5 часть.

7 октября 1989 года.

Мэг шла в красных кедах, отбивая перед собой округлый камушек, будто это была её единственная цель с утра пораньше — загонять этот серый снаряд из трещины в трещину, из лужицы в пыль. Шнурки болтались, пятка сбилась, нос был сбит — кеды видели много дорог, но это утро всё равно ощущалось особенным. Шмыгнула носом — не от слёз, а от утреннего холода, резкого, как укус. Воздух стоял прохладный и пах вымокшей землёй, железом водосточных труб и чем-то нежным, горьковатым — вроде полыни. Жак, хмурясь, протянул ей свою старую потёртую куртку, сказав: «Без неё простынешь. И хватит с меня болезней на одном дворе». Куртка была велика, пахла гаражом, ветошью и чем-то упрямым — как и сам Жак. Но в ней было уютно, и на душе — чуть-чуть тише.

Она свернула на Хендерсон-стрит, где дома стояли плотнее, чем на окраине, как будто прятались друг за друга. Возле белого дома с облупившимися ставнями и глиняными петушками вдоль забора копалась в клумбах миссис Кармайкл — в своей неизменной шляпе с цветастой лентой, в фартуке, испачканном землёй, и с пластиковой лейкой, что блестела под солнцем, будто только что вынырнула из ведра.

– Доброе утро, миссис Кармайкл, — тихо сказала Мэг, остановившись у калитки.

– Ах! — старушка вскинулась, пролив воду прямо на свои стоптанные туфли. – Мэгги! Девочка моя… Ты уж прости, не слышала шагов — у тебя, как у матери, походка тихая, будто по воздуху.

Она выпрямилась, втирая в ладони пахнущую мятой землю, и уставилась на Мэг с такой настойчивостью, будто пыталась рассмотреть, что скрывается под курткой Жака, в складках рубашки, в выражении глаз.

– Я слышала… — начала она, и глаза её прищурились, как у кошки, заметившей движение в траве. – Ох, сердечко-то моё чуть не остановилось, как Лэнгли сказала, что ты теперь одна… Господи, не верится. Не верится, что её нет.Мэг кивнула. Голос предательски сжался в горле.

– Я пришла пригласить вас. Завтра в десять. Мама бы хотела…

Миссис Кармайкл сжала губы, как будто пыталась проглотить неприличное слово, но не успела.

– Хотела, да. Да-да… Она мне совсем недавно говорила — просила свозить её в Хейвенсвилл. Говорит: «Хочу кое-что уладить, пока не поздно». А я, дурында, всё откладывала. Всё боялась, что по трассе с её сердцем не дотянем. А она говорила — надо. Вот ведь как. Как чувствовала.

Она сделала шаг к Мэг, вдруг обняла — как только могут обнимать старые южные женщины: крепко, с запахом розового мыла, муки и давней вины. Мэг не сопротивлялась, только вдохнула это тепло, почувствовав, как в груди слабо щёлкнуло что-то, будто замёрзший ключ в замке.

– Я обязательно приду, девочка. И ты… — она отстранилась и ткнула в куртку пальцем. – Ты держись. У тебя глаза её. И тень вокруг тоже её.

Мэг сощурилась, глядя в сторону солнца, которое робко просачивалось сквозь вязкие облака, разливаясь по улице тусклым, почти стеклянным светом. Шмыгнула носом — тишина была слишком ясной, слишком бережной, как будто мир боялся дышать громко, чтобы не спугнуть её мысли. Она утерла нос рукавом старой Жаковой куртки. Ткань была шершавой, с зацепками и пятнами, а теперь — ещё и с мокрыми следами, которые быстро холодели на ветру.

– Зачем ей в Хейвенсвилл? — спросила Мэг не столько у миссис Кармайкл, сколько у улицы, у осени, у призрака матери, который, казалось, прятался в каждом дуновении прохладного ветра.

Кармайкл замерла, держа лейку, как старую миску, и внимательно посмотрела на Мэг из-под полей выцветшей шляпы. Она прикусила губу, поколебалась — и всё же ответила:

– Так ведь никто точно и не знает… — начала она, голос её стал ниже, медленнее. – Только раз она мне сказала, как бы между прочим, пока мы шли с магазина. «Если со мной что — в Хейвенсвилл пусть заглянут. Там свидетеля найти можно», — вот так и сказала. Я-то думала — про аварию или страховой случай, но теперь-то… теперь, когда всё так…

Она покачала головой и подняла лейку, будто хотела спрятаться за ней.

– Что за свидетель? — спросила Мэг, и сама удивилась, как твёрдо прозвучал её голос.

