11 часть.

10 октября 1989 года.

Мэг сидела на скрипящей железной койке, вонзив взгляд в пятно ржавчины на противоположной стене камеры. Холодный воздух, проникший сквозь плохо закрытое окно с решёткой, обволакивал, как тонкое мокрое покрывало. Ночь 10 октября 1989 года выдалась особенно ледяным для Хейвенсвилля — городка, спрятавшегося среди холмов, где осень пахла прелыми листьями, дымом из каминов и горькими воспоминаниями.

Час назад она рылась в архиве университета, в помещении, где потолок осыпался пылью, а воздух был пропитан пыльцой времени и запахом пересохших чернил. Она уже почти нащупала ниточку... когда удар по голове обрушился, как падающая полка. Потом — темнота. Когда очнулась, то лежала в машине полиции, лицо щипало от ветра, в голове звенело. Оказалось, это был охранник — старик с пуделем на нашивке и дрожащими руками. Принял её за грабителя.

Теперь она сидела здесь. В клетке. Как крыса. Хотя, кажется, скоро и с крысами заговорит.

Но дело было не в камере. Не в сквозняке. Не в крови, подсохшей у виска.

Её не отпускало лицо. То, которое она успела увидеть в архиве... прямо перед тем, как раздался удар. Это лицо вытеснило всё остальное — даже страх. Даже боль.

Шорох.

Мэг вздрогнула. Вскинула голову. Послышались шаги — шоркающие, неровные, как будто по ту сторону камеры кто-то крался. Она резко встала с койки, ноги тут же предательски подогнулись. Рот приоткрылся, сердце застучало — будто поняло, что сейчас начнётся.

За углом появились трое.

– Чё встала, как лошадь перед поездом? — хмыкнул Бен, вваливаясь в поле зрения. Его черная спортивка блестела в тусклом свете. Под левым глазом синяк, на губе — старая царапина. – Думали ты тут с ума сошла. Еле нашли.

– Говорил же, доживёт до утра. А я ключи спер, между прочим. У меня теперь плечо от этого гада болит, — пробурчал Ален, рыжий и вечно недовольный. Волосы растрёпаны, кофейное пятно на свитере, шнурки развязаны. Он держал связку ключей, которую тряс, как трофей. – Всё мне одному. Всегда мне.

Тайлер стоял чуть позади. Свет падал на его лицо, подчеркивая скуластую щетину и усталые глаза. Он был в поношенной куртке, из тех, что передают по наследству, и пах холодом и табаком. Он посмотрел на Мэг долго, будто что-то считывал с её лица, затем мягко сказал.

– Ты цела? Мы опоздали?

Голос у него был такой, каким говорят старшие братья перед тем, как оттаскать кому-то уши. У него был привычный способ смотреть — пристально, глубоко, как будто за словами всегда что-то спрятано. Между ними с Мэг уже возникла какая-то незримая связь. Не влюблённость — ещё нет.

Мэг кивнула. Медленно. И села обратно на койку. Сердце билось слишком быстро.

– Ключ сюда, — бросил Тайлер, протягивая руку к Алену.

Ален передал ключи с выражением человека, который берёт в руки дохлую крысу. Держал их двумя пальцами, брезгливо отведя лицо в сторону, словно сам факт касания этой связки нарушал его хрупкую систему внутреннего порядка.

– На, открывай. Только не спрашивай потом, кто это придумал. Я — против был, — буркнул он, почесывая за ухом и скривившись, как будто рука вспоминала контакт с замком.

Тайлер не ответил. Он просто присел у ржавого механизма, вставил ключ и начал на ощупь поворачивать его. Руки у него были привычные к такому — сильные, с коротко обрезанными ногтями и мелкими ссадинами на костяшках. Он работал с металлом, с железом, с машинами — и замки были для него тем же, что для других — завязать шнурки. Но ржавчина мешала, как будто сама решётка хотела оставить Мэг внутри.

Бен стоял у дверного проёма, вытянув шею, как собака на цепи, чутко прислушиваясь. Он держался легко, как будто не происходило ничего важного, но глаза его бегали, а пальцы ритмично постукивали по бедру. В другой обстановке он бы щёлкал семечки и матерился на соседей, но сейчас — был «на шухере».

– Вы там рожаете, что ли? — шепнул он, не поворачиваясь. – Скоро ведь заметят, мать вашу. А я уже задницей чую: кто-то встаёт, кто-то идёт.

Мэг сидела в глубине камеры, скрестив руки. Куртка, что висела на крючке у двери, — грубая, полицейская, мужская — не спасала от холода. Воздух был тяжёлым, пах мылом и старым потом. Где-то за стеной тикали часы, и с каждым щелчком она слышала упрёк: Ты полезла туда одна. Ты знала, чем это пахнет.

Щелчок.

Замок поддался.

– Готово, — выдохнул Тайлер и поднялся.

