4 часть.

6 октября 1989 года.

Мэг вышла из дома, в джинсах и старой маминой рубашке, в цветах. Ткань потёрлась на локтях, пуговицы едва держались, но рубашка хранила тепло материнских рук, и девушка любила её носить в такие вечера. Дыхание вырывалось облаками пара, снаружи ощутимо холодало. В воздухе пахло прелыми листьями, мокрой древесиной и тонким привкусом далёкого каминного дыма.

Она сошла с крыльца, придерживая рукав, чтобы он не зацепился за расшатанный поручень. Узкие улочки Стратмур-Виллиджа тонули в синеватом полумраке — фонари ещё не зажглись, но небо уже тяжело нависало густым, стальным покрывалом. Вдоль дороги темнели мокрые газоны, кое-где сваленные в кучки листья ещё хранили оттенки янтаря и меди.

Дом Клейборна, старый двухэтажный особняк с широкой верандой, казался пустым, но свет, просачивавшийся сквозь резные ставни, выдавал жизнь внутри. Мэг зябко поёжилась. Миссис Клейборн должна была быть здесь, обещала помочь с крышей. Осенние дожди нашли брешь, и теперь вода просачивалась в комнату на втором и первом этаже, оставляя на потолке неровные разводы.

Смелее шагая по каменной дорожке, девушка поднялась по скрипучим ступеням и постучала в дверь. Тишина. Мэг замерла, прижав ладонь к деревянной раме. В доме было тихо, но, казалось, что кто-то за ней наблюдает. Она шагнула назад, глядя на отражение в тёмном стекле окна.

И тут из глубины дома донеслось лёгкое движение — будто кто-то осторожно ступал по паркету, избегая скрипящих досок. Мэг напряглась. Ей не хотелось верить в дурные предчувствия, но осень в Кентукки всегда приносила с собой не только прохладу, но и ощущение чего-то неясного, тревожного.

Она шагнула к двери, собираясь снова постучать, но в этот момент дверь медленно, почти неслышно приоткрылась, и на пороге появилась миссис Клейборн.

Седые волосы её были уложены в нетугой узел на затылке, но несколько прядей выбились и спадали на виски, будто серебряные нити в тусклом свете лампы. Лицо морщинистое, с глубокими складками, словно на старой карте, но в этих морщинах читалась история – жизнь, полная забот и труда. Голубые глаза, удивительно яркие, казалось, смотрели прямо в душу, изучая, оценивая, но не осуждая.

На ней был старый шерстяной кардиган, выцветший, но всё ещё крепкий, поверх которого – передник с разводами от муки. Пахло тёплым хлебом, ванилью и едва уловимой горечью засушенных трав.

– Ах, дитя, ты уже здесь, — мягко проговорила она, чуть распахивая дверь. – Входи, вечер нынче холодный.

Мэг кивнула молча и, не разуваясь, прошла по ковру с потёртым ворсом. Ткань хранила запах камфоры и засохших роз, как будто кто-то однажды, много лет назад, пролил здесь духи и с тех пор аромат въелся в полы, в стены, в сам воздух.

Она держала в руке холщовый мешок — набор инструментов от дяди Жака, с молотком, проржавевшей отвёрткой и жгутом проволоки, аккуратно скрученным, как змея, спящая в своём гнезде.

– Капает, — продолжила Элси, глядя в потолок. – Прямо с утра. Я чай ставила, а оно — кап, кап, как будто кто-то вверху ходит, хоть там уж давно никто не жил.

Она сказала это ровным голосом, но в последней фразе проскользнула дрожь — не в словах, а между ними.

Мэг подняла глаза на потолок. Штукатурка треснула зигзагом, как молния на выцветшем небе. Под трещиной темнело пятно влаги, и с его края свисала тонкая капля — будто слеза.

– Думаете, можно починить?

Миссис Клейборн пожала плечами.

– Если только снаружи. Чердак замурован. Вернон ещё тогда велел закрыть его, после... — она запнулась. – После того, как Эми пропала. Сказал, там ничего нет, кроме скворечника и пыли.

Мэг ничего не ответила, и миссис Клейборн, словно поняв её безмолвие, повернулась, поправляя передник, и повела её по узкому, чуть покосившемуся коридору. Половицы под ногами скрипели, как если бы дом сам говорил с ними — старческим, усталым голосом, с каплей сожаления. Слева мелькали старинные фотографии в тёмных рамках: строгие лица, расплывшиеся временем, глаза, глядящие в никуда. На стенах висели вышивки, потускневшие от лет и табачного дыма.

