maggie»

Тайлер осторожно дотянулся до её шеи, запустил дрожащие пальцы под спутанные, мокрые волосы. Пульс был - слабый, но уверенный. Где-то там, за пеленой черепно-мозгового тумана, её сердце продолжало биться.

- Она жива... - прошептал он, почти не веря. - Слышь, Ален, она жива.

Ален не ответил сразу. Он тяжело дышал, хватаясь за бедро, которое уже ныло так, что весь мир превращался в болезненную звуковую кашу.

- Ну слава яйцам... - наконец процедил он. - Хоть одна хорошая новость на... мать его... сегодня.

- Не ори, - пробормотал Тайлер, - ты сам в крови, весь как с бойни. Бен! - крикнул он вперёд, не оборачиваясь. - Бен, ты цел?

- Шо, блять, цел? Я как вообще понять могу, а?! Нога в стекле, башка гудит как «Металлика» в гараже! Всё плывёт! Сука! Это была ловушка, я ж говорил! Мусорня эта грёбаная! Сука, нельзя было с ней ехать, нельзя было в участок вообще соваться!

- Она ни при чём, Бен, заткнись! - рявкнул Тайлер. - Она ничего не знала! Так же, как и мы!

- Не знала, не знала... - Бен задыхался, злобно шмыгая носом. - Она в участке была, понял? Кто в участок по своей воле идёт, а? Кто?! Меня туда только на руках носят! Менты её пасли, сто пудов...

Он пнул снова, и машина опасно качнулась.

- Не беси меня, Бен! - Ален застонал, боль захлестнула его новой волной. - Ты нам всю подвеску добьёшь, если нас не добьёт дождь, понял?

Машина лежала на левом боку, завалившись так, будто её несло по склону и она просто сдалась. Кузов ржавого «Бьюика» - хрипел от собственного веса. Лобовое стекло потрескалось сеткой, через которую стекали мутные капли дождя. Рядом, в оконной раме, словно кукольная, безвольно висела нога Бена - в потёртом кроссовки, из которого стекала тёмная кровь, медленно, как патока. Голень выгнута под неправильным углом. Из подмышки свисала сломанная рука, пальцы всё ещё дрожали, будто он кого-то хотел схватить - или только что отпустил.

Тайлер, стараясь не слушать бессвязное и злое бормотание Бена, медленно отстегнул ремень безопасности. Ткань натянулась, скрипнула, и в следующую секунду его тяжесть рванула вниз - прямо на стекло, которое теперь было полом. Он сгруппировался, как учил отец в лесу, при падении с деревьев - не распрямляться, дышать. И как только почувствовал под ногами шаткое равновесие, встал - осторожно, как по хрупкому льду.

Протянул руку вверх - вернее, вбок, если считать по новой ориентации пространства. Его пальцы дрожали, но он всё же дотянулся до ремня Мэг. Она висела полубоком, бессознательная, лицо бледное, слипшиеся волосы тянулись к её щеке. В уголке рта засохла кровь, а надпись на гипсе треснула, как старая память. Тайлер вдохнул. Его ладони нашли застёжку, и, крепко сжав Мэг под мышками, он отстегнул ремень.

Она обмякла в его руках.

Тайлер аккуратно уложил её на стекло - грудью вверх, отводя волосы с лица, проверяя, дышит ли. Дышала. Он чувствовал это, когда её грудь поднималась, хоть и едва. Затем потянулся к боковой двери - теперь верхней, - которая слегка приоткрылась после удара. Пальцы скользили по ржавому металлу, дождь шипел снаружи. Он толкнул сильнее, дверь со скрипом открылась.

Снаружи не было неба - был лишь мутный, промозглый свет, сквозь который падал равномерный, затяжной дождь. Он бил по крышам, по капоту, по водостокам в глубине. Воздух был тяжёлый, сырой, насыщенный запахом земли, топлива и гниения. Потоп оставил по всей округе тонны иллистых отложений. Отсюда до моста через Олд-Бэр-Крик дорогу смыло, а дома на Третьей улице стояли в воде до порога. По слухам, даже мэр остался без подвала.

