2 часть.

5 октября 1989 года.

Мэг тихо вошла в дом, придерживая дверную ручку, чтобы не скрипнула, будто боялась вспугнуть собственные мысли. Внутри стоял затхлый запах жары, смешанный с чем-то сладким — Лили, видать, снова пила газировку, забыла закрыть банку и та заветрилась на столе. Лунный отблеск, как выдох старого серебра, прорывался сквозь пыльные жалюзи.

На деревянном табурете возле кухонного стола, подогнув под себя ноги, сидела Лили. Её белоснежный топ почти сливался с потемневшими от времени кружевными шторами за спиной, а розовые обтягивающие шорты резали глаз. Пальцы её были унизаны кольцами, пластмассовыми и позолоченными, с сердечками, жемчужинками, блёстками. Она щёлкала ногтем по одному из камешков, глядя в окно, будто ждала, когда за углом появится кто-то интересней сестры.

– Наконец-то пришла, — проговорила она, не оборачиваясь, – я уж думала, тебя утащили в лес к змеиным людям.

Мэг молча прошла к раковине, открыла кран, сполоснула руки, задержав взгляд на ободке — ржавчина съедала его, как и всё в этом доме. Она чувствовала, как тяжело дышит её грудь — не от бега, не от жары, а от того, что сидело глубоко в ней с самого утра. В ней ещё кипела злость после разговора с Клейборном — он как будто вывернул её душу, ничего не сказав, только взглядом.

– Где папа? — спросила она, стараясь звучать ровно, хотя голос предательски дрогнул.

Младшая вздохнула, наконец повернув голову. Её кожа блестела от пота, как фарфор под лунным светом, но она держалась грациозно, будто в комнате прохлада, а не душный, как в склепе, воздух октябрьской ночи.

– Где-где… в пожарной, как всегда, — протянула она, растягивая слова, точно жевала что-то кислое. – Наверное, сидит там с Томпсоном, да пьёт своё пиво тёплое, как лошадиная моча, и толкует, как бы кому забор перекрасить не в том цвете. Или кто с чьей женой бегает — знаешь их. А ты чего такая? Крыша Клейборна оказалась без призраков?

Мэг не ответила сразу. В свете лампы над плитой её лицо казалось вырезанным из дерева: тугие тени под скулами, брови сдвинуты, губы сжаты так, будто слова сами отказывались вылезать.

– Он был не такой, как я помнила, — наконец сказала она. – Будто и правда смерть рядом стояла, но не забрала. Смотрел так, будто знал обо мне что-то. Как будто знал, что я приду.

Лили откинулась назад, закатила глаза, и её блестящие серьги-капельки покачнулись, как маленькие маятники, поблёскивая в жёлтом свете кухонной лампы. В каждом её движении сквозила театральность, которой она, казалось, дышала — как духами в розовом флаконе на своём туалетном столике. Она ненавидела, когда Мэг, по её мнению, «приукрашивала» и раздувала из мухи слона.

– Перестань, — фыркнула она, вставая и отряхивая невидимую пыль с бёдер. – Может, ты сама себе это всё выдумываешь, а? Ну правда. Мамочка мылась при включённом свете, боялась собственных волос, ты работаешь с утра до вечера, теперь вот покойников видишь — не перебор ли?

– Не покойников, — сдержанно бросила Мэг. – Он живой. Эти глаза были живые. И разговаривал чётко. Я это видела, ясно?

Лили подошла ближе, хлопая босыми пятками по полу. Она была ниже ростом, худощавая, но в каждом движении чувствовалась уверенность, граничащая с презрением.

– А ты слышала, что говорила миссис Кармайкл? — прошептала она, наклоняясь ближе. – Мол, после того как Клейборна похоронили, кто-то три ночи подряд видел, как в его доме горел свет. Точно кто-то свечу зажигал. И ворота сами отворялись. А знаешь, что это значит?

Мэг кивнула, медленно, как будто услышала не Лили, а собственные мысли.