– Может, кто-то из тех, с кем она раньше работала. А может, и вовсе не работа… Ты же знаешь, твоя мать не любила говорить о прошлом. Будто оно ей мешало жить. Но я слышала… — тут старуха понизила голос, шагнула ближе, – …что раньше, ещё до того как ты родилась, она какое-то время жила в Хейвенсвилле. И что-то там случилось. Что-то странное.

Мэг шмыгнула носом и кивнула, будто услышала нечто дельное, но внутри всё сжалось. Кармайкл всегда была сплетницей, и сколько себя Мэг помнила — с тех пор как ей разрешали гулять одной по кварталу — эта женщина в цветастом фартуке и с вечно влажными от земли руками говорила больше, чем знала, и слушала лучше, чем делала вид.

Девушка почувствовала, как по позвоночнику прокатилась горячая волна злости, будто кто-то вылил внутрь чайник кипятка. Зачем шутить над чужим горем? — пронеслось в голове, как удар грома. Даже если не в прямую, даже если это просто очередной слух, пущенный не вовремя. Мэг сжала кулаки в карманах куртки — пальцы впились в ткань.

Кармайкл уже отвернулась к своим бархатцам, старательно прикидываясь, будто вовсе ничего особенного не сказала. Как будто это нормально — между утренним поливом и воробьиным щебетом упомянуть про странные случаи, тень в глазах покойной и город-призрак в стороне от шоссе.

Мэг сделала шаг назад, отступила от садовой калитки. Под ногами хрустнул гравий, остро, как сухая скорлупа от яйца.

– Спасибо, — процедила она, сдерживаясь. – До завтра.

– Конечно, милая, — отозвалась Кармайкл через плечо, не поворачивая головы. – Цветы возьму из розария. Для неё — только лучшие.

Слова прозвучали правильно, почти доброжелательно, но Мэг почувствовала, как они проникают в ухо, как тонкие занозы. Вежливость в Стратмур-Виллидж часто была щитом для яда. Она знала это с детства — и ненавидела особенно в такие моменты.

Она пошла дальше по улице, выдыхая резкий утренний воздух. Холод слегка защипал лёгкие, сердце стучало чаще, чем нужно. Слева начинался ряд старых деревянных домов — белёные фасады, облупленные наличники, висящие на одном гвозде почтовые ящики. Всё выглядело будто нетронутым временем, будто застывшим в вечной субботе прошлого века.

Мэг сунула руки поглубже в карманы куртки, чувствуя там забытый клочок бумаги — список тех, кого нужно обойти. Остался мистер Холлоуэй, Уиклсы и Моррисоны на углу. Три двери. Три лица. Три очередных взгляда, полных жалости или осуждения. Или и того, и другого.Свидетель… — снова отозвалось в голове, как эхом, как звон над пустой чашкой.

Она остановилась на углу и на секунду подняла глаза вверх. Над крышами двигались ленивые облака, а в воздухе стоял запах сырости, пыльной земли и чего-то ещё — чего она не могла распознать. Может быть, приближающейся перемены. А может — старого страха, который начинал просыпаться в ней, как только речь заходила о Хейвенсвилле.

Дядя Жак часто сбегал в тот самый город, как будто что-то звало его туда — неразгаданное, тёмное, как заросший пруд под утёсом. Он возвращался с глазами, полными огня, и ртом, полным баек. Рассказывал Мэг и Лили, как в Хейвенсвилле коровы будто бы смеются по ночам, а в пруду, что рядом с железнодорожной станцией, водится рыба, у которой вместо глаз пуговицы. Дети сначала смеялись, потом не спали по ночам.

Однажды, в особенно душный июль, Жак поехал туда не один. Мэг помнила, как он сказал:

"Прокатимся, сестричка. Там хорошо. Там… тишина."

Мама тогда колебалась, но поехала. Вернулась на следующий день — чужая. От неё пахло болотом и сухим ромашковым чаем, и когда она вошла в дом, её шаги стали тише, а глаза — глубже. Мэг тогда было девять, и она не понимала, что именно изменилось, но чувствовала, как будто с матерью вернулась только половина человека. Вторая осталась там, в том городе.

С того дня мама панически боялась воды. Не просто — не любила купаться. А именно боялась. Даже звук льющейся из крана воды выводил её из себя. Она начинала дрожать, как будто её били током, и уходила из кухни, прикрыв лицо руками.

Иногда, ночью, Мэг слышала, как она шепчет что-то сквозь слёзы — словно извиняется. Словно кого-то уговаривает. Но кому? И за что?

Никто не знал, что произошло в Хейвенсвилле.

Даже Жак. Или делал вид, что не знает.

Мэг аккуратно придерживала ветку над головой, чтобы не зацепить лицо, спускаясь по крутой горной тропке, которую ноги помнили лучше, чем разум. Листва уже покрылась бронзовым налётом, и влажная земля под подошвами кед скользила — будто предупреждала: будь осторожна.