В тот момент, когда решётка дрогнула, Ален сдержался — едва не бросил язвительное «Ну наконец-то», но вместо этого резко повернулся к Мэг.

– Ты вообще, как, Мэг? Головой ударилась? Совсем? — голос у него дрожал от злости. – Ты одна полезла в архив. Ночью. Без предупреждения. Мы, значит, тут, как дебилы, голову ломаем, где ты, а ты — в хранилище с чертовыми записями двадцатилетней давности!

Бен поддержал.

– Сдохнуть хотела? Там охранник с ружьём, вообще-то! Он стрелять мог, а не звонить. Мы б тебя потом по кускам собирали. Или опознали по кроссовкам.

– Я… — Мэг попыталась сказать, но голос сорвался.

И тут Тайлер.

Он не повысил голоса. Не бросался упрёками. Просто подошёл ближе и сказал тихо, твёрдо.

– Ты могла просто сказать. Мы бы пошли с тобой. Вместе. Не надо всё тянуть на себе, Мэг. Не теперь.

Ален закатил глаза так, будто только что услышал, что ему снова мыть посуду за всей общагой. Он тихо фыркнул, развернулся и пошёл к двери, бормоча себе под нос.

– Конечно. Всё сама. Всегда всё сама. А потом нас крайними выставят. Вот тогда и посмотрим, кто кому что скажет, — он шепелявил немного, когда злился, и сейчас звук этот напоминал змеиное шипение под свитером в кофейных разводах.

Мэг только кивнула. Она знала: должна была рассказать. Им. Всем. Но как объяснить, что, увидев фотографию Тайлера, стоящего рядом с её матерью — женщиной, которую она потеряла слишком рано и слишком внезапно, — она будто провалилась? Как объяснить, что в его взгляде на снимке было что-то... не просто знакомое, а неуместно знакомое? Он избегал её глаз с того самого момента, когда она впервые спросила, кто его родители. И она должна была спросить. Обязательно. Но не здесь. Не среди ржавых решёток, плевков и запотевших окон. Не перед Беном, который не умеет держать язык за зубами. Не перед Аленом, который превратит любое признание в сарказм.

– Давайте уже, — бросил Бен и повёл их по тускло освещённому коридору к запасному выходу. Он шёл уверенно, почти беззвучно, как кот, крадущийся к миске. Руки в карманах, капюшон натянут. Пахло от него перегаром и дешёвой мятной жвачкой — чтобы не так шибало. – У меня, между прочим, курица недожаренная осталась. И бабка с гусём. Бегает по кухне, как сектант, всех зовёт на ужин. А я тут, блин, благотворительностью занимаюсь.

Они проходили мимо других камер. За одной — кто-то храпел, захлёбываясь собственным дыханием. За другой — низкий, сиплый голос выл “Blue Moon” в темпе похоронного марша. Пьяный мужчина — в мятом пиджаке, один ботинок, второй куда-то пропал. Мэг узнала его — это был мистер Конли, бывший учитель труда из средней школы. Когда-то он вырезал для неё деревянную птицу, сказал, что у неё “рука точёная”. Теперь его ладони дрожали, будто в них всё ещё остались стружки от резцов.

– Печально, да? — пробормотал Тайлер, слегка обернувшись. Он шёл позади, его шаги были тяжёлыми, уверенными. Куртка — старая, обветренная — слегка поскрипывала. – Всех помнишь, а как будто никогда и не знала.

Мэг взглянула на него. Он почувствовал это и тоже посмотрел — прямо, глубоко. В его глазах было что-то, от чего в груди стало тесно. Не жалость. Понимание. Как будто он знал, что она чувствует себя виноватой даже за чужое падение.

– Он меня учил, — прошептала она, не к себе, не к ним — в воздух. – Когда мне было десять.

– А теперь сидит тут, — сказал Бен и плюнул в сторону решётки. – Добро пожаловать в Хейвенсвилль. Тут тебе и учитель, и проповедник, и пёс участкового в одной камере уснут. Только не спрашивай, кто с кем.

– Тихо, — перебил Ален, прислушиваясь. Он всё время нервно потирал пальцы, будто ему не хватало сигареты. – Там кто-то ходит.

Тайлер подтолкнул Мэг к двери, за которую вёл Бен.

– Быстрее, — сказал он тихо. – Запасной выход у нас один. Если заметят, второй раз вытаскивать тебя не буду.

Голос его был ровный, но в нём чувствовалась дрожь, не страх — волнение. Он посмотрел на Мэг в упор. Не как на девчонку, которой надо помочь, а как на равную. Свою. Она кивнула, будто приняла условие, ещё не зная, как дорого оно ей обойдётся.

Бен отпер дверь. Холод ввалился внутрь, как гость без приглашения — сыро, резко, с запахом мокрых досок, бензина и мокрого асфальта. Снаружи было темно, фонари дрожали, как будто не могли определиться — светить или нет.