Тайлер вытянулся, подтягиваясь на руках, пока его торс не оказался вне машины. Дождь тут же облепил его, как сырая пелена. Он встал на колени, медленно, чувствуя, как рвётся ткань на штанах. Позади осталась Мэг, под ним - стекло, впереди - откос, засыпанный мокрой листвой и обломками от удара. В нескольких метрах вниз виднелась трава, в ней лежали куски бампера, пыльник, разбросанные личные вещи. Сумка Бена, будто обугленная. Фотография, смятая в воде. Конверт с гербовой печатью - уже раскис, но надпись «Jefferson County Sheriff's Office» ещё читалась.

- Э! Слышь, Тай! ТАЙ! - заорал снизу Бен, голосом, полным паники. - Ты чо, нас тут бросать собрался, а?! Не понял вообще!

- Никого я не бросаю, Бен, - буркнул Тайлер. - Щас Мэг вытяну, потом тебя. Только не дёргайся.

- Да я не дёргаюсь, блять, у меня нога, мать его, в стекле! Ты вытяни сначала МОЮ задницу, потом своих баб, понял?!

Ален простонал.

- Идиот. Тайлер, если он ещё хоть раз заговорит - можешь его бросить.

Тайлер устало согнулся. Позвоночник ныл, рёбра с правой стороны отзывались тупой болью при каждом вдохе. Мокрая джинсовка прилипла к спине, в ботинках чавкало - вода пробралась через шнуровку ещё там, где они карабкались по склону к старой развязке трассы 841. Там, где всё и случилось.

Он протянул руку вниз, в нутро «Бьюика», туда, где на мокром стекле, словно сломанная фарфоровая кукла, лежала Мэг. Её тело было почти неестественно неподвижно, а правая рука, в гипсе, лежала под неестественным углом.

Тайлер наклонился ниже, сильнее. Мышцы горели, пальцы скользили по ребристой обшивке двери, но не доставали до её запястья.

- Чёрт... - выдохнул он, - ну же...

Мэг была всего в нескольких дюймах, но «всего» вдруг стало «слишком». Он скрипнул зубами, чуть не сорвав ногтем кожу с металлической кромки. Остался один шанс. Он лёг животом на бок кузова, засунул плечо в дверной проём, и, вытянувшись так, что потемнело в глазах, нащупал пальцами холодную, влажную кожу её предплечья.

- Держись... - прохрипел он, будто она могла услышать.

Тайлер схватил Мэг за предплечье и потянул, как пару лет назад ягнёнка, что провалился в яму за старым курятником мистера Хауэлла. Тогда, весной, он был один на участке, и барахтающееся белое тельце сливалось с грязью, дождём и паникой. Руки скользили, земля под ногами съезжала, но он всё равно вытащил животное - мокрое, дрожащее, как сейчас дрожали собственные руки, прижимая Мэг к себе.

На ферме он креп, набирался силы, работая по выходным и летом - таскал мешки с комбикормом, собирал табак, чистил навесы. Мэг была куда легче, чем даже тележка с ветками, но сейчас всё тело отзывалось тупой, глухой болью. Особенно плечо. Он чувствовал, как что-то внутри ноет, словно ржавый гвоздь вбит в кость и теперь отзывается на каждый вдох.

- Чёрт бы тебя побрал, - выдохнул он сквозь зубы, подхватывая Мэг под спину и бёдра. Её лицо оставалось спокойным, будто она просто спала. Грязь с её волос стекала вниз по его руке, капая на испачканную джинсу.

Тайлер рухнул на перевёрнутый «Бьюик», тяжело дыша, закинув голову назад, прямо под дождь. Капли били в лицо, стекали по щекам, собирались на ресницах. Он не вытирал их - просто прикрыл глаза рукой, другой придерживая Мэг, чьё тело лежало на его груди, лёгкое, обмякшее, как мокрое полотнище. Сердце у него стучало - от усталости, от паники, от боли в ребрах, которую он старался игнорировать. Главное - она жива. Её дыхание тёплым призраком касалось его кожи, и это было лучше любой уверенности.

Пару часов назад до происшествия.10 октября 1989 года.

Мэг ползла по металлическому горлу вентиляции, по сдавленному, ржавому пищеводу университета, будто сама становилась частью этой стальной, неживой пасти. Пыль забивалась в нос и рот, клочьями цеплялась за ресницы, и крысы - живые, дохлые, мнимые - мелькали на границе зрения, шуршали, взвизгивали, исчезали. Живот свело - не от страха, от запаха. Застарелая плесень, гниющая проводка, дохлятина и что-то еще, будто просачивавшееся сквозь алюминий из самой памяти. Она почти не замечала этого - мысли были где-то далеко.