Внизу журчал ручей. Он звучал так же, как в детстве — весело и уверенно, как если бы у него никогда не было плохих дней. Кристально чистая вода текла между камней, подмывая мох и отражая свет неба, разбавленный облаками.

Когда-то она и Лили сбегали сюда тайком, чтобы напиться. Мэг помнила, как они становились на колени, прижимаясь губами к ледяному потоку, — и как потом у обеих начался жуткий зуд и боль в животе. Доктор Флеминг тогда, морща нос, сказал, что вода с горы может быть "живее, чем кажется". Мама закатала рукава и устроила им такую взбучку, что Мэг помнила её до сих пор.

Но всё равно… Вода тогда казалась вкуснее любой колы. И свобода, что текла вместе с ручьём, — тоже.

Внизу, за редким ольховым поясом, расстилалось поле, уже выцветшее, с пробитыми ржавыми пятнами пожухлой травы. Оно тянулось лениво, как старая кошка на солнце, и заканчивалось у знакомой ограды. Ферма Уиклсов — массивный, но облупившийся дом с покосившимся сараем и двумя тракторами, один из которых давно не работал, а второй всегда работал слишком громко.

Там ещё в начале сентября родилась пара козлят, и старик Уиклс говорил, что это "к хорошей осени". Хотя он говорил так каждый год.

Мэг остановилась на краю поля, вытирая ладонью нос. От холодного воздуха он снова защекотал, как в детстве, когда она бегала по этим тропинкам с сестрой, сжимая в руках ломтик яблока и подражая петляющему скворцу. На душе было неспокойно. Слишком много воспоминаний пряталось в одном только запахе этой тропинки, в еле слышном журчании воды за пригорком, в виде ржавого ведра, которое по-прежнему висело на том же гвозде у калитки. Оно покачивалось от ветра, издавая знакомый дребезг, будто звало по имени — не Мэг, а ту прежнюю девочку, с которой всё это начиналось.

На пороге фермы лежала плетёная корзинка с яблоками — яркими, сочными, и в то же время кое-где почерневшими, с мягкими вмятинами, будто их забыли на солнце. Плоды лежали вперемешку, как всегда у Уиклсов: те, что послаще — для соседей, те, что похуже — на сидр или свиньям. Мэг наклонилась ближе, вдохнула терпкий запах и ощутила странное: время как будто встало. Утро было слишком тихим. Ни петухов, ни шагов в доме. Только мокрая прохлада и ритмичный стук её собственного сердца в груди.

Она поднялась по деревянным ступенькам, одна из которых немного покачнулась под её весом, и постучала. Дверь отозвалась коротким скрипом. Минуту никто не подходил. Потом внутри послышался шорох, чей-то шаг, и дверь открылась.

На пороге появился Виджэй.

Он вытянулся в проёме, высокий и худой, с немного угловатой осанкой подростка, который только недавно понял, что стал мужчиной. В ухе поблёскивала маленькая серьга. Короткие, густые кудри сбились в лёгкий беспорядок. Он был босиком, в выцветшей футболке с логотипом какого-то рок-бэнда, и пахнуло от него кофе, металлом и чем-то пряным — может, корицей или гвоздикой, уносящей Мэг в кухню Пателей, где миссис Уиклс жарила лепёшки, а в телевизоре играли индийские фильмы с музыкой и танцами.

– Мэг? — удивлённо сказал он, почесав затылок. – Давно тебя не видно. Всё в порядке?

Он скользнул взглядом по её одежде — по старой куртке, тяжёлым ботинкам, и, как показалось Мэг, по следам усталости на лице. Глаза у него были внимательные, чуть насторожённые, но не враждебные.

– Я… — Мэг сглотнула. – Мама умерла.

Тишина между ними упала мгновенно, как стекло. Даже ветер, казалось, на секунду стих.

– Завтра похороны. Я хожу по соседям, хотела, чтобы вы знали.

– Сожалею. — Он сказал это тихо, без наигранности, и даже чуть отступил в сторону. – Хочешь зайти? Мама на заднем дворе — с отцом. Думаю, они будут рады тебя видеть.

Девушка не долго думая кивнула, хоть и сомневалась в его словах.

Её мать по какой-то причине не взлюбила Уиклсов. Она однажды разбила им окно камнем — якобы по ошибке, когда прогоняла ворон со двора, — а как-то пыталась сбросить курицу в их колодец. Тогда Мэг была слишком мала, чтобы понять мотивы, но теперь, вспоминая те вспышки странной злобы, начинала догадываться: мать чего-то боялась. Или завидовала. Или знала больше, чем говорила.

Для Мэг же Уиклсы всегда были вторым домом. Особенно летом, когда дни тянулись лениво, как патока по столу, а сёстры босиком бегали по гравию и смеялись, возвращаясь домой с синяками, задранными подолами и липкими от арбуза пальцами.