– Вон та тачка. Серая “Шеви”. Моя. Не смей ржать, — шепнул Бен, направляясь к машине. – Да, она гудит. Да, капот на проволоке. Зато бегает, как бешеная.

Дверцы захлопнулись почти одновременно — с хрустом металла и глухим эхом по двору. Машина вздрогнула, как будто сама испугалась — старая Chevy Nova 1974 года, с капотом на проволоке и треснувшей ручкой бардачка. Бен завёл мотор, и он загудел, как перегруженный вентилятор в школьной столовой.

– Ну, держитесь, члены экипажа, взлетаем, — буркнул он, резко врубая передачу. Его голос — с хрипотцой, слабо замаскированной мятной жвачкой — не скрывал удовольствия. Он прищурился, вдавливая педаль газа, как будто пытался отомстить дороге.

Но Мэг не успела даже пристегнуться — через мутное боковое стекло она заметила движение.

– Стой! — крикнула она, хватая Тайлера за плечо.

На бетонной дорожке перед зданием, освещённой дрожащими уличными фонарями, выбежал охранник — тот самый старик с пуделем на нашивке и дрожащими руками. Он махал фонариком, как дирижёр на грани нервного срыва, его ноги заплетались, китель распахнулся, и под ним виднелась застиранная рубашка с пятном от бурбона на воротнике. В лицо ему бил холодный ветер, растрёпывая седые волосы. Он кричал — что-то неразборчивое, то ли “Стой!”, то ли “Сволочи!”.

– Чёрт! — выдохнул Ален, хлопнувшись в кресло. – Он за нами? Серьёзно? Он же чуть не обоссался, когда меня увидел! И теперь бежит, как марафонец? — Он сжал связку ключей в руке и, с досадой глядя на неё, зашипел: – Я ж сказал, плечо болит! А теперь, небось, ещё и суд светит.

– Педаль жми, — сказал Тайлер, спокойно, как будто предлагал подвинуть кресло, а не уйти от погони. Он уже держал руку на двери, глядя в зеркало. Его голос был тихий, но в нём что-то сжалось — не страх, а тревога, будто в прошлом был случай, где побег закончился иначе.

Бен выругался и резко вывернул руль.

– У него ж нога деревянная! Не догонит, если не споткнусь я сам. Ща как шмальнёт по капоту, всё — пианино сдохло, игра окончена, блин!

Они рванули с места. Колёса скрипнули по мокрому асфальту, брызги из лужи ударили по днищу, машина зигзагом выехала со стоянки. Позади остался охранник, который уже, кажется, просто махал кулаком в пустоту. Одинокая фигура в форме, трясущаяся на фоне жёлтого света и длинной тени от флагштока.

Мэг сидела, прижавшись к двери. Сквозь стекло на шее чувствовался холод — как будто здание участка всё ещё смотрело ей в спину. Сердце стучало. Её бил озноб — не только от страха, но и от чего-то большего. В голове всё не утихало: лицо. Фото. Тайлер.

Девушка попыталась устроиться поудобнее на скрипучем заднем сиденье, но всё без толку. Ноги ныли от холода, поясницу тянуло — как будто внутри позвоночника кто-то вставил ржавый крюк. Из-под потрескавшегося гипса медленно стекала струйка крови, перемешанная с водой — капала с потолка, где что-то подтекало. Она вытерла пальцы о подол куртки, слабо посветлевшей от времени и дешёвого порошка, и тихо зашипела от боли.

– Выглядит не очень, да? — бросила она в пространство, разглядывая свое отражение в тёмном оконном стекле.

Снаружи мелькали пейзажи Хейвенсвилля: узкие улочки, низкие кирпичные дома с облупившейся краской, заправки с тусклыми неоновыми табло и — неожиданно — церковь Святой Агаты, освещённая редким лучом закатного солнца. Дальше начинались высотки, серые и равнодушные, как шрамы на теле старого воина.

– Ну, ты хотя бы жива, — хмыкнул Тайлер, сидевший рядом. Он развернулся к ней, облокотившись на спинку сиденья. – Это, между прочим, немало по меркам наших дней.

Тайлер говорил с лукавой полуулыбкой, как старший брат, который вечно прикрывает тебя, но и не даёт расслабиться. Волосы у него были зачесаны назад, на шее болтался потертый кожаный шнурок с жетоном — «на счастье», по его словам. Он всегда пах немного бензином, немного табаком и ещё чем-то домашним, как будто только что вышел из старого гаража, где чинили не только машины, но и судьбы.

– Хрен с ней, с кровью, — отозвался Бен из-за руля. – Я вон на прошлой неделе руку проколол отвёрткой — и ничё. Даже на свиданку пошёл.

– А потом блевал всю ночь от заражения, — пробурчал Ален, сидящий впереди. – Не ври себе, Бен.

