1 часть.

5 октября 1989 года.

  Мэг Риверс сидела у камина, тщетно пытаясь разжечь огонь. Её пальцы, привычные к работе, ловко укладывали поленья, но жаркий октябрьский вечер делал дело неблагодарным — сухой воздух словно выталкивал пламя прочь. В тёмной гостиной, пропахшей старым деревом и лёгким привкусом миндального воска, плясали отблески малых язычков пламени, но они тут же угасали, словно нехотя подчиняясь её воле.

  За окном раскинулся Стратмур-Виллидж — небольшой городок, где у каждого дома была история, а у каждой улицы — своя тень. Город жил своей неторопливой жизнью: где-то глухо хлопнула дверь, вдалеке загудела машина, а в соседнем доме, наверное, уже зажглись жёлтые лампы, отгоняющие стремительно сгущающуюся ночь.

  Мистер Холлоуэй, сутулый старик с хромотой, сидел на крыльце своего дома и неспешно покачивался в потрёпанном кресле-качалке. Он по обыкновению жевал табак и задумчиво сплёвывал в облупленный жестяной тазик. Говорили, что в молодости он служил в Корпусе морской пехоты и был на Тихоокеанском театре военных действий, но теперь он лишь молча наблюдал за улицей, изредка приподнимая шляпу в знак приветствия редким прохожим.

  Через дорогу от него жила миссис Кармайкл — дородная дама с резким голосом и привычкой знать обо всём, что творится в округе. Она стояла у калитки, обсуждая что-то с соседкой, худенькой миссис Лэнгли, которая часто кивала, но редко говорила. Мальчишки, сыновья кузнеца Фрэнсиса Уэллса, носились по тротуару, пиная облупленный мяч, а с крыльца их зорко высматривала строгая мать, миссис Уэллс, известная своими безукоризненно белыми занавесками и пирогами с персиками.

  Но особое внимание всегда привлекал дом Моррисонов — обветшалый, с тёмными ставнями, он будто сторожил город от чего-то незримого. Люди говорили, что в этом доме жила сумасшедшая семейка - Дуглас Моррисон и его жена Лиза, а теперь, то ли племянники, то ли какие-то дальние родственники, но никто не знал их по именам. Соседи замечали, что даже летом ставни дома Моррисонов оставались наглухо закрыты, и никто не видел, чтобы кто-то входил или выходил.

  Мэг поправила сползающую с плеч шерстяную накидку и, склонившись к камину, вновь поднесла спичку к свернутой бумаге. На сей раз пламя жадно лизнуло сухие волокна, и медленно, с ленивым потрескиванием, огонь начал подниматься вверх, цепляясь за края поленьев. Теплый свет заплясал по тёмным дубовым панелям, пробежал по бронзовым подсвечникам на каминной полке, вспыхнул в глубине массивного зеркала в резной раме.

  Она поправила подол домашнего платья — выцветшего ситца с рваными краями, что трепался от стирок и летнего солнца, — и медленно повернула голову. В тёмной, душной гостиной, где жалюзи на окнах были опущены, а свет пробивался лишь тонкими золотыми лучами, лежал гроб.    Прямо посреди ковра, чуть кривясь на одной ножке, как будто кто-то спешно поставил его там, не досмотрев, не додумав