Вчера был дождь. Сегодня тоже. Здесь всегда пахнет дождём - даже в бетоне.

Они приехали сюда несколько часов назад - с Лили, Жаком и остальными. Университет в Хейвенсвилле. Центр прикладных исследований и лаборатория биоповеденческой нейрохимии имени Дж. Р. Хоксли. Каменное здание, осклизлая плитка, стекло как кожа мертвеца. Именно сюда, когда-то, приехала её мать - Эмили Риверс. Тогда ещё Трюффо.

Келли. Имя, шепот, надежда, что именно он - свидетель. Что он расскажет, почему мать повесилась, боясь воды. Почему просила вернуться. Почему вечно шептала: «Он не учёный. Он чудовище».

Но теперь всё было как в затопленном архиве. Расплывчато.

Сначала всё шло нормально. Пока Жак не слинял за какой-то ассистенткой. Как в старые добрые - «я всё устрою, только не мешайте мне, девочки». Остальные остались - задавали вопросы. Местным. Студентам. Стеклянным лицам, вежливым до отвращения. Но всё покатилось под откос. Проблема не в том, что никто ничего не говорил - а в том, что слишком многие молчали. Умышленно. Одинаково.

А теперь вот: труба, одиночество и свет впереди.

Она не сразу поняла, что плачет. Не от пыли, не от страха, не от тесноты - нет, слёзы пришли внезапно, почти чужие, словно кто-то другой плакал внутри неё, маленький, забытый. Причина была проще и чудовищней: запах.

Старый, липкий, неестественный. Мёртвые крысы, грибок, гниющая бумага - всё вперемешку. И ещё - он. Тот запах, что когда-то пропитал ванную, когда мама... когда Эмили Риверс, решила уйти. Он был другим, но в нём было что-то общее. Что-то, что нельзя было забыть, даже если очень стараешься.

В темноте скользили лапки - крысы, одна из них пробежала мимо бедра, и тут же, с другой стороны - паук, толстый, с рваными ногами. Мэг зажала рот, чтобы не вскрикнуть. Лезть назад было некуда. Вперёд - только вперёд.

Она ползла до тех пор, пока пальцы не нащупали решётку. Металл был тёплым от света за ним, неестественно гладким. Она прижалась к нему лбом. Комната.

Мэг надавила на решётку с силой, какой не ожидала от себя. Металл хрустнул, треснул с надрывным звуком, будто сопротивлялся до последнего, и рухнул. Она за ним - грудью, коленями, боком - в темноту. Ударилась сначала об край металлической тумбы, потом с глухим стоном шлёпнулась на линолеум. Боль полоснула по боку, но она - почти по рефлексу, как учил Тайлер - сгруппировалась в падении, прижала локти к груди и перекатилась.

"Молодец, Мэг. Дыши. Не паникуй. Ты не стеклянная." Голос Тайлера звучал в голове, с тем самым ленивым спокойствием, в котором всегда пряталась тёплая забота.

Она едва не хмыкнула - и тут же зажала рот. За металлической дверью раздались шаги. Мужские. Не один. Два, может три человека. Шли быстро, но не спеша. Уверенно.

Мэг поползла, низко, мимо перевёрнутого лабораторного табурета, и юркнула под широкий стол посреди комнаты. Его ножки были облуплены, пластик отслаивался, на одной из опор кто-то выцарапал: "Ли Пиджон - король синьки". Поверхность стола была залита тусклым светом луны, пробивавшимся сквозь жалюзи. Дождь за окном не утихал - мягко, без перерывов, словно кто-то гладил здание мокрыми пальцами.

Дверь с металлическим лязгом открылась, и мгновенно полоснуло светом. Лампы зажглись с холодным щелчком, обнажив лабораторию - блеклую, залитую отблесками неона и грязно-жёлтого люминесцентного света. Мэг вжалась в боковую панель стола, зажав рот запылённой ладонью. Металл на локтях был ледяным, и вся она - в куртке с оторванной заклёпкой, в пыльных, тёмных штанах, с обломками ржавого алюминия, торчащими из складок - казалась частью вентиляционной шахты, откуда только что выползла. Дыхание она приглушала, как учил Тайлер.