Магазинчик семьи Уиклсов, "Patel’s Stop & Shop", стоял на углу, напротив заколоченного парикмахерского салона, где когда-то стриглись все мужчины посёлка. Фасад был облуплен, буква "S" в вывеске мигала, как нерешительная свеча, но внутри пахло пряностями, сладкой кукурузой и старым деревом.

Миссис Уиклс — на самом деле Сунита Патель — всегда говорила с мягким акцентом и улыбкой, будто знала, что люди смотрят на неё как на чужую, но не давала этому силы. Она рассказывала, что её муж, Рахул, переехал в Америку в восьмидесятых, гнался за мечтой — и осел в этом забытом богом уголке Кентукки, где мечты пылятся на полках рядом с газировкой и пачками дешёвых лотерейных билетов.

– Рахул всегда говорил, что американская мечта — это когда ты продаёшь "Pepsi" тем, кто всё равно пьёт "Bud Light", — смеялась она однажды, ставя перед девочками блюдце с обжаренным нутом и горячим чаем.

И отец, Рахул, действительно всегда угощал их с сестрой. Он самозабвенно пёк сладкие лепёшки, приговаривая: «В Индии это — завтрак. А здесь — маленький кусочек дома». Он называл Мэг «Мэгджи» и всегда приговаривал, что в её глазах живёт буря. Она тогда не понимала, что он имел в виду. Но буря — действительно где-то всегда была.

Много лет прошло с тех пор, как Мэг переступала порог этого дома. Всё казалось одновременно знакомым и чужим, как сны из детства, которые путаются в памяти, оставаясь только ощущением. Картины на стенах сменились — там, где раньше висели выцветшие фотографии в овальных рамках, теперь красовались более современные, глянцевые портреты, отпечатки времени в них были иными, словно семья пыталась стереть старую память и прижиться в новой.

Мебель стояла всё так же, но выглядела пожухлее, будто за эти годы вместе с деревом состарились и сами воспоминания. Мэг скользила взглядом по дивану, где когда-то сидела с сестрой, откусывая сочные ломтики персика, и по креслу у окна, на котором раньше дремал мистер Патель в вязаном жилете с газетой на коленях. Всё это теперь будто принадлежало не ей, а городу, времени, кому угодно — только не ей.

Виджэй, повзрослевший, но всё ещё с той же лёгкой сутулостью и добрым лицом, открыл перед ней стеклянную дверь, ведущую в задний двор.

Двор встретил Мэг шорохом травы и терпким запахом осени — земли, которая ещё помнила летнюю жару, и листьев, начавших отпускать ветви. Воздух был прохладным, с дымком — где-то недалеко уже топили камин или жгли листву. Свет пробивался сквозь ветви вязов и орехов, ложился пятнами на старый деревянный стол, за которым сидели Уиклсы.

Хотя точнее — Патель. Мэг даже не была уверена, почему эту семью в Стратмур-Виллидж все звали Уиклсами. Говорили, это пошло ещё от старой истории, когда отец Виджэя — Патель — работал в магазине на окраине, и местные, не в силах выговорить их фамилию, окрестили их «как тех, с фермы Уиклсов». Название прижилось, как прозвище, и передалось дальше, к детям. Теперь "Уиклсы" были почти как семейное клеймо — с тенью добродушия и лёгкого отторжения, которое жители деревни неизменно накладывали на всех, кто был «не отсюда».

Рахул заметил её первым. Его лицо, обветренное и уставшее, будто бы натянутое тонкой кожей поверх лет и забот, просветлело, словно сквозь облака вышло солнце. Он встал из-за стола, вытирая ладони о выцветшее кухонное полотенце, которое, казалось, всегда висело у него через плечо. Был в этом жесте уют — будто она не гость, а часть дома, вернувшаяся на своё место.

– Мэгджи! — сказал он с неожиданной теплотой, вытягивая к ней руки. – Ты вернулась.

Голос его был немного хриплым, но добрым, словно старый радиоприёмник, улавливающий любимую мелодию сквозь помехи. Он обнял её крепко, пахнущий дымом, мукой и специями, как всегда. Тепло от него было настоящее — не только физическое, но и то, которое знала только она: как кусочек лета, застрявший в октябре.

Сунита подняла голову от миски, в которой месила тесто, и тоже улыбнулась — не широко, но искренне, с той сдержанной нежностью, которая всегда была ей свойственна. Она стёрла муку с лба тыльной стороной ладони и выпрямилась.

– Мэг, — сказала она, – ты похудела. Садись, я налью тебе чаю.

Задний двор, где они сидели, был всё таким же, как в её памяти — и совсем другим. Трава, хоть и подстриженная, уже покрывалась рыжими пятнами листвы. На веранде, привинченной к дому ещё при прошлом поколении, стоял тот самый стол — старый, деревянный, с тёмными кругами от чашек и вмятиной от когда-то уроненной сковородки. Вокруг него — три стула, один из которых качался на сломанной ножке, но продолжал выполнять свою службу с южным упрямством.