Голос у него был хриплый, с металлической ноткой недовольства, будто он курил лет с восьми. В кармане его фланелевой рубашки что-то позвякивало — мелочь или старый жетон для автомата. Ален почти всегда молчал, но когда говорил, это звучало как укор.

– О, начинается, — протянул Бен, прищуриваясь. – Ща опять будет ныть, как его батя жизнь ненавидит.

– Не трогай моего старика, — резко бросил Ален, и в машине стало чуть тише.

На мгновение воцарилась звенящая пауза. Только шуршание шин по мокрому асфальту и гул печки, которая, кажется, больше шумела, чем грела.

– Джо нормальный, — глухо добавил Ален после паузы. – Просто... ему тяжело.

Мэг поймала взгляд Тайлера. Он чуть заметно кивнул, не произнеся ни слова. Молчаливая поддержка — его стиль.

– А как он тебя называет, а? — спросил Бен, нарушая тишину.

– Меня? — Ален фыркнул. – «Ты». Или «эй». Если настроение хорошее — «мелкий уродец».

– Романтика, — заметил Бен. – Тепло, по-семейному.

– Лучше, чем как ты свою бабку называешь, — отрезал Ален, не поднимая глаз. Бен криво усмехнулся, но замолчал.

Дальше они ехали молча.

Машина дрожала на утреннем холоде, стёкла запотели, и сквозь них мир за окнами казался невыразительным, как старая фотография. Лишь дыхание — короткое, парящее — напоминало, что внутри сидят живые люди. Из магнитолы на передней панели, то шипела тишина, то вдруг дергалась волна: "In the Air Tonight" прогремела на секунду и тут же исчезла.

Словно сама судьба играла с ними в радиомолчание.

Когда добрались до дома Мэйсона, солнце едва показалось из-за карнизов кленов. Его лучи падали на облупленные кирпичные стены старого дома, покрытого мхом и временем, как рана — рубцом. Дом стоял на отшибе — чуть в стороне от главной улицы, в глубине уединённого переулка, окружённый сухими деревьями и гудящей тишиной. Здесь не жили — здесь отсиживались.

– Ну, приехали, — хрипло сказал. Голос у него был спокойный, чуть хриплый, как у того, кто привык вставать раньше всех и ложиться последним.

Он открыл дверь первым. Запах утренней земли, дыма и старой листвы ударил в лицо. Сразу вспомнилась армейская казарма где-то под Квебеком — холодный октябрь, когда ты начинаешь ценить молчание больше слов.

Мэг вышла из машины, дверь с глухим звуком захлопнулась за ней. Куртка прилипала к телу, колени щипало от холода — штаны были мокрые до нитки, внизу облеплены травой и серой пылью. Вся она — будто вылезла из канавы после уличной драки. Весёленькая ночка, — подумала она и провела рукой по лицу, смахивая грязь и остатки сна.

– Вид у тебя как у героини «Кошмара на улице Вязов», — хмыкнул Бен, вылезая следом. Его спортивная куртка, вся в пятнах, едва держалась на одном плече, и в руках он зачем-то всё ещё нёс кроссовок — левый. Правый остался где-то в участке, и Бен, видимо, был не готов с этим прощаться.

– А у тебя как у того, кто в кино первым умирает, — парировала Мэг.

Тайлер, привычным движением щёлкнув ключами, оглядел улицу. Он всё ещё оставался спокойным — сдержанным, чуть прищуренным, как будто в голове держал что-то большее, чем просто «пожрать и поспать». С утра он казался особенно взрослым, и в этом утреннем свете, когда всё вокруг обретает свои истинные формы, Мэг вдруг ощутила, как ей не хочется терять его взгляд.

Ален вышел последним. Он с шумом захлопнул дверь и сразу застонал.

– Если я умру от воспаления лёгких, запомните: вините государство. Или Тайлера, — проворчал он, потирая руки. – Кто, чёрт возьми, вообще ночует в таких глушах?

– Те, у кого в городе есть ордер на обыск, — хмыкнул Бен и зашёл за калитку первым.

Дом Мэйсона стоял, словно сам по себе. Старый викторианский особняк, чья былую красоту годы стерли, как школьный мел. Рама на втором этаже висела наполовину оторванной, ставни держались чудом, и почтовый ящик — красный, ржавый — выглядел как реликт времён Картеровской Америки. Табличка “MASON – 712 HOLLOW LANE” покосилась и качалась на одном гвозде.

Кованые ворота заскрипели, когда Мэг прошла через них. Под её ботинками хрустели листья. Рассвет был бледным, неярким — солнце только начинало лизать крыши дальних домов. Ветер пробегал по деревьям, и с ними что-то тихо шепталось — как будто весь город наблюдал за ними сквозь щели.

Дверь открылась легко.

Запах еды ударил ей в нос — тёплый, почти домашний. Что-то жирное, жареное — может, бекон или старый омлет. Желудок болезненно сжался, и Мэг вдруг поняла, что не ела с вечера. Запах вытягивал её внутрь, обещая короткое забвение — тепло, покой, и пусть всего на несколько часов, но возможность быть не на бегу.