– Это значит, что нас всех тут за дураков держат, — сказала Лили. – Или город на чём-то стоит. На старом. Гнилом.

Сестра фыркнула, выпрямилась, поправила пояс шорт.

– А может, ты просто скучаешь по мамочке, вот и строишь эти свои тайны. Ты ж всегда была любительницей книжек и домыслов. "Не такая, как все". Слушай, ты даже плакать тогда не стала. Вот и подумай, кто тут живой, а кто сдохший внутри.

Лили толкнула сестру плечом, направляясь к выходу, её бёдра покачивались в вызывающей плавности, словно у кошки, лениво пересекающей улицу в раскалённой духоте Стратмур-Виллиджа. Ночь стояла душная, тяжёлая, воздух будто расплавленный, набитый липкими запахами чужого пота, увядших садовых роз и чего-то ещё, затаившегося между домами — запаха сырого дерева, старой краски, давней усталости.

– Ты всё ещё дуешься на меня? — голос Мэг прозвучал неуверенно, словно она сама не знала, чего хочет. Примирения? Или просто понимания?

Лили закатила глаза — привычка дурная, но въевшаяся в неё, как духи, которые она щедро лила на шею каждое утро. Мэг и сама иной раз ловила себя на той же мимике, но когда сестра делала это, в этом было что-то мелочное, пренебрежительное, словно мир вокруг не стоил ни её слов, ни её чувств.

– Обижаюсь? — протянула Лили, подойдя к двери и кладя ладонь на облупившуюся ручку. – Ой, сестричка, я не из тех, кто слёзы по всякой чепухе льёт. Обижаться — это для таких, как ты, кто ещё верит, будто в людях есть что-то настоящее.

Она ухмыльнулась через плечо, чуть склонив голову. В свете фонаря за окном её лицо отливало золотистым, и от этого ухмылка казалась ещё более жестокой, как у девчонки, которая знала, что всегда возьмёт своё, стоит лишь захотеть.

– Ну а ты, конечно, всё в голове у себя прокрутишь, всё на чувства разобьёшь, — добавила она, не дожидаясь ответа. — Вот в этом вся ты, Мэг. Не живёшь, а будто листаешь книжку, где каждая страница про кого-то другого. Да кто вообще тебе сказал, что тебе положено знать, что я думаю?

Мэг молчала. Она чувствовала, как пальцы её сжимаются в кулак, ногти больно вонзаются в ладонь, но злость эта не была свежей, новой. Нет, она жила в ней давно, укоренившись глубоко, как старый вяз на углу их улицы.

– Ты думаешь, ты особенная? — продолжала Лили, толкнув дверь так, что та заскрипела, как старое горло. – Думаешь, твоя работа, твои мысли, твои штучки — всё это делает тебя лучше? Господи, да кто на тебя вообще глядит? Кто тебя запомнит, когда ты уйдёшь отсюда? Кроме, может, Клейборна, да и тот, говорят, уже с чертями в карты играет.

Она рассмеялась коротко, резко, будто стеганула хлыстом, и шагнула в ночь, туда, где стояла духота, где редкие огни ещё теплились в окнах соседей, где улицы казались узкими и пустыми, хотя за каждой тёмной аркой могло скрываться что-то, о чём не стоило думать.

Мэг раздражённо закрыла лицо ладонями, кожа ладоней была горячей, будто и они впитали в себя всё дыхание этого проклятого дома. Пот под висками, соль на губах. Она стояла посреди кухни, как будто что-то потеряла — что-то важное, о чём давно забыла, но теперь вдруг вспомнила.

Вода. Она пошла к раковине, шаги по линолеуму звучали глухо, как удары по мягкой земле, и каждый шорох — её собственное дыхание, шевеление за окном, далёкий лай — только распаляли в груди тревогу. Открыла шкаф над раковиной, достала стакан — тот самый, с отбитыми краями, ещё с тех времён, когда мать на Рождество наливала в него пунш и приговаривала, что «всё должно быть с историей». Наполнила его водой. Хлористой, тёплой, с привкусом железа — как будто и водопровод тут пил из ржавых труб.