На столе — простая еда: свежие лепёшки, дымящийся чай в эмалированном чайнике с отколотым носиком, миска с варёным нутом, несколько зелёных яблок. Рядом стоял радиоприёмник, из которого негромко доносилась музыка — хриплый, волнующий голос индийского певца перекатывался, как волны по умывшемуся утру.

Мэг села на старый табурет, привычно заправив под себя куртку. Она ощущала: каждое движение, каждый предмет вокруг неё пропитан прошлым, но и настороженной новизной. Словно дом дремал, а теперь просыпался, узнав её шаги.

– Мама умерла, — повторила она уже тише, глядя на Суниту, а потом — в кружку, которую та пододвинула.

В этой тишине не было драмы. Только признание. Только утро, стук чашки о дерево, и взгляды, в которых жила память.

Рахул опустился обратно на стул, теперь молчаливый, как будто с этим известием сел рядом кто-то ещё — невидимый, но ощутимо присутствующий.

– Мы помним её, — сказал он. – Она была… непростая. Но сильная. И ты унаследовала это, Мэгджи. В тебе — то же пламя.

Мэг посмотрела в сторону сада, где в дальнем углу всё ещё стоял качели, обвитые теперь плющом. Ветер слегка покачнул их, как бы в напоминание: ничего не уходит навсегда.

– Почему она вас так не любила? — спросила Мэг вдруг. Голос её прозвучал глухо, как шаг по сухим листьям.

Сунита замерла на мгновение, всё ещё с ладонями в муке. Казалось, воздух на мгновение застыл вместе с ней — даже ветер, подхватывавший листья на краю сада, сбавил ход, будто захотел услышать ответ.

– Возможно, — сказала она наконец, не поднимая глаз, – из-за того, что ты часто оставалась у нас, а мы не вызывали у неё доверия.

Голос её был ровным, но не без оттенка боли — будто она уже много лет несла этот ответ в себе, но боялась его озвучить. Мэг не сразу отреагировала — слова легли в неё не сразу, как вода, попавшая на сухую землю.

Сунита снова принялась мять тесто, и звук этого действия — мягкий, ритмичный, почти утешающий — стал единственным, что заполнило наступившую тишину. Её движения были уверенными, будто руки помнили рецепт, который передавался из поколения в поколение. Запах муки, масла и зиры медленно наполнял пространство, впитываясь в ткань утра.

– Не вызывали у неё доверия? — тихо переспросила Мэг, чуть хрипло, будто слова задели что-то в горле.

Сунита не ответила сразу. Она продолжала мять тесто — будто не хотела отпускать руки, ведь именно они, а не голос, были её настоящим языком. Наконец она вытерла ладони о тряпку, медленно, точно готовилась к разговору, которого боялась, но давно ждала.

– Твоя мама была очень осторожной, — сказала она. — Слишком. В том была причина. Когда она приехала из Хейвенсвилла, она уже тогда никому не доверяла. Особенно тем, кто знал, как бывает по-другому. Кто жил иначе. Кто слушал других богов, других людей, другие запахи.

Мэг вздрогнула. Эти «другие запахи» почему-то задели её. В памяти всплыли тени: трещина на стене её детской, где пахло карри и ладаном, тёплые пальцы Суниты, поправлявшие одеяло, вечерний голос Рахула, читающего ей стихи на языке, который она не понимала, но чувствовала сердцем. Её мать тогда молчала. Всегда молчала, когда Мэг возвращалась от Уиклсов, будто боялась, что ребёнок принёс домой чужой голос, чужой дух, чужой свет.

– А вам… не было страшно? — вдруг спросила Мэг. – Что она могла бы однажды запретить мне к вам приходить?

Сунита посмотрела на неё впервые с начала разговора. В её взгляде не было упрёка — только усталость и что-то материнское, глубокое и очень личное.

– Страшно? — переспросила она. – Нет. Потому что ты уже тогда сама выбирала, где тебе тепло. А мы просто не запирали дверь.

Мэг почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Тепло, давнее, но ускользающее, как утренний туман на траве, заполнило грудь.

Рахул подлил ей чаю. Листья в кружке медленно кружились, как будто слышали разговор и не мешали. Он ничего не сказал, только кивнул, подтверждая: да, мы всегда ждали. Да, ты всегда была нашей.

– Мне кажется, вы знали мою маму. Не здесь. В Хейвенсвилле, — сказала Мэг, почти шёпотом, будто произносила имя исчезнувшего места, которого боялась так же, как мать — воды.