Внутри было тепло. В гостиной, прямо на полу, на расстеленных пледах, сидели Жак и Лили.

– Наконец-то, — сказал Жак. Его голос был как всегда дерзкий, с той ленивой наглостью, от которой у многих начиналась мигрень. Он был босиком, в джинсах и старой серой футболке с логотипом Def Leppard. – Думал, вы уже сдохли где-то под мостом.

– Мы старались, — усмехнулась Мэг, скидывая куртку. Она упала на пол с глухим чавкающим звуком — насквозь мокрая.

– Жак поджарил сосиски, — сказала Лили, не отрываясь от своего карманного зеркальца. Она красилась. В шесть утра. На лице у неё был слой пудры, как у барышни с MTV. Ей было всего шестнадцать, но говорила она так, будто уже была трижды замужем.

– Где Мэйсон? — спросил Тайлер.

– Где всегда, — пожал плечами Жак, – наверху, в своей тишине. Как монах или маньяк, — добавил он, покосившись вверх. — Говорю же, он не говорит. Немой. Странный. Но он нас впустил, так что — низкий поклон.

Мэг присела на скрипучий диван. Он пах плесенью и старым табаком. В голове звенело. Она обхватила плечи руками, чувствуя, как тело всё ещё гудит от напряжения. Рядом сел Тайлер и без слов кинул ей тонкое одеяло. Их пальцы на секунду соприкоснулись. В груди что-то дрогнуло.

– Нам надо поговорить. Позже, — прошептал он. Её сердце сжалось — от страха, от предвкушения, от чего-то среднего между «чёрт возьми» и «только не сейчас».

– Позже, — кивнула она.

А пока — она просто сидела. В доме старого Мэйсона, в чьих стенах, возможно, ещё эхом ходили шаги её матери. В доме, где можно было немного забыть о бегстве, предательстве и смертях. Хотя бы до завтрака.

***

Пепельный рассвет пробирался сквозь обледеневшее стекло кухонного окна, заливая комнату тусклым светом, холодным, как дыхание октября. Снаружи редкие вороны выводили сиплую перекличку, где-то на улице завелась старая «Плимут Валиант», фыркнула и стихла. Было третье утро после похорон.

Тайлер сидел напротив Мэг, опершись локтями на стол. Его пальцы, тонкие и крепкие, сцепились в замок. Перед ним остывал чай в кружке с выцветшей эмблемой бейсбольной команды «Louisville Redbirds». Он почти не пил — просто держал, будто кружка могла согреть сильнее, чем утреннее солнце за мутным стеклом.

Мэг сидела ссутулившись, в его толстовке — слишком большой, рукава скрывали ладони. Она не спала вторую ночь подряд. Волосы спутаны, под глазами лиловые тени. На столе перед ней — блокнот с записями, ручка и скомканная газета: "Хейвенсвилль Трибьюн, октябрь 1970 года". Заголовок: «Научные разработки доктора Келли Пэлмэра признаны прорывом года».

– Ален, ты опять взял последнее молоко, — буркнул Жак, стоя у плиты, одной рукой помешивая яичницу в сковороде. В другой — чашка чёрного кофе, без сахара, без всего. Жак был из тех, кто не признавал украшений в жизни — ни в одежде, ни во вкусе. Даже проклятый кофе у него всегда был как выстрел.

– Оно стояло три дня, — пробормотал Ален, кутаясь в свитер, который ещё пах бабушкиным погребом. Его нос блестел от утреннего насморка. – Вы бы всё равно не стали пить.

– Я и не собирался. Но факт, что ты его трогал, угнетает, — с ухмылкой ответил Жак.

Бен, растянувшись на стуле, листал комикс «The Spectre». Он делал вид, что ему скучно, но на самом деле не пропускал ни одного взгляда, ни одного слова за столом. У Бена была привычка — всегда держать ухо востро, даже когда казался отстранённым.

Тайлер медленно поднял взгляд на Мэг.

– Я должен был сказать раньше, — произнёс он тихо. Голос — ровный, низкий, с хрипотцой, как будто сказанное царапало горло изнутри. – Я просто не знал, как. Или когда.

Мэг не ответила сразу. Она глядела сквозь него, будто видела ту самую фотографию, что нашла в кабинете университета. Там Келли и мальчик — с таким же взглядом, как у Тайлера сейчас.

– Это был единственный год, — продолжал он, – когда у нас были... нормальные отношения. Он приглашал меня в лабораторию, показывал эти штуки... сенсоры, реактивы, даже водил в университетский архив. Мы жили тогда в трейлере с мамой — а у него был целый кабинет. Я думал, он начнёт всё сначала.

Он на миг замолчал, разглядывая кольцо пара на краю своей чашки.

– Но потом он исчез. Сначала из дома. Потом из моей жизни. А через год, когда твоя мать уехала из Хейвенсвилля... я уже знал, что это конец.