Глотала медленно, будто надеялась, что влага утолит не только жажду, но и гнев, и печаль. Увы. Всё в ней гудело, как провода за городом, где ветряки дрожат под тяжестью молчания.

Она встала у стола, опершись на край, и позволила взгляду скользнуть по кухне. Пыль в углах, крошки на линолеуме, приторный след духов, давно уже въевшихся в шторы. Воздух был густой, будто с примесью мёда и гари. За окном по-прежнему стояла ночь, трепетная, как старинная вуаль, в ней стрекотали цикады, а где-то в глубине слышалось: тук-тук-тук — может быть, старая калитка, может, сердце этого города.

И вдруг ей показалось — кто-то стоит на заднем дворе. Тень — невыразимая, будто сама жара сгустилась в некое очертание. Она быстро подошла к окну, отдёрнула штору — и там никого. Только заросли у забора, качнувшиеся, будто их кто-то тронул. Пёс у соседей коротко залаял и умолк, будто его резко оборвали.

Мэг прижалась лбом к стеклу. Ей казалось, что если всмотреться в темноту достаточно долго, она начнёт что-то шептать. Расскажет, что случилось на самом деле в той ванне. Скажет, почему Клейборн был жив. Или зачем его дом всё ещё держит свет в окнах, словно он ждёт гостей, хотя миссис Клейборн давно уехала жить к своему сыну от первого брака.

Сзади скрипнула доска пола — то ли от жара, то ли… Мэг резко обернулась. От неожиданности в груди гулко бухнуло сердце. Жаркий воздух в доме стоял тяжёлый, точно сироп, и, казалось, от него даже половицы вздыхали. В пыльном сумраке кухни вдруг выросла широкоплечая фигура. Мэг, не разглядев в темноте, кто это, взмахнула рукой, ударила наотмашь, почти вслепую. Ладонь хлестнула по грубой ткани рубахи, а другая рука уже в панике метнулась к лицу — защититься.

Перед ней стоял отец.

В проходе дрожал тусклый свет лампы, и под ним его силуэт казался каким-то надломленным. Он слегка покачивался, опершись о косяк, будто не мог нащупать твёрдую землю под ногами. Пожарная куртка была наполовину расстёгнута, ремень болтался, а в глазах плавал мутный блеск — старый, пьяный блеск, знакомый до боли.

– Господи, отец... — выдохнула Мэг, опуская руки. – Ты чего шатаешься, как заезжий бедламщик?

– А я, гляди, домой пришёл, доченька, — прохрипел он, язык у него чуть заплетался, – разок выпить же можно человеку, после службы-то… ты б видела — как в пекле.

Он усмехнулся, шагнул вперёд — и опять скрипнула доска, словно от этого дома осталась одна старая, обиженная кость. Мэг невольно отпрянула. Её раздражение вспыхнуло, как сухая трава у костра.

– От тебя несёт. — Голос её сорвался на визг. – Зачем ты опять напился, пап? Чёрт бы тебя побрал, зачем?

Он поднял бровь — будто обиделся, будто не понимал.

– Так… разве я… разве много?

– Да ты весь, как бочка с брагой! — Мэг оттолкнула его руку, которую он неуверенно протянул. – Тебя ж опять все соседи видели! Опять потом будут шептаться.

– Мэгги, — он шепнул, пошатнулся ещё. – Девочка моя, ну не начинай, ночь же. Ночь тёплая, тишина, луна такая...

– Да какая луна? — Она резко отвернулась, упёрлась руками в стол, будто искала опору. – Мама умерла — и ты тоже сгинул, просто стал призраком с флягой в руке. Ты ведь раньше не пил!

В этот момент дом словно затих. Даже сверчки замолкли. В темноте слышалось только его тяжёлое дыхание и где-то вдалеке — глухое, неразборчивое тиканье старинных часов. Мэг стояла, не поворачиваясь к нему. К горлу подкатывало что-то горячее, тяжёлое, как тошнота.