На кухне было теплее, и пахло пряностями — корицей, бадьяном и чем-то древесным. На плите что-то едва булькало в эмалированной кастрюле, а на подоконнике догорал закат, окрашивая свет в мутно-янтарный цвет, как в старинном стекле. Мэг опустила мешок с инструментами на табурет у стены, но не села. Пальцы дрожали, хотя она не чувствовала холода. Внутри копилось — слова, подозрения, догадки, но все они спутались, как клубок нитей, не знающий, с какого конца начать распутываться.

– Вы ведь знаете, — сказала она вдруг, глядя на узор на скатерти, – знаете что Вернон жив. Зачем вы скрываете от людей правду?

Тишина упала мгновенно, как снег на пустую улицу. Элси не обернулась. Пальцы её продолжали двигаться, будто по инерции, но трава больше не шуршала. Прошло несколько секунд — долгих, растянутых, как вечерние тени на улице Мейпл-роуд, где давно не работал фонарь. Лишь затем она медленно, с натугой, обернулась. Лицо её не изменилось — ни удивления, ни страха, лишь бесконечная, уставшая печаль.

– Сахар сыплется, как мука, — произнесла она негромко, обращаясь будто бы к полкам, а не к Мэг. – Всё, что старое, сыплется. Люди тоже. Только не сразу — понемногу, в тишине, пока никто не смотрит.

Миссис Клейборн снова встала к ней спиной, и только её плечи чуть дрогнули — будто кто-то смахнул с них пыль. Она молча высыпала щепотку мяты в маленький глиняный заварник, на котором ещё сохранилась роспись — выцветшие виноградные листья. Поднесла к носу, вдохнула глубже.

– Стратмур-Виллидж помнит, дитя, — проговорила она с такой тишиной в голосе, будто каждое слово надо было вытаскивать из глубины колодца. – Тут стены слышат, а полы шепчут. Правда никому тут не нужна. Особенно та, что ходит в чужих сапогах и прячет лицо в тени.

Снаружи в это время ветер перегнал сухую листву по камням, и в окне закачалась старая штора — длинная, с кисточками, чуть пожелтевшая от времени. Сквозняк принёс запах мокрого асфальта, далёкого дыма — может, кто-то топил камин, может, просто горели ветки в костре у дороги.

– Вы не скажете, да? — спросила Мэг почти шёпотом.

Элси повернулась, и глаза её намекали на то — что знает, но не выдаёт. Что хранит. Что держит на границе — между грехом и правдой, между страхом и прощением.

– Нет, — сказала она просто. – Не скажу.

Мэг кивнула, будто поняла. Хотя запуталась окончательно. Мысли, как листья в водовороте, крутились, не находя берега. Только чувствовала — смутно, как под землёй чувствуешь корни: не видишь, но знаешь, что они там, живые, цепкие, и держат что-то большее, чем просто дерево.

Элси тем временем наливала чай — не торопясь, с той внимательностью, с какой старухи выстирывают старые платки: с годами, с памятью. Чай был тёмный, как сырая земля, и пах мятою — не аптечной, а той, что сушили в пучках под навесом, среди кукурузных початков и засохших яблочных долек. Пар поднимался вверх, клубясь, словно духи чего-то давно ушедшего, и таял в полумраке кухни, где старые тени обнимали углы.

На улице сгущалась синь, тяжёлая, как мокрая ткань. Через запотевшее окно виднелись очертания домов, чёрные, будто вырезанные из ночи, а над ними — небо, свинцовое, почти бесцветное. Где-то далеко хрипло взревел старый пикап — один из тех, что ещё помнили, как пахло бензином в семидесятых.

Мэг взяла чашку обеими руками — так, как держат не чай, а тепло. Пальцы обхватили глиняные стенки, шероховатые, с крошечными сколами. Мятный пар щекотал нос, и на секунду ей показалось, что она снова ребёнок — сидит у бабушки на крыльце, в плетёном кресле, слушает, как капает вода из лейки и как шуршат курицы под старым кленом.

– Вы ведь тогда были здесь, — тихо сказала Мэг, глядя на Элси. – Когда Эми исчезла. Вы же видели, что случилось.