За её укрытием каблук скользнул по линолеуму. Потом второй. Голоса - два, мужских. Один сухой, с академическим тоном, слегка уставший. Другой - с проскальзывающей нервозностью и злобной педантичностью.

- Ты только посмотри, - произнёс профессор Мартин Тальбот, высокий, сутулый, с зачесанными назад седеющими волосами и пальцами, пахнущими чернилами и камфарой. На нём - коричневый пиджак и галстук, выцветший ещё до Картеровской эпохи. - Опять кто-то в вентиляции. Решётку сорвало. Второй раз за месяц.

Он провёл рукой по щетинистой щеке, размазывая капли дождя - даже не сняв шляпу. В другой руке - кожаный портфель, затёртый до матовости. Мартин часто курил в одиночестве в анатомичке, у макета сердца - оттого вечно пах чем-то кислым и табачным.

- Да это всё студенты, едрить их через ливень, - буркнул доктор Генри Рэдли, невысокий, с глубокими залысинами, облупленной брошкой совы на лацкане. Он прихрамывал - когда-то неудачно упал в кампусе на мокром полу. С тех пор ругался почти шепотом, но так, будто плюётся. - Или Пиджон со своими шестерками. Сколько раз говорил: пусть поставят решётки изнутри, чтоб без отвёртки не залез. Сэкономили, уроды. Теперь хоть сторожа вызывай.

- Пиджон - король синьки, хе-хе, - механически произнёс профессор, глядя на решётку, не подозревая, что под столом - Мэг. Он склонился, но дальше не заглянул, будто что-то невидимое отвело взгляд.

Мэг вжалась в холодное покрытие. Сердце билось так сильно, что, казалось, под столом дрожала пыль.

- Чёртовы решётки, - пробормотал Тальбот, поворачиваясь на каблуках, чтобы подровнять стул, стоявший косо. Тот скрипнул, будто знал, что мешает.

Мартин провёл пальцем по лацкану пиджака, задержался у воротника - этот жест он делал всегда, когда нервничал, сам того не замечая. Потом медленно пошёл к двери. С дождя на ботинках всё ещё капало. Рэдли - со своей вечной кривой походкой, сдерживая хромоту, - последовал за ним. Перед выходом он ткнул пальцем в выключатель, и лаборатория утонула во мраке, только жалюзи застыли на фоне уличного света.

Мэг сидела под столом ещё минуту - две - с затаённым дыханием. А потом медленно выдохнула, всхлипывая, уже тише. Ладонь стерла слёзы с щёк. Воздух казался на мгновение чище. Но запах всё ещё витал - тот, что был в ванной... В тот вечер. Тогда в доме в Стратмуре от воды пахло точно так же.

Девушка с трудом встала, одной рукой придерживаясь за край стола, второй - ощупывая пространство вокруг. Под вентиляцией стояла старая медицинская тумбочка, крашеная белой эмалью, которая облезла, как старая кожа. Справа - глухой серый шкаф, вплотную врезанный в стену, будто его туда загнали силой. Впереди - три комода, все разные: один с закруглёнными ручками и треснувшим лаком, другой с табличкой "Инв. №048. Медикофарма 1963", третий, почти новый, с металлическими фасадами и кодовым замком. Над ними висели картины - анатомические схемы, пастельные портреты, и одна абстракция, будто нарисованная в панике: пятна синего, словно лужи. На деревянной перекладине под ними - два меча и статуэтки: Будда, Гаргантюа и... стеклянная женщина без лица.

Стратмур пах плесенью и ветошью. Хейвенсвилль - будто до сих пор пах её матерью.

Мэг быстро начала открывать ящики. Щелчки замков, скрипы и пыль - всё перемешалось.

Она искала... да, искала. Но не сказала остальным, зачем. Когда они опрашивали студентов, - поодиночке, в холле, как будто вызывали духов, - одна из девушек в рваных гетрах и с пластырем на шее прошептала:

- Келли Пэлмэр? С ним шутки плохи. Его отстранили. Официально - хам. Неофициально - слишком уж интересовался "отказниками". Часто спускался в подвал. Там, говорят, раньше жил какой-то студент. Но теперь пусто. Почти. Только шум там иногда... и запах.