Пот слипался у неё на висках, на шее, тонкой тягучей нитью стекал вдоль позвоночника. Воздух в доме стоял такой густой, что казалось — его можно черпать ложкой. И всё же что-то в нём изменилось. Будто стены слушали.

Он снова сделал шаг, и половица протяжно вздохнула под его весом — звук был так близко, что Мэг чуть не вскрикнула.

Её пальцы дрогнули. Она прижала ладони к животу, чтобы унять дрожь. В груди щемило — то ли от страха, то ли от той гнетущей злобы, что копилась внутри неделями. С того самого дня, как... как всё пошло прахом.

– Не подходи, — прошептала она. Голос её прозвучал хрипло, как у чужого человека.

Он остановился. На секунду воцарилась такая тишина, будто в доме вовсе не было жизни — ни мышей, ни сквозняков, ни прошлого, ни будущего.

Мэг резко развернулась, подол платьице задел кресло, и она метнулась к лестнице, будто дикий зверёк, вспугнутый громом. Ноги скользнули по прохладным доскам, но она поймала равновесие. Не оборачиваясь, она взбежала по ступеням — на второй этаж, в свою комнату, единственное место в этом доме, где ещё пахло детством, нафталином и высохшими цветами из старого букета, подаренного когда-то матерью.

Дверь захлопнулась с глухим стуком. Замок щёлкнул.

Она прижалась к ней спиной, пытаясь уловить — идёт ли он за ней. Но внизу царила тишина. Только старинные часы продолжали отсчитывать время — так медленно, что каждый щелчок звучал, как шаг в темноте .

Мэг прикрыла ладонями лицо, а слёзы защипали глаза. Она почти не плакала после смерти матери, но сейчас эмоции нахлынули на неё, как июльская буря — внезапно, с хрустом сломанных веток, с пыльным ветром и запахом железа.

Горячие слёзы заструились сквозь пальцы, и она всхлипнула — тонко, будто ребёнок, будто тот самый голос, который она прятала глубоко в себе, под пледом равнодушия, под вечным «я в порядке». Платье прилипло к спине, волосы сбились в мокрые пряди. В комнате было душно, как в хлебной печке, и от жары разболелась голова.

Она плакала — вполголоса, с перехватами дыхания, с хрипами, — так, как не плакала даже в день похорон. Тогда она стояла на жарком октябрьском солнце, в чёрной рубашке от чужого плеча, и сжимала зубы, пока внутренняя боль не окаменела. Но теперь, в этой ночной тишине, в городе, где никто по-настоящему не слышал друг друга, где у каждого было что скрыть, — она позволила себе рухнуть.

Пол под ней скрипел и дышал, будто сам вспоминал. Мэг прижалась щекой к прохладной доске, будто ища утешения. Вспомнилось, как когда-то в детстве она болела, лежала тут, а мать села рядом с тарелкой бульона, единственное что она умела вкусно готовить и прохладной тряпочкой от температуры. Мягкая ладонь на лбу, чуть хриплый голос: «Малышка, тебе станет легче, слышишь?»

Но не стало. Ни тогда, ни теперь.

Мэг аккуратно встала с пола, а её колени предательски задрожали, будто несли память обо всех тех ночах, когда она кралась по дому, стараясь не разбудить мать в плохом настроении. Шатаясь, она метнулась к шкафу, зацепилась плечом за край стола, но не остановилась. Дверцы с тихим стоном распахнулись, и Мэг начала рыться в одежде, одну за другой срывая вешалки, как будто ткань могла заслонить от неё дыхание прошлого.