Сунита посмотрела в сторону окна, где стекло отражало голые ветки орешника, и нахмурилась. Лицо её словно на миг стало старше — не от времени, а от воспоминаний, давно упрятанных за повседневной заботой о тесте, детях, завтраке.

– Твоя мать, — наконец сказала она, – впервые приехала в Хейвенсвилл, когда ей было лет девятнадцать. Тогда она носила простые платья, коротко остриженные волосы и почти не говорила, а мы были проездом с Рахулам.

– Она работала на кухне в доме профессора Келли. Тот собирал всякую чепуху — книги, травы, карты, фотографии мест, которых уже не было. Он называл это "свидетельством забытого". Он и привёз её в город. Говорил, что она умеет «слышать».

– Слышать? — переспросила Мэг.Сунита кивнула, вытирая руки о передник. В тесте оставались глубокие вмятины от её пальцев — как следы памяти на чём-то мягком.

– Не у всех людей уши для одного и того же. Кто-то слышит крик петуха и просыпается. А кто-то — как твоя мама — слышал то, чего не было в воздухе. Она приходила к нам, пила с нами чай. Слушала, как мы молимся. Но взгляд её был всегда… где-то в другом месте.

– А потом? — спросила Мэг, чувствуя, как внутри медленно закручивается холодная пружина.

Сунита вздохнула. Из дома донёсся глухой скрип — кто-то прошёлся по коридору, медленно, с усталой походкой. Это был Виджэй, но шаги его были какими-то особенно глухими, будто и он услышал то, о чём говорили.

– Встретив вашего отца, она уехала в Стратмур-Виллидж, — тихо продолжила Сунита, её голос будто стал мягче, старше, — оставив за спиной Хейвенсвилль, и всё, что с ним связано. А через несколько лет приехал Жак — молодой, дерзкий. Он был тогда как огонь в пороховнице: яркий, необузданный, способный за одну ночь перевернуть жизнь. Он не должен был её забирать. Не в то время. Не в том состоянии.

Она посмотрела на Мэг, не отводя взгляда, и в этом взгляде была печаль, в которой теплилась и вина, и беспомощность.

– Она тогда уже была сломлена, хотя и не показывала. Одинокая, а внутри… внутри будто уже тонула. И Жак — он видел это, но сделал вид, что нет. Ему казалось, что если вывезти её туда, к воде, к той самой тишине, о которой он всегда говорил, — она вспомнит, кем была. Что вернётся к себе.

Мэг сжала кулаки. Утро, только что ясное, потемнело — не от облаков, а от того, что поднималось в ней самой. Она вспоминала, как мать после той поездки закрывала краны, как однажды швырнула в раковину стакан, потому что из него капала вода, и заплакала, будто кто-то к ней прикоснулся сквозь неё.

– Когда она вернулась… Я помню, как она стояла под моим навесом. Молча. С мокрыми волосами и босиком. Лицо у неё было такое, будто она увидела собственную тень и не смогла её забыть. От неё пахло болотом. Но не тем, что ты видишь у пруда. А каким-то… другим. Сладким, гнилым, тяжёлым.

Мэг опустила голову, и короткий, едва слышный всхлип сорвался с её горла. Шмыгнула носом, будто пыталась проглотить не слёзы — подозрение. Нестерпимую мысль. Разве всё действительно сводится к Жаку? Он мог быть грубым. Резким, как плохо наточенный нож. Но... он ведь не мог... Неужели мог? Сделать нечто такое, от чего мать сломалась, унесла в себе какую-то невысказанную боль, будто камень под сердцем? Жить с этим годами. Бояться воды. Бояться себя?

Девушка не сразу поднялась. Сначала сжала пальцами край стола — деревянного, грубого, старого, что стоял в тени клёна, усыпанного жёлтыми листьями. Затем медленно встала, будто ей было холодно в коленях. Или просто страшно.

Утренний воздух был прохладным, с привкусом сырой земли и печных труб, тянущих дым над черепичными крышами Стратмур-Вилледжа. Где-то за домами лаяла собака, ржаво и устало, как воронённый гвоздь скребущий по жестянке. Пахло хлебом, листьями и угасшей ночью.

Рахул не смотрел на неё. Он тоже опустил голову, будто хотел спрятать взгляд, наполненный чем-то вроде вины, или сострадания, или тем и другим сразу. Он провёл ладонью по шершавой поверхности стола, и его голос прозвучал глухо, почти ласково:

– Иди, Мэгджи... Только больше не уезжай вот так. Без предупреждения.

Она посмотрела на него — на его тонкую фигуру в светлой, чуть мятой рубашке, на пальцы, напряжённые, как струны. В глазах Рахула не было упрёка, только усталость. И — страх потерять.