Запах. Всё снова упиралось в запах.

Шкафчики оказались пустышками. Бумаги - жухлые, пахнущие уксусом и пылью. Газеты с датами семидесятых: «Четвёртый студент пропал в кампусе», «Реформа здравоохранения - новая волна увольнений в НИИ». На полках - пробирки без бирок, лабораторные отчёты, в которых слова расплывались, как от слёз. Ничего.

Мэг выругалась сквозь зубы - тихо, чтобы только она услышала - и повернулась к лампе на столе. Абажур был в пятнах, один край подгорел, будто кто-то пытался поджечь её спичкой. Основание - тяжёлое, латунное, стояло рядом с печатной машинкой «Royal Quiet Deluxe» - такой, какой пользовалась сама Эмили. Пальцы Мэг прошлись по клавишам, поцарапанным, с одной выбитой литерой. Каждое касание - как по клавишам пианино в доме, где больше никто не поёт.

Клик. Она включила лампу. Свет сорвался тусклый, жёлтый, почти тёплый.

Мэг взяла в руки фотографию, ту что стояла на столе. Рамка была тяжёлая, деревянная, с вытертым уголком, как будто её постоянно брали в руки и ставили обратно. На фото - пятеро: трое мужчин, одна женщина, и мальчик. Мэг сразу узнала мать - юную, дерзкую, с короткой чёлкой и блестящими глазами. На ней был белый халат, а рядом - Келли Пэлмэр, ещё совсем молодой, с пронзительным взглядом. Мальчик, держал его за руку, и что-то шептал на ухо.

Тайлер.

Он был юн, но не спутаешь - те же скулы, тот же взгляд, уверенный, усталый. Только без шрама и с наивностью в челюстях. Мэг обожгло. Она перевернула снимок, и всё стало хуже.

Август. Команда «Бета-3». Проект: "Аномальная Жидкость". Студенческая группа. Эмили Трюффо, Тайлер Мэлоун, К. Пэлмэр и др.

Она застыла, будто врезалась в стену воспоминаний, которых у неё не было. Но теперь они будто налились кровью.

- Он знал... - выдохнула она.

Тайлер. Он знал её мать. Он знал Келли. Он был частью этого проклятого проекта. И ни разу не сказал. Ни слова.

Рука затряслась. Мэг прикрыла рот ладонью. Она вспомнила, как он обнимал её в машине, когда они приехали в Хейвенсвилль - коротко, крепко. Как отдал ей свою флягу, когда у Лили случилась истерика. Как сказал: «Не паникуй. Ты не стеклянная». А ведь знал. Всё знал. И молчал.

Мэг сжала рамку, как будто в её тонкой деревянной оправе было заперто нечто тяжёлое, почти физически невыносимое - как будто, если держать крепко, это что-то не вырвется. А потом, с негромким, но злым стуком поставила её обратно.

Из-за запотевшего окна прорезался вой ветра, как будто сам университет, впитавший в себя слишком много шёпотов, стонов и запоздалых сожалений, отзывался тем, кто ещё дышит внутри. Дождь пошёл сильнее, размазывая мир за стеклом, превращая его в жидкую акварель.

А внутри Мэг бушевал ураган.

Она обошла стол, будто вынужденно — словно не хотела, но ноги шли сами. Руки тряслись то ли от злости, то ли от холода, и, казалось, пальцы касались воздуха, как воды — мерзкой, холодной, враждебной. На лбу и висках выступил липкий пот, но не от жары — от того же ужаса, что она помнила с того самого дня. С того вечера.

Лампа за её спиной — латунная, старая, с вытертым абажуром в рыже-бежевую клетку — отбрасывала на стены тени, как будто кто-то стоял за ней. Эти тени дрожали. Или это она?

Комод, выкрашенный в мутно-белый, с облупившимися бронзовыми ручками, стоял с видом на чёрное окно, будто охранял его. Мэг дотронулась до верхнего ящика. Скрип — тонкий, противный, как мышиный визг. Бумаги. Согнутые, забытые. Рядом — пара снимков, старая визитка: "Проф. Дж. Келли. Университет Хейвенсвилля, департамент экспериментальной биохимии." В уголке почтовый штамп: 1973.

– Ты что, просто взял и отослал её? — прошептала Мэг сквозь зубы, не понимая, к кому обращается — к Келли? к воздуху? к себе?