Всхлипы. Юбки, платья, старые спортивные куртки — всё летело на пол. Воздух наполнился запахом пыли, нафталина и чего-то еле уловимого — будто бы старый дух тех времён, когда мать ещё пела на кухне по утрам. Руки у Мэг дрожали, пальцы цеплялись за воротники, за пуговицы, за подкладку, в надежде, что где-то там, между платьем с цветочным узором и выцветшей фланелью, прячется её кусочек — та коробка. Она знала, что оставила её. Она спрятала её пять дней назад, в ночь после похорон, когда отец — с горькой, упрямой злостью — собирался вынести все мамины вещи к обочине.

«Что мёртвое, тому нет места среди живых», — сказал он тогда, глядя на платье, которое мать надевала каждое Рождество.

Но Мэг не послушалась. В комнате пахло потом, пылью и чужой тоской, когда она достала картонную коробку из-под обуви и наполнила её всем, что только смогла унести — кисточка с пудрой, резинка для волос, серебряный кулон, письма, сложенные вчетверо, носовой платок с вышитым M, и… ещё кое-что.

Сердце бухало, как кузнечный молот. Шум в ушах стал густым, липким. Она опустилась на колени перед шкафом, отодвинула валявшиеся туфли, и ладонью, дрожащей, как осиновый лист, нащупала позади стопки книг и коробок из-под одежды — то самое. Картон был мягкий, промятый временем, но всё ещё цел.

Она осторожно вытянула её наружу, сдула пыль, отчего закашлялась — воздух был сух, как старая земля. Затем прижала коробку к груди и зажмурилась, будто в её руках билось сердце, которое кто-то давным-давно вырвал и забыл вернуть.

30 сентября 1989 года.

Было ранее утро, воздух ещё не остыл после ночной духоты. Дома в Стратмуре, словно старые собаки, тяжело дышали сквозь распахнутые окна, облизанные временем ставни скрипели при каждом порыве ветра. Жарко было, будто сама земля не желала отпускать застывшую в ней летнюю злость.

Мэг в тот день была завалена работой, и с самого рассвета ковыляла по улицам с инструментами, как сельская механичка. Сначала пошла к миссис Кармайкл — той, что вечно носит чепец даже в жару, будто боится, что мысли выпадут сквозь волосы. У неё барахлил телефон, из трубки слышался только сиплый писк, как будто кто-то с того света шептал что-то неразборчивое. Мэг открыла коробку, перетянула провод, выдернула что-то лишнее — и всё заработало, будто само собой.

Потом был дом мистера Холлоуэя. У старика не работал свет в передней. Он стоял на крыльце с фонарём, будто страж, охраняющий забытое кладбище. Дом Холлоуэев был одним из тех, что, казалось, собирались провалиться сквозь землю, если не за ними не следить. Мэг залезла под пол, где пахло плесенью, змеями и чем-то из детства, чего она давно не хотела вспоминать. Когда свет, наконец, мигнул и загорелся, мистер Холлоуэй сунул ей в ладонь пять сложенных долларов, пахнущих скипидаром, и мятный леденец, плотно обёрнутый в шелестящий фантик.

С этими нехитрыми заработками она вернулась домой, когда солнце уже опустилось за линию сосен. И всё это время, будь она в доме, во дворе, или стояла на крыльце, её глаза невольно возвращались к одной точке — к старому креслу-качалке на веранде Клейборнов. Там, точно вырезанный из чёрного дерева, сидел Вернон Клейборн. Он смотрел на дом Риверсов, на их дом, из-под нависших бровей, не шевелясь, будто сторожит что-то важное. Губы у него были плотно сжаты, глаза — пустые, и всё в его облике вызывало у Мэг тошнотворное предчувствие.

Ночь спустилась без предупреждения — резкая, клейкая, как мед, что потёк по скатерти. Воздух был густой, будто из него вычерпали кислород. Сверчки молчали, и Мэг это сразу заметила — слишком тихо для южной ночи. Даже лягушки у пруда не квакают. Как будто что-то идёт, и всё живое притаилось.

На кухне, под слабым светом лампы, она мыла руки, когда краем глаза заметила движение. Нет, не Вернон. Что-то во дворе. Тень проскользнула вдоль забора, будто промелькнул человек, но слишком быстрый, слишком… тонкий. Мэг застыла. Сердце её, казалось, ударилось о рёбра, как птица в клетке.