Бен выпрямился на стуле.

– Погоди, — его голос звучал чуть громче, чем нужно было в той кухне. – Ты хочешь сказать, Келли Пэлмэр — это твой отец?

Ален выронил ложку в чашку, а Тайлер только кивнул.

– Я поменял фамилию, когда исполнилось восемнадцать. Взял материнскую. Мы... не говорим больше о нём. Он даже не знает, где я живу.

Бен прикрыл рот рукой, как это делают в дешёвых мелодрамах по третьему каналу, но глаза у него полезли из орбит так, будто кто-то подбросил петарду под стул.

– Ты чё, — выдохнул он, – ты, мать твою, реально сын того ушлёпка?Он смотрел на Тайлера, будто только что понял, что жил всё это время с кем-то вроде Бэтмена. Или Лекса Лютера. В зависимости от ракурса.

Ален закашлялся, стуча кулаком по грудной клетке.

– Нуу… ш-шикарно, просто шикарно, — проворчал он, вытирая пальцы о рукав. – Значит, мы тут все сидим в каком-то, прости господи, романтическом триллере?

– Заткнись, Ален, — беззлобно бросил Жак, и отпил кофе. У него в голосе всегда было что-то обугленное. – Тайлер, ты бы сразу сказал. Я б тебя всё равно не выгнал. Даже накормил бы. Хотя, да, сковорода, конечно, пошла бы первым делом.

Тайлер тихо усмехнулся, но улыбка была безрадостная.

– Я не говорил, потому что не знал, как. Потому что всё это звучит... как бред. А теперь уже поздно. И всё равно — у нас нет другого выхода.

Он посмотрел на Мэг. Взгляд — тяжёлый, как свинец, но в нём не было страха. Только признание. И тепло, которое он прятал до этого момента.

– Поэтому, когда мы впервые встретились в участке и ты заговорила о своей матери и Келли, я понял, что могу помочь. Я... я узнал фамилию. Увидел, как ты сжала подбородок, когда произнесла его имя. Это был тот же взгляд, что у моей матери, когда она читала его письма, а потом сжигала.

Мэг потерла макушку грязных волос, чувствуя, как засаленные пряди прилипают к пальцам. Тело гудело от бессонницы, мысли путались, но внутри было слишком холодно, чтобы позволить себе сон. Или ванну. Ванны теперь были как враги — слишком тихие, слишком глубокие, слишком похожие на смерть.

– Тогда ты знаешь, кто свидетель? — спросила она, глядя на Тайлера с неожиданной прямотой.

Тот чуть заметно вздрогнул. Его взгляд был спокоен, но в нём промелькнуло нечто — тень или отблеск чего-то старого, знакомого.

– Если бы знал — мы бы уже были там, — тихо ответил он, обхватив ладонями чашку, которая всё ещё хранила остаточное тепло. – Но нет. Я знаю только, что кто-то приходил к нему… в последние недели. Не студент. Не коллега. Он хранил письма. Сжигал после прочтения. Однажды я увидел… только фамилию Рамзи, — имя не разобрал.

Жак в это время разрезал яичницу на сковороде — на шесть почти равных кусков. Масло шипело у краёв, края яйца подсохли, подрумянились, а желток чуть подрагивал — не дожарен, как любил Бен. Он, кстати, когда-то называл это "правильным американским завтраком", хотя чаще ел «черри-бомбы» и пиво, чем еду. Жак снимал яичницу шумовкой, не глядя, привычно. Помидоры уже были нарезаны — мелко, кубиками, как в "Taco Bell", только без соуса и из заднего сада, откуда Мэйсон ещё в августе выкапывала помидорные кусты с проклятиями на соседей.

Салями пахло копчёным дубом и чуть горчила — с неё капал жир, когда Жак положил ломтик на яичницу, потом второй, и передал тарелку Алену, потом Бену. Каждый получил по одной. Всё молча.

Когда Жак поставил тарелку перед Мэг, живот её заурчал снова — громко, стыдно, будто что-то в ней решило за неё, что хватит страдать. Она почти схватила вилку, но тут послышались шаги. Лёгкие, босые. Скрипнула деревянная доска у входа на кухню.

И в комнату вошла Лили.

Халат — лавандовый, мятого фланеля, с дыркой у подола. Волосы растрёпаны, как будто она ворочалась всю ночь. Глаза опухшие. Без макияжа, без язвительной ухмылки. Ни одного кольца, ни чёрного лака на ногтях. Только усталость, обнажённая и нелепая, как забытая кукла в углу комнаты.

– Господи, тут пахнет... как в школьной столовке, — пробормотала она, села прямо за стол, не глядя ни на кого.

– Ну, снова доброе утро, принцесса, — буркнул Жак, ставя перед ней тарелку. – У нас тут без официантов, бери сама.