Она метнулась ко второму ящику — ключ. Небольшой, старомодный, чуть стёртая гравировка: "АРХИВ". Сердце ударилось в грудную клетку, будто хотело вырваться наружу.

Позади — едва ощутимое движение воздуха. Сквозняк. В комнате всё было закрыто, старое окно под тяжёлой шторой, дверь плотно прикрыта… тогда откуда? Из вентиляции?

Она медленно повернулась. Комод чуть дрожал — от ветра? от вибраций старого здания?

Мэг подошла ближе, пальцы скользнули по задней панели. Там, где должна быть стена, ощущался тонкий, холодный поток воздуха. С усилием она поддела край ногтем — и кусок фанеры, облупленный, гнилой, отогнулся. В темноте — прямоугольный проём, уходящий вниз.

– Ну конечно, вторая вентиляция, — прошептала она, уже не удивляясь ничему. Голос её сорвался. – Отлично. Прям как в фильмах.

Ещё час назад она кричала на Тайлера. Он удержал её, не дал пойти за Жаком, и в его словах было столько упрямой уверенности, что это вывело её из себя.

– «Ты не знаешь, с кем он там говорил!» — повторила она голосом Тая. – А если знаю? А если знаю лучше, чем ты?

Пролезть было трудно — плечи застревали, колени скользили по ржавому металлу. Сзади ещё теплел свет лампы, с трудом пробиваясь в пыль. Впереди — только чернота и дыра вниз. Дальше пути не было. Только узкий обрыв, как щель в глотке старого дома. Что-то похожее на коридор терялось в глубине — как будто сама земля прогнила и потекла вниз.

Мэг не успела осмыслить, что делать, — как вентиляционный короб вдруг издевательски стонул, дёрнулся и согнулся под её весом.

Глухой треск. Скрежет.

Она захрипела, выругалась — "Твою мать, ТАЙЛЕР", — и резко вжалась в стенку, пытаясь удержаться, скользя пальцами по ржавым болтам и обломанным пластинам. Металл царапал запястья, резал джинсы. Страх ударил в живот, как в детстве — когда мама впервые заперлась в ванной и не открывала двери часами.

Пальцы соскользнули, и она полетела.

Падение было коротким — может, три метра. Но приземление жёсткое. Она шлёпнулась в грязную воду, покрытую плёнкой, как забытый суп в кастрюле. Воздух пах разложением и хлоркой. Голова ударилась о бетон — звонко, будто кто-то уронил чашку.

Тьма сгустилась, как ткань.

Боль сидела в её теле, как квартирант без ключей — вломилась, обустроилась, распоряжается. Мэг лежала в воде — не сразу поняв, что она настоящая. Ступни жгло, как будто в кислоте. Она открыла глаза — и мир был другим. Не реальнее, просто... смещённым. Как будто старый телевизор, где картинка сошла с сетки.

Перед ней тянулся коридор — технический, мертвенный, без признаков заботы. Плитка на полу выщерблена. В стенах — гулкие металлические трубы, одна дышала паром. Где-то в темноте моргала лампа — будто сигнальный огонь для сумасшедших. На уровне лодыжек — мутная вода, пахнущая железом и чем-то болотным.

Мэг поднялась. Голова пульсировала, как сирена. Она держалась за виски, будто могла склеить череп руками. Не знала, где находится. Но знала, зачем пришла.

В архив. В подвал. Там где раздают правду. Она плелась вперёд, ступая медленно, осторожно. Вода шептала под ногами — будто шептала ей что-то на ухо. На пальце была порезана кожа — она задела гвоздь, когда сползала в дыру, и теперь кровь текла в воду, превращая её в ржавчину.

Впереди тускло мерцала металлическая табличка: "ARCHIVES" — неровные буквы, будто вырезанные вручную. Краска облупилась, латунь покрыта серым налётом времени. Мэг шагала медленно, почти волоча ноги. Колено саднило — острый камень в темноте ударил прямо под чашечку. Пальцы дрожали, и даже воздух казался густым, как в оранжерее, только ледяным.

Ветер за стенами университета утих. Был уже вечер, около половины восьмого, — в Хейвенсвилле начиналась серая ночь. Листья клена стучали по стеклу, как когти старой собаки. Она слышала это даже сквозь бетонные стены подвала.