Мэг кивнула, не отвечая. В горле стоял ком, как после недопетой песни. Она шагнула на влажную траву, шурша шагами. Осенние листья прилипли к её красным кедам. Мир вокруг был недвижим: ни один ветер не шелохнул листвы, ни одна машина не проехала по мокрому асфальту. Казалось, весь город ждал, затаив дыхание, что она сделает дальше.

Она знала — теперь дорога ведёт к Жаку.

18 июня 1988 года.

Мэг сидела на старом продавленном диване, обитым выцветшим вельветом, который когда-то был бордовым, а теперь стал скорее пыльно-розовым. Его поставили в гараж лет десять назад, и с тех пор он не двигался с места — прирос к полу, как старая кошка, что когда-то тут жила. Стены вокруг были обклеены постерами: Motörhead, AC/DC, Metallica, чуть дальше — выцветший Van Halen, приколотый кнопками поверх водяного пятна. Над дверью криво висела табличка «No Parents Allowed», вырезанная из картона и раскрашенная маркером.

Из потрескавшегося радиоприёмника в углу тихо доносился какой-то затертый рок-хит — звук прыгал, как больной на обе ноги: то срывался в гул, то снова прорывался гитарным риффом. Пахло пиццей, потом и гаражной пылью. Мэг держала в руках кусок с пепперони, слегка уже остывший, и рассеянно жевала, глядя, как напротив неё Виджэй размахивает руками, словно дирижирует бурей, а Лили отбивается словами, закатывая глаза и сдвигая бейсболку ещё дальше на затылок.

– Ты не понимаешь, — кипятился Виджэй. – Эти клоуны из Гринвилля никогда не играют честно. Они выставят своего задницу-защитника, и всё, можешь закапываться. А ты лезешь туда без плана. Без замены. Как в том году.

Лили усмехнулась, откинувшись на спинку пластикового стула, одной ногой закинутая на ящик с инструментами.

– Виджэй, ты такой драматичный, как будто мы в Гарвардской сборной, — фыркнула она. – Это просто уличный матч. Баскетбол. В Стратмуре. Летом.

Её спортивный костюм Adidas поблёскивал в свете одной-единственной лампочки под потолком. На шее у неё болталась цепь — дешёвая, но весомая. Она смотрела на Виджэя не с раздражением, а с вызовом, будто проверяла: сдастся ли он или продолжит.

Он не сдавался. Не привык.

Виджэй был весь в себе — в напряжении плеч, в стиснутых пальцах, в темных глазах, которые вспыхивали каждый раз, когда его перебивали. Он всегда был таким. Слишком острым для здешнего воздуха. Единственный тёмнокожий индус в округе, на которого сперва смотрели с насмешкой, потом с опаской. Драться он начал рано. В пятом классе сломал нос сыну шерифа за слово на "н", после чего стал фигурой обсуждения во всех семейных ужинах. Но к шестнадцати его уже не дразнили. Он сам выбирал, кого впускать в свой круг, а кого нет.

Амит, его старший брат, теперь жил в Техасе — учился, развивался, «делал жизнь». А Виджэй застрял между кассой отцовского магазинчика и уличными кодексами, которые не прощают слабости. Он хотел другого, но не знал, чего именно. Единственное, что приносило ему настоящее облегчение — это, странным образом, такие вечера, как этот. С Лили, с Мэг, с пиццей и роком. Когда никто не делает вид, будто знает, каким должно быть будущее.

Мэг, слушая их перепалку, чувствовала, как медленно уходит напряжение из её плеч. Её мысли, тревожные и сбивчивые последние недели, как будто временно отступили — спрятались между гитарными аккордами и шорохом коробки с пиццей.

– Я думаю, Лили всё равно врежет им, — наконец сказала она, устало улыбаясь. – Даже если придёт в тапках и с лентой в волосах.

Лили кивнула, хрустнув шеей:

– Запиши. Я ещё стану легендой Стратмур-Виллиджа.

– Поздно, — сказал Виджэй, уже улыбаясь, – я этой ночью нарисую твою рожу на стене за магазином. С надписью «тётя Легенда».

Они втроём засмеялись — громко, искренне, так, как смеются только подростки, которым кажется, что лето будет длиться вечно. Лили, скосив глаза в сторону, надула губки и шутливо хлопнула Виджэя по плечу — не сильно, но с вызовом, как будто говорила: «Не вздумай думать, что я тебя всерьёз». Тот в ответ, не теряя лёгкой усмешки, аккуратно притянул её за талию, и она не только не вырвалась — наоборот, словно позволила себе секунду слабости. Мэг невольно сморщилась. Что-то внутри защёлкнулось, как ржавый замок.

Внутри гаража было тепло, пыльно, и пахло летом: выдохшейся пиццей, потом и заброшенными воспоминаниями. Лампочка под потолком дрожала, отбрасывая неровные тени. Всё вокруг было насыщено ощущением жизни на паузе — никуда не надо бежать, никто ничего не требует. Только вечер, музыка и трое подростков, будто вырезанных из чужой истории.

Но Мэг вдруг ощутила, как над всей этой ленью и уютом нависает её собственный выбор. Он сидел в ней уже давно — как камешек в ботинке, сначала мелкий, потом невозможный. И сейчас, когда Лили хихикала, прижавшись к Виджэю, а он что-то нашёптывал ей на ухо, Мэг поняла, что момент уходит. Если она не скажет сейчас — не скажет никогда.

– Я… — начала она, тихо, но достаточно громко, чтобы перекрыть радио. – Мне нужно кое-что сказать.

Лили отстранилась от Виджэя, повернулась к сестре:

– Что, опять философствуешь? Или хочешь поспорить, кто круче — Van Halen или Metallica?

– Нет, — Мэг сглотнула, внезапно ощущая, как пересохло в горле. – Я уезжаю. В августе. Учиться.

Лили замерла. Улыбка сползла с её лица, словно её стёрли ластиком. Виджэй тоже отшатнулся чуть в сторону, напрягся. Повисла пауза — плотная, как влажный воздух перед грозой.

– Куда? — Лили говорила медленно, будто каждое слово даётся ей усилием.

– В Лексингтон. Приняли на программу. Начинаю учёбу с осени. Переезжаю.

Мэг ожидала всего — шутки, бурного «вау», даже слёз. Но не этого взгляда. Не этой тишины. Лили встала. Медленно, резко, как нож, выходящий из ножен. Её лицо побелело, губы поджались.

– Ты шутишь. Скажи, что ты шутишь, — её голос дрожал. – У нас же… Мы же договаривались. Группа. Студия. Ты — тексты, я — голос. Мы же вместе.

– Я знаю. Я просто… Я не могу остаться, Лил. Я чувствую, как будто задыхаюсь здесь.

– А я, значит, не задыхаюсь?! — вспыхнула Лили, шагнув вперёд. – Мне, видимо, всё устраивает, да? Потому что ты всегда была умнее, спокойнее, правильнее, а я — тут, на фоне, дешёвая побрякушка?

– Лили…

– Знаешь, что обидно? — перебила та. – Что ты даже не сказала мне раньше. Как будто я тебе не сестра. Как будто я не имею права знать. А Виджэй знал?

Мэг молчала.

Лили отвернулась, глядя куда-то в угол, где за стеллажом пылились старые барабаны и провод с оторванным штекером. Там когда-то родилась их первая песня. Там она впервые закричала, выдыхая слова, написанные Мэг.

– Я всю жизнь думала, что мы вместе. Что будем бороться за одно и то же. Что наш город — это только начало, — прошептала Лили. – А ты... Ты уже решила. Без меня.

Мэг встала и хотела подойти, протянуть руку, коснуться плеча сестры — но что-то остановило её. Страх, что будет оттолкнута, или, может, осознание, что некоторые расстояния не сократить касанием. Она бросила взгляд на Виджэя. Тот, всё понимая без слов, только развёл руками — мягко, словно говорил: «Это ваше». Затем аккуратно поднялся с пластикового стула, шагнул в сторону и, обогнув сестер, скрылся в доме, оставив их наедине с тишиной и рокотом далёкого мотора где-то за пределами улицы.

– Тебе уже пятнадцать лет, ты не должна... — начала Мэг, с трудом подбирая слова. Но Лили резко подняла глаза, и всё остальное замерло.

– Не должна что? — её голос дрогнул, но в нём была сталь. – Не должна бояться? Не должна плакать по ночам, когда он снова придёт пьяный? Не должна запирать дверь в ванную, пока мама говорит сама с собой?

Мэг почувствовала, как в груди всё сжалось. Эти слова — те, которые она сама себе запрещала думать, — вдруг прозвучали вслух, хрупкие и острые, как битое стекло.

– Я просто… — Мэг сделала шаг вперёд, – я не хочу всю жизнь ждать, когда станет полегче. Я не могу…Лили отвернулась, резко, с силой, как будто отталкивала не только её, а всё, что они делили годами — комнаты, ужины, страхи, бессонные ночи, когда мама бродила по дому босиком и говорила с «мертвецами», как она называла их.

– Конечно, не можешь, — сдавленно сказала она. – А я, значит, могу. Я должна. Я ведь младшая, да? Со мной всё просто — сиди и жди, когда старшая найдёт себе жизнь получше и уедет к своим мечтам.

– Это не так… — Мэг подошла ближе. – Я не бросаю тебя, Лили.

– А что это тогда, а? — она повернулась, глаза налились слезами, но она держалась — как умела. – Если ты уедешь, меня кто защитит, а? Когда он начнёт опять? Когда она забудет, кто мы такие? Ты же видела, она всё забывает, Мэгги. Иногда даже своё имя.