– Отвали, — привычно отозвалась Лили, но тихо. Без укуса.

Ален, уже подносящий вилку ко рту, замер и уставился на неё.

– Кто ты и что сделала с Лили?

– Проглотишь яичницу — расскажу, — пробормотала она и, впервые за долгое время, взяла вилку спокойно. Без гнева. Без драм.

Мэг смотрела на сестру, и не узнавала её. Что-то было не так. Лили, как правило, жаловалась, если тост пережарен, если кофе не из её банки, если свет попадает под неправильным углом. А сейчас — тишина. И она... дрожит?

Сестра подняла глаза. Их взгляды встретились.

– Когда доешь… — сказала Лили, шёпотом, будто чужим голосом, – можешь пойти со мной… наверх?

– Конечно, — сказала Мэг сразу, даже не подумав. Сердце стукнуло глухо, будто проснулось.

Тайлер, до этого молча подливавший кофе из старого кофейника с облупившейся надписью «Redbirds Baseball ’79», взглянул на неё.

– Всё нормально? — спросил он негромко.

Мэг посмотрела на него. В его голосе не было тревоги — только понимание. Он умел быть рядом, не спрашивая слишком много. Плечо рядом, рука в кармане. Спокойствие, которого ей не хватало всё детство.

– Пока не знаю, — ответила она.

На втором этаже было тише, чем должно быть в старом доме, где дерево трещит на каждом шагу. Лестница скрипнула один раз — под Лили, потом дважды — под Мэг. Они прошли мимо запертой комнаты Мэйсона, мимо чулана с облупившейся ручкой, и остановились перед дверью, которую Лили закрыла на защёлку прошлым вечером.

— Здесь, — сказала она, почти шёпотом. Рука на ручке дрожала. Лавандовый халат прилипал к ногам, в которые будто бы вселилась осень — холодно, ломко. Волосы у неё падали на лицо, она не откидывала их, как обычно, с раздражённым фырканьем. На этот раз — будто пряталась.

Комната была простой: старый комод, зеркальная трюмо с паутинкой трещин по углу, кровать с одеялом в бордовый цветочек и маленькое окно с видом на пустой двор. Но воздух здесь был другой — не затхлый, как в кладовке, и не пыльный, как в библиотеке Мэйсона. Он был… густой. Как после дождя. Как перед бедой.

– Ты... выглядишь так, будто увидела призрака, — попыталась пошутить Мэг, но голос предал. Прозвучало чересчур серьёзно.

Лили не ответила. Она прошла к тумбочке, выдвинула ящик и достала свёрнутый вчетверо лист бумаги. Сложен был неровно — с рваными краями, как у школьных записок.

– Я нашла это под подушкой, — тихо сказала она. — Ещё ночью. Когда не могла уснуть.

Мэг взяла лист. Бумага старая, жёлтая. Почерк — витиеватый, мужской. Неразборчивый, но чувственный. Сильный нажим, особенно на «р» и «ж».

> Вода зовёт. Она говорит по ночам, когда никто не слышит. Я знал, что ты вернёшься. Знал, что пройдёшь по ступеням, где прежде плакала мать. Мэйсон — дом лжи. Но ты ещё найдёшь правду. Под корнями. Под водой. Под всем, что зовётся «семьёй».— Рамзи Мэйсон

Подпись — почти художественная. Почти как у Келли, подумала Мэг, только… живее.

– Ты сказала Рамзи? — Мэг подняла глаза, и Лили впервые посмотрела на неё прямо.

– Я слышала, как Тайлер это имя произнёс. Когда все говорили о Келли. Я не спала. Просто лежала и слушала. Знаешь, что ещё я слышала?

Она села на кровать, скрестив ноги под себя.

– Жак. Он говорил с кем-то по телефону, пока вы были в участке. Думал, что я сплю. Но я была. В ванной. Слышала, как он говорит… что «нельзя им всё рассказывать». Что «пусть думают, будто Эмили просто…». Она запнулась. – Словно он боялся, что кто-то что-то откопает.

Мэг нахмурилась, поджав губы. В груди будто что-то дрогнуло и начало медленно подниматься вверх — тревога, неловкая, как комок шерсти в горле. Сердце застучало резко, не вовремя. Щёки вспыхнули, жар ударил к лицу, к глазам — неожиданно и почти болезненно. Девушка сглотнула и, не раздумывая, опустилась рядом с сестрой. Движение было чуть неловким, но в нём было доверие. Или — попытка доверять. Она смотрела на Лили, вслушивалась в дрожь её голоса, и хотела, чтобы та лгала. Чтобы всё оказалось ошибкой, случайным совпадением. Но знала — сестра не врала. Или, по крайней мере, не в этом.

– Ты уверена? — Мэг наклонилась ближе, и голос у неё выдал напряжение. – Подробно. Всё, что помнишь. Каким голосом он говорил? Что ещё сказал?