Она выключила воду и прислушалась. Шаги? Или воображение? Сквозь трещащие в полах доски просочился запах — не грязи, не влажной земли, а чего-то металлического. Кровь?

Мэг не сразу осознала, что вышла на крыльцо босиком. Ступни её касались тёплого, потрескавшегося дерева, в щелях которого пряталась вековая пыль, пепел и, быть может, что-то постарше памяти. Лампочка над дверью гудела, будто комар в ухе, отбрасывая бледный оранжевый свет на перила, изъеденные временем. Глаза её всё искали — искали взгляд Вернона Клейборна, который весь день просидел на своём месте, как привязанный, исподлобья наблюдая за их домом. Но теперь кресло было пустое.

Только скрип остался.

Качалка — старая, с полустёртой краской, с изогнутыми ножками и подлокотниками, напоминала забытый гробик на петлях. Она всё ещё покачивалась, туда-сюда, в такт призрачному дыханию, будто кто-то только что поднялся и ушёл, оставив за собой пустоту.

Мэг стояла на пороге, и по спине её побежали мурашки, хотя ночь была душной, мокрой, будто её варили в закрытом чайнике. Откуда-то издалека пахло гарью — не огнём, нет, а сырой золой, как после костра, который разжигали не для тепла, а для памяти.

Она шагнула вперёд. Хрустнула доска. Ночь, казалось, вздрогнула вместе с ней.

С той стороны улицы — темнота. К домам Клейборнов шла гравийная дорожка, такая же старая, как слухи о них. Её отец всегда говорил: «Клейборны тут жили, когда Стратмур ещё не имел названия. Они не пришли — они были». И чем дольше Мэг жила, тем яснее понимала: в этих словах что-то было, не простое бахвальство.

Она вглядывалась в пустую веранду напротив — и вдруг заметила: качалка остановилась. Ни скрипа, ни движения, ни тени. Всё стало чересчур ровным. Слишком ровным.

Тогда снова раздался звук — не громкий, но глубокий, словно изнутри земли: стук. Будто кто-то ударил кулаком о пол, под ней. Один раз. Потом ещё. И ещё. Мэг замерла, прислушиваясь. Она не хотела верить, но звук исходил снизу — из-под её дома.

Она медленно опустилась на корточки и, отодвинув половичок, прижалась ухом к доскам. Стук прекратился.

Тишина. Только собственное дыхание и тот самый далёкий запах — пепел, кровь, земля, что-то живое, но древнее. Что-то, что не должно было дышать.

И вдруг — щелчок. Доска под ней прогнулась, как будто кто-то изнутри провёл пальцами по внутренней стороне пола. От этого прикосновения у неё волосы на затылке встали дыбом.

Она вскочила, попятилась, нащупала дверную ручку, но не сразу смогла повернуть — она будто раскалилась. Лампа над дверью мигнула — раз, другой, и погасла.

– Кто там? — голос её сорвался, будто это не она, а кто-то другой говорил сквозь неё.

Ответа не было. Только в окне за её спиной вдруг мелькнуло лицо. Сухое, вытянутое, с глубокими впадинами вместо глаз. Не лицо Вернона, но оно чем-то напоминало его.

И тогда Мэг вспомнила. Ту ночь — ту самую. Осенью, три года назад. Она была мала, в ночной рубашке, мать спала, а за окном шёл Вернон Клейборн, молодой ещё, но с теми же глазами, что и сейчас. И он нес кого-то на руках. Того, кто не шевелился. Того, кого Мэг узнала бы, если бы посмотрела чуть внимательнее.

Но она тогда отвернулась.

А теперь память пришла к ней сама.