Старуха снова не ответила. Только подняла глаза — те самые, синие, чистые, как ручей в тени дубов. И в этих глазах не было лжи. Но не было и правды — по крайней мере той, которую можно было бы сказать словами.

– Я была, — наконец сказала Элси. Голос её был негромким, чуть сиплым, как старый граммофон, который давно не включали. – Но тогда всё было иначе.

С улицы донёсся стук — может, ветка ударилась о подоконник, может, кто-то прошёл мимо дома, на мгновение задержавшись у окна. Мэг вздрогнула. Элси не обратила внимания — как будто знала, что дом живёт своей жизнью, не спрашивая позволения.

– Я слышала, как она смеялась, — сказала старуха, не глядя на Мэг. – Вечером, когда ещё туман лежал между деревьями. Она всегда бегала по двору босиком, а Вернон ворчал, что простудится. Но она не слушала. Всё смеялась да крутилась, будто сама осень её закружила. Потом — тишина. Как отрезали.

Она сделала глоток чая, и чашка чуть дрогнула в её руке.

– Мы искали. И в пруду, и в лесу за школой, и в старой мельнице, где никто не был с тридцатых. Всё обошли. Но она будто... растаяла. Растворилась в этом воздухе, в вечерний дымке. Только голос её остался — иногда слышится. Особенно в октябре. Особенно под вечер.

– А Вернон?... — спросила она.

Элси медленно подняла голову. Взгляд её теперь был крепче, твёрже, как лёд на мутной воде.

– Вернон... изменился. Не сразу, нет. Сначала всё надеялся, что найдётся. Потом начал закрывать двери, заколачивать окна. Чердак велел замуровать — сам туда не ходил с тех пор. Всё твердил, что там сквозняк, что мыши. А я-то знала — не в мышах дело. Не в сквозняке.

На улице скрипнула калитка — давно не смазанная, с тем особым звуком, от которого по спине бегут мурашки. Мэг обернулась к окну — никого. Только фонарь на углу начал мерцать, не то от ветра, не то от старости.

– Это был наш долгожданный ребёнок, — сказала Элси, и голос её изменился, стал тихим, с налётом хрипоты, будто слова поднимались с самого дна, откуда обычно не достают. – Я не могла долго забеременеть… почти пятнадцать лет молчал Господь. А потом — Эми.

Элси опустила взгляд в кружку. Ресницы затрепетали, и глаза застыли, полные воды. Мэг, затаив дыхание, смотрела, как первые капли — крошечные, тяжёлые, как роса на похоронном венке — одна за другой падали в глиняную глубину, мешаясь с чаем. Кап… кап… будто время отмеряло не минуты, а давние воспоминания, возвращая их назад, как тени по забытой тропе.

Сердце Мэг сжалось — остро, внезапно, как от прикосновения к старой ожоговой ране. В этом был стыд — не за то, что спросила, а за то, что увидела боль, к которой нельзя прикоснуться, не причинив ещё большей. Девушка отвела глаза, будто взглянула куда не следовало, и тотчас потянулась к мешочку с инструментами — старый холщовый, местами протёртый, с пятном от машинного масла и затвердевшей грязи на дне.

– Я наверх, — сказала она тихо, почти извиняющимся тоном, и её голос прозвучал слишком резко в уютной тишине кухни, как капля, упавшая на раскалённое железо.

Элси не ответила, только кивнула, взглядом провожая Мэг к выходу из кухни. Мгновение — и всё снова затихло: только за спиной булькала на плите кастрюля, и запах мяты плавно смешивался с ароматом осени, проникавшим в щели дома. Сквозняк шевельнул штору, и кажется, в этом движении было что-то похожее на вздох.

Лестница наверх была старая, деревянная, с вытертыми краями на ступенях, скрипящая при каждом шаге, будто протестуя против движения. Она шла медленно, одной рукой прижимая мешок к боку, другой держась за перила — гладкие от времени, с крошечными занозами, будто сам дом пытался что-то передать через них, шепнуть ей.

На втором этаже пахло иначе — слабее, суше. Тут не было пряностей и хлеба, только старая пыль, книги, бумага и немного сырости. Потолок низкий, покосившийся, с длинной трещиной, уходящей куда-то за угол. В углу — облезлая этажерка, на которой стояли семейные фотографии и подсохшие гортензии в узкой вазе.

Мэг остановилась. Перед ней была та самая дверь — замурованная. Чердак.