Лили зябко передёрнула плечами, потянула халат на грудь, будто могла скрыться за выцветшей фланелью. Её всегда раздражали прямые вопросы, но сейчас она кивнула — коротко, резко. Как упрямый ребёнок, который решился на признание.

— Он говорил... глухо. Как будто знал, что я могу услышать. Или кто-то другой. Он всё время повторял: «Они не готовы». И ещё… «Она не должна помнить».

Мэг почувствовала, как пальцы вцепились в край покрывала. Это не было просто домыслами. Это не была паранойя матери. Это было настоящее.

Сквозь щель в занавеске прорывался тусклый, пепельный свет рассвета — тот самый, от которого стекло мутнеет и кажется, будто дом — аквариум, где за стеклом наблюдают.

– Лили... — Мэг подалась ближе. – Слушай. Не говори никому. Ни Тайлеру, ни Жаку, ни... вообще. Никому. Поняла?

Сестра подняла на неё взгляд. На этот раз — без стёкол, без драк, без бравады. Просто кивнула.

– Я пойду в комнату Мэйсона, — тихо добавила Мэг. – Отвлеки их внизу. Скажи, что у тебя... не знаю, что-то. Сделай вид, что психуешь. Ты умеешь.

Лили скривилась — на секунду в её лице промелькнула старая язвительность. Но она не возразила. Просто встала, поёживаясь от холода, и пошла к двери.

Услышав спешащие, с шумом спускающиеся шаги — а за ними голос Лили, звучащий в доме, как треск разбитого стекла, — Мэг инстинктивно отпрянула от кровати. Пальцы сжались в кулак. Она затаилась на миг, словно животное, чьё логово потревожили. Не оглядываясь, почти крадучись, шагнула в коридор, прокладывая путь мимо старинного комода, покрытого пыльными рамками с семейными снимками — Мэйсон в форме лаборанта. Кто-то отдалённо похожий на её деда. Все — как будто не в этой жизни.

Мэг наклонилась, чтобы не скрипнуть половицей, и осторожно положила ладонь на прохладную бронзовую ручку. Комната Мэйсона. Жак уверял, что она закрыта. Но разве могло быть иначе? Здесь, в этом доме, всё было заперто. Воспоминания. Вопросы. Гробы?

Она потянула.

Щелчок.

Дверь поддалась. Тихо, будто сама позволила ей войти.

Комната пропиталась утренним холодом. За окном — лишь тонкая пелена света. Тень от деревьев на стенах казалась сплетённой из чёрной проволоки. Стены, выкрашенные в некогда сливочный цвет, сейчас отдавали серостью. Воздух пах лекарствами и чем-то старым, как будто сама смерть подглядывала отсюда в мир.

Мэйсон сидел в кресле у окна, словно впаян в него. Лицо — тусклая маска, глаза — неподвижные, но живые. В них была только тишина, выжженная после инсульта. Его пальцы слабо сжимали шерстяной плед с вышивкой "K.H. 1962", возможно, имя матери или жены — Мэг не знала. И неважно. Сейчас он был не просто частью интерьера. Он был тайной. Единственной, оставшейся в живых.

– Мистер Рамзи, — прошептала она и закрыла дверь за собой.

Он вздрогнул. Головой чуть повёл. Медленно, как будто боялся сломаться.

Мэг подошла ближе, слыша, как в доме вновь звучат шаги — поднимаются. Кто-то. Может, Лили, может, Бен — вечно с жвачкой и пустыми глазами. Её дыхание участилось.

– Вы знали мою мать. Эмили Трюффо. Вы… были с ней в университете Хейвенсвилля, вы и доктор Келли. Она тогда… Вы отстранили её... — голос Мэг дрожал.

Он не моргнул. Только глядел. Долго. Пугающе.

– Она не повесилась. Я не верю. Вы знаете. Я уверена, вы знаете. Скажите! Скажите мне хоть что-нибудь!

Она стиснула кулаки, почувствовала, как ногти впиваются в ладони.Ответа не было. Только глухая тишина.

Шаги были уже близко. Ступени жалобно скрипели. Чья-то тень скользнула под щелью двери.

– Чёрт, — прошептала Мэг. – Чёрт-чёрт-чёрт...

Она схватила со стола ручку и блокнот — дешевый, в линейку, с пятнами кофе на обложке — и сунула в руки Мэйсону.

– Напишите. Пожалуйста. Хоть слово. Хоть имя. Хоть знак.

Он медлил. Его рука, как мёртвая ветка, дрожала. Пальцы будто забыли, как держать ручку. Но спустя долгую, мучительную секунду он медленно начал выводить. Буквы были покосившимися, почти детскими. Но читаемыми.

«ОнЕ топ.ли нæс. И гов0рии, то эт0 нaука.»

Мэг замерла.

Шаги остановились у двери. Поворот.

И тогда — она выскользнула в сторону, за шкаф, сжимая в кулаке листок, будто это был нож или спасательный круг.