Мэг резко дёрнула дверь, всем телом навалилась на неё, чуть не упав на потрёпанный линолеум, который давно потемнел от времени и множества шагов. Она едва удержалась на ногах, чувствуя, как дрожь, пробежавшая по телу, добирается до самых кончиков пальцев. Запах в доме был прежним — тёплым, затхлым, пахнущим старым деревом, прогретым солнцем текстилем, заваренным чаем и чем-то ещё, едва уловимым. Она дышала глубоко, вбирая в себя воздух, пытаясь убедить себя, что всё это было лишь игрой теней, что лицо за окном — плод усталости и воображения.

Гостиная, залитая мягким, тёплым светом настольной лампы, выглядела так же, как и всегда. Старый диван с вытертой до блеска обивкой, столик с разбросанными газетами и пепельницей, полупустые полки с книгами и фарфоровыми статуэтками, молчаливо наблюдавшими за ней из своих углов. Часы тикали ровно, их маятник мерно покачивался, словно равнодушный свидетель её тревоги.

Она повернула голову к кухне — там тоже ничего не изменилось. Чугунная плита, засыпанная солью, пустая кастрюля на краю стола, узорчатая занавеска, лениво подрагивающая в ночном воздухе. Но что-то было не так.

Неестественная тишина давила, прилипала к коже, словно липкая паутина. Сверчки не вернулись, не было и далёкого шума автомобилей на трассе — ни звука, будто весь мир замер в ожидании.

Мэг медленно, стараясь не шуметь, прошла через гостиную, её босые ступни мягко ступали по полу. Она приблизилась к окну, тому самому, и замерла. Ткань занавески чуть подрагивала, открывая тёмное стекло, в котором отражалось её собственное бледное лицо. За ним — ночь, неподвижная, застывшая, точно застывшая в масляной чёрной краске. Она прижалась лбом к прохладному стеклу, закрыла глаза и попыталась дышать ровно.

Лили давно уже надлежало спать — школа не терпит сонных детей, да и утро всегда подкрадывается быстрее, чем кажется. Но ночь держала дом в крепких горячих объятиях, словно сама летняя мгла решила не отступать перед осенью. Воздух был густ и тяжел, пропитан запахом раскалённого асфальта и чуть слышным благоуханием ночных цветов.

В доме стояла тишина, лишь где-то скрипела мебель, да потрескивал деревянный пол. Мэг прошла к лестнице, глядя вверх — на темный второй этаж, где мать, вероятно, всё ещё сидела в своей комнате, перебирая пальцами пожелтевшие страницы молитвенника. Этот звук — едва слышный шёпот молитв — всегда внушал Мэг странное беспокойство.

Она шагнула вперёд. Доски под ногами чуть подались, словно вздохнули.

– Ма-ам? — позвала она, голосом негромким, но всё же с оттенком раздражения.

Ответа не последовало. Лестница вела вверх, в тусклый коридор, где ночник отбрасывал длинные тени. Воздух здесь был тяжелее, липче. Мэг сделала ещё шаг, прислушалась. Тишина давила, но в ней было что-то... неестественное. Как будто дом задержал дыхание.

Девушка медленно шагнула по коридору, босые ноги касались натёртого до блеска дерева, и с каждым шагом сердце билось всё сильнее. Свет ночника на стене дрожал, будто боялся вместе с ней.

Слева – закрытая дверь Лили. Справа – мамина комната, дверь приоткрыта, но внутри – темнота. А дальше по коридору – ванная. Дверь её тоже была открыта — нешироко, но достаточно, чтобы видно было узкую полоску внутри. И там что-то было.

Мэг остановилась, пытаясь разглядеть сквозь темноту. Казалось, что за дверью двигалось что-то бледное, тонкое, едва ощутимое. Сначала она подумала, что это отражение в зеркале, но потом поняла: нет, что-то висело в воздухе.

Горло сжалось. В груди стало тесно, дыхание замерло, а ноги – они просто шли дальше, будто сами по себе.

Когда она приблизилась, тьма стала податливее, и теперь она видела: белое платье, длинное, развевающееся в воздухе. Обнажённые ноги, чуть качающиеся, кончики пальцев еле касаются пола.