Когда-то он был открыт. Когда-то туда бегали дети, прятались, играли в шпионов и ведьм. Но теперь — только пустота. Вернее, не совсем пустота: за стеной стояло что-то. Присутствие. Его невозможно было описать, только почувствовать — как прохладу в комнате, где никто не открывал окна.

Мэг опустила мешок на пол, медленно присела, достала отвёртку. Края досок, которыми был перекрыт проход, потемнели от времени, но кое-где ещё держались гвозди. Она провела пальцами по дереву — шершавому, с зазубринами, словно оно сопротивлялось. Потом взяла инструмент покрепче.

Треск. Первый гвоздь поддался. Звук отозвался в глубине дома, как шорох, как затаённое дыхание.

Снаружи подул ветер. Где-то внизу хлопнула ставня.

Мэг замерла — на мгновение, как зверь, насторожившийся перед прыжком. Потом — ещё один гвоздь. И ещё.

Девушка с усилием поддела ржавый гвоздь и, ухватившись за шершавый край доски, уже собиралась отдрать её, когда снаружи, в тишине наступающего вечера, завыл мотор. Машина, старая, с кашляющим двигателем и характерным урчанием, которое она не могла спутать ни с чем — как старый пес, хриплый, но верный, — остановилась у обочины.

Она затаилась, доска всё ещё в руке, и прислушалась. Сквозь тонкие стены и ставшие почти живыми половицы дома доносились голоса. Один был низкий, неторопливый, с южной растяжкой, другой — более жёсткий, с прокуренным скрежетом в голосе. Она узнала их сразу. Шериф Мэнсфилд и его заместитель Холлис. Те самые, кто три года назад приходили в дом Клейборнов и потом к ним, к Риверсам, спрашивали про мать, про Эми, про всё, что казалось тогда каким-то плохим сном.

Мэг выпрямилась, не до конца отдавая себе отчёт, что делает. Осторожно подошла к открытому деревянному окну. Сквозь щель между ставнями и запотевшим стеклом она увидела: фары "Шевроле Каприс" заливают бледным светом обочину, колёса встали как раз напротив дома Риверсов. Их дома.

Мэнсфилд стоял, расставив ноги, привычно опершись рукой о капот. Его широкие плечи были обтянуты форменной курткой, а в другой руке он держал блокнот. Холлис нервно перелистывал бумаги, разговаривая с кем-то по рации. И в этом было что-то тревожное. Не рутинное. Не как раньше, когда они просто задавали вопросы. В этот раз они выглядели сосредоточенно. И почему-то смотрели вверх. На дом.

Мэг почувствовала, как сердце, до этого размеренно колотившееся от физического усилия, перешло на беспокойный галоп. Они приехали не к Клейборнам. Они приехали к ней. К Риверсам.

Не раздумывая, она сунула отвёртку в карман, схватила мешок с инструментами и бросилась вниз по скрипучей лестнице, стараясь не наступать на предательские доски. На бегу обхватила себя руками, спасаясь от холода, выскользнула через заднюю дверь и рванула вдоль заросшего подлеска, перескочив через кривую калитку, ведущую к её родному дому.

В прохладе октября воздух был насыщен запахом прелых листьев и копоти от вечерних печей. На небе разгорались редкие звёзды, и сквозь кроны деревьев пробивался свет, бросая пятна на асфальт.

Она выбежала к дороге, в последний момент сбросив скорость, и остановилась в паре шагов от шерифской машины. Свет фар ударил в глаза, и она прикрыла лицо руками. В горле першило от сухого воздуха, смешанного с запахом пыли и выхлопных газов. Сердце всё ещё билось где-то в висках — громко, отчаянно, будто её собственный страх пытался вырваться наружу.

Фары осветили подъездную дорожку, гравий блеснул, как осколки стекла. Тускло поблёскивала старая табличка с выцветшей надписью «St. Clair House». Дом стоял, будто забытый временем: деревянный фасад с тёмными пятнами плесени, широкое крыльцо, скрипящие ступени и нависшие, как веки, жалюзи на окнах.

Мэг медленно опустила руки. Глаза привыкли к свету, и теперь в пятне между машинами и домом вырисовывалась знакомая фигура. Дверь со скрипом открылась, и на крыльцо вышел Жак.

– Ну, кого ещё принесло, — пробормотал он, подходя ближе. Голос его был хриплым, с южной хрипотцой, будто он всю жизнь курил дешёвые сигареты и разговаривал только с ветром.

Когда он узнал шерифа, тон чуть изменился — не стал приветливым, но стал осознанным.

– Вечер добрый, — протянул он с той вежливостью, которая больше похожа на издёвку. – Мы вроде никого не вызывали.

Шериф Мэнсфилд заглушил мотор. Фары потухли, оставив после себя призрачные пятна в глазах и едва уловимый треск остывающего двигателя. В темноте его лицо стало неразличимым, но в следующую секунду вспыхнул красный огонёк — он закурил, как всегда, вишнёвую «Пэл-Мэл», и воздух вокруг сразу наполнился тяжёлым сладковатым дымом, будто комната, где кто-то долго прятал конфеты под подушкой и забыл о них.

Он не спешил говорить. Просто стоял, засунув одну руку в карман, другую — с сигаретой — держа на уровне груди, время от времени поднося ко рту. Дым поднимался к небу, где уже вырастала лунная завеса, туманная и блеклая. Пахло сыростью, старым деревом и осенней копотью.

Холлис опёрся на дверь машины, сверяясь с чем-то в своей папке. Он выглядел моложе и менее уверенно — что-то теребил пальцами, морщился, как будто форма ему жала. Но и он не проронил ни слова. Только шорох страниц да потрескивание рации нарушали вечернюю неподвижность.

Мэг стояла рядом, ощущая, как на щеках остывает пот, а в груди всё ещё дрожит не высказанный страх.

– Жак Риверс, сколько лет, сколько зим, – протянул Мэнсфилд, не глядя на неё, только на него — прямо, с тяжёлым прищуром, в котором не было ни тепла, ни настоящего удивления.

Голос его звучал, как гравий под колесами — медленно, с хрустом и осадком. Он не спешил. Этот голос был выучен годами дознаний, допросов, разговоров «по душам», от которых у людей потом неделями тянуло сердце.

– Мэнсфилд. А я уж думал, тебя перевели куда-нибудь повыше. Или посадили, — он сделал глоток из кружки, скривился. – Хотя… тебе же и тут удобно. Сам себе хозяин, сам себе пёс.

– Времена меняются, — ответил шериф, наконец бросив взгляд на Мэг. – Но кое-что остаётся. Например, запах в этом доме. Всё тот же.

Мэг шагнула ближе, мешок с инструментами в руке теперь казался нелепым, словно она принесла не отвёртки и молоток, а что-то куда более хрупкое — своё детство. Вокруг темнело. Прохлада становилась ощутимее, подбираясь к запястьям, к шее, к груди, где билось сердце, будто барабан перед наступлением.

Где-то вдали закрывались лавки, гас свет в окнах. Старинный указатель на углу Main Street скрипел от ветра. Над домами клубился дым — вечерние печи, клены роняли листья, и каждый их шорох напоминал о чём-то недосказанном, неотпущенном.

– Мы могли бы зайти, — продолжил Мэнсфилд. – Поговорим в тепле. И без лишних ушей.

– Тут и так уши на каждом углу, — проворчал Жак, но отступил в сторону. – Ладно. Только предупреждаю — если кто-то полезет в кладовку, собака укусит. Да и я могу.

– Нам не до кладовок, Риверс, — хрипло добавил Холлис, впервые заговорив. Он поправил воротник, шагнул мимо Мэг, и мимолётно, но пристально взглянул ей в глаза. – У нас теперь другие вопросы.

Внутри дом встретил их тем же, чем и всегда — запахом древесного угля, старого табака и сухих трав. Мэг почувствовала, как внутри сжалось что-то почти детское: как тогда, когда мать закрывала двери перед визитёрами и говорила: «Если кто спросит — нас нет».

Холлис медленно шагал по гостиной, перенося вес с пятки на носок так, как будто проверял прочность пола или вымерял шаги перед чем-то более важным. Каждый его шаг был будто взвешен, звук ботинок по дощатому полу отдавался глухо, как удары в деревянный ящик. Он не смотрел ни на Жака, ни на Мэг — лишь раз за разом переводил взгляд с одной стены на другую, как будто искал в этих старых обоях трещины, которых здесь быть не должно.

Мэнсфилд уселся на диван, с облегчённым выдохом оттеснив воздух из старых подушек, и вывалил вперёд живот. Диван жалобно заскрипел, как если бы и он, и дом узнали — этот вечер не закончится просто так. Шериф устроился, будто пришёл не задавать вопросы, а принимать исповедь. Он знал, что Риверсы не пойдут на контакт по-хорошему. Но он и не рассчитывал.

Мэг стояла позади Жака, чувствуя, как грубая ткань его куртки касается её локтя. Любые попытки обойти его заканчивались ничем: он будто предугадывал каждое её движение, перекрывая путь, как старая дверь, надёжно закрытая в самую бурю.

Он стоял твёрдо, будто вырос из пола — ноги врозь, руки по бокам, подбородок чуть выдвинут вперёд. Спина широкой тенью отгораживала её от света, от взгляда Мэнсфилда, от слов, которые ещё не были сказаны, но уже висели в воздухе.

– Ну что ж, — проговорил шериф после паузы, закругляя в пальцах потёртый уголок блокнота. – Тогда скажем прямо.

Холлис опёрся на спинку стула и перевёл взгляд с одного на другого, останавливаясь на лице Мэг, только на секунду, но этой секунды хватило. Он будто искал там что-то. И, похоже, нашёл.

– Речь не о Клейборнах, — сказал Мэнсфилд, спокойно, как говорят врачи перед плохими новостями. – Речь о твоей матери, Мэг. О Эмили Риверс.

Жак не пошевелился, но пальцы на правой руке сжались в кулак.

Мэг аккуратно сжала край куртки дяди — шершавый, выцветший, с вытертыми швами, пахнущий табаком и сухой землёй. И в этот самый момент, краем глаза, почти не осознавая, заметила: на лестнице, в тени, где перила резали свет пополам, виднелись тонкие ноги. Маленькие, босые, застывшие.

Сердце ёкнуло.

Лили.

Она сидела на верхней ступеньке, затаившись, как мышонок в траве. Ни звука. Только напряжение, будто сама лестница затаила дыхание вместе с ней.

Мэг не подала виду. Она лишь чуть сильнее сжала край куртки, будто передавая Жаку сигнал: не здесь. не сейчас.

– Мы закрыли дело, — продолжил шериф. – Официальная версия: самоубийство. Без постороннего вмешательства. Медицинская экспертиза подтвердила: петля, стул, тело. Всё чётко. Следов борьбы нет. Вены не вскрыты. Препаратов не найдено. И, — он замолчал, чуть наклонив голову, – никаких свидетельств того, что она не сделала этого сама.

Лицо Мэг в ту же секунду залило красным от гнева, словно кто-то сорвал повязку с ещё незажившей, гноящейся раны. Всё внутри её дёрнулось — остро, как от ожога, слова шерифа попали прямо в сердце, в самую суть, где ещё хранились боль, вина и ненависть к собственной беспомощности.

– Это ложь, — прошептала она.

Но голос дрогнул — не от сомнения, а от того, что сдерживала в себе слишком много. Он вышел с хрипотцой, сорвавшись где-то на вдохе, как будто вырвался сквозь слёзы, которым она не дала пролиться.

Шериф Мэнсфилд посмотрел на неё без злобы, но и без сочувствия — с тем усталым, сухим взглядом, которым смотрят те, кто верит, что уже всё решили.

– Мэг, — сказал он, и имя прозвучало как чужое. – Я понимаю, это тяжело. Но мы сделали всё по правилам.

– По правилам? — сорвалось с её губ, и теперь голос уже звучал громче, звонче, с надрывом. – А по совести вы пробовали?

В комнате повисла тишина. Даже Жак не двинулся. Он стоял, будто врос в пол, и только чуть покачал головой, как будто предупреждая: не надо, не сейчас.

Но Мэг уже не могла остановиться.

– Это не самоубийство, — сказала она, и голос её был не громким, но резким, как щелчок. – Я ведь отдала вам её дневник! Она писала, что за ней кто-то следит!

Её голос дрожал, и каждый звук отдавался в горле, как осколок стекла.

Мэнсфилд молчал. Холлис перестал ёрзать на стуле. Всё замерло. Даже часы, казалось, остановились, давая ей возможность выговориться. Но голос уже сел, руки сжались в кулаки, а внутри всё выло.

Мэг отвернулась. Челюсть дрожала. Слёзы, которые она не позволяла себе, подступили к горлу, но она стиснула зубы, прикусила язык — не здесь, не перед ними.