Когда Мэг толкнула дверь, петли скрипнули так, будто никто не открывал её с тех самых времён, когда мама носила имя Эмили Трюффо. Её фамилия на обложках научных работ, в протоколах. Тогда, в 1970, она ещё верила, что наука способна исцелить.

Сейчас всё это казалось чужим. И всё же — здесь, в архивах, среди пыльных шкафов и щелчков флуоресцентных ламп — Мэг ощущала: что-то осталось. Что-то настоящее.

Она нащупала выключатель. Лампа загорелась, моргнула, и осветила комнату. Полки тянулись вдоль стен, свёрнутые рулоны схем, пластиковые контейнеры с жёлтыми бирками. Кое-где стояли пробирки, заросшие паутиной, словно они ждали, пока кто-то завершит опыт, начатый десятилетия назад.

На одной из полок Мэг увидела толстую папку — "AQUA VITAE / INTERNAL REVIEW / 1968–1970". Пожелтевшие края, пятно от кофе. Рядом — магнитофон и кассета с криво написанным:

“Р. Мэйсон / сессия 3 / не включать без разрешения”.

Мэг схватила папку. Она не знала, что ищет, но строки сами выскакивали.

> "Субъект: Трюффо, Э. Повышенное сопротивление полной сенсорной депривации. Во второй фазе сессии 2 — нервный срыв, сильные галлюцинации, фобическая реакция на водную среду.Рекомендовано: отстранение.Контактное лицо: лаборант Мэйсон, Запрут (ЗП-03)"

Мокрые пальцы Мэг похолодели, будто сквозь них прошёл ток. Имя в папке, выцветшее чернильное пятно: Ричард Мэйсон. Тот самый. Старик, у которого сейчас ночуют Жак, Лили, Тайлер, Бен и Ален. Немой после инсульта. Жак говорил, что он когда-то дружил с Эмили. Но тогда, в дороге, в этих словах что-то дрогнуло — напряжение или попытка скрыть боль? Мэг не стала расспрашивать.

Теперь имя стояло перед ней, чёткое, как удар молотка.

Она замерла.

Капли со старых труб стекали в лужу под её ногами. Архив пах плесенью, медом книг, кислым металлом и чем-то иным, глухим и щемящим, будто памятью, которой не место в этих стенах. Пыль витала в лучах карманного фонарика, высекая из тьмы строки на папках: Проект “AQUA VITAE”, субъект Трюффо Э....

Щелчок. Шорох.

Тень между стеллажами — не мнимая, не иллюзия. За ней кто-то был.

Шлёпанье ботинок по воде.

Звук, как будто кто-то вышел из глубины, из другой комнаты или, может быть, из прошлого. Удары шагов были неуверенные, будто тот, кто их делал, был либо пьян, либо болен. Или просто не человек, а воспоминание, ставшее плотью.

Мэг медленно отступила за ящик с карточками — их этикетки датировались 1976, 1977… — и зажала рот рукой, чтобы не слышать собственного дыхания.

Она вспомнила ванную.

Где нашла мать.

Пена ещё не осела. Верёвка скрипела, когда она вошла. Стекло в зеркале треснуло, как будто кто-то кулаком ударил в прошлое. Она не кричала. Просто вышла, заперла дверь и спустилась вниз. Через полчаса позвонила Жаку. Он не спрашивал, как. Только сказал: «Ты уверена, что это не…»

И замолчал.

Мэг почувствовала — снова — вкус хлорки на губах. Как будто это вода виновата. Как будто мама в ней утонула задолго до верёвки.

Когда её мысли уже были на грани, соскальзывая в тот зыбкий край, где логика отступает перед инстинктом, она почувствовала — рядом кто-то есть.

Повернув голову, она увидела его сбоку.

И в ту же секунду — узнала.

Лицо её исказилось. Не просто страх — ужас. Глубокий, парализующий, как в детских кошмарах, когда хочешь закричать, но воздух застывает в лёгких, как лёд.

Губы Мэг дрогнули. Слово застыло на языке — имя, почти сказанное — но прежде чем она успела издать хоть звук, удар. Внезапный, быстрый, точно выверенный.

Виски обожгло болью. Мир рухнул. Словно кто-то сорвал кулисы реальности, оставив только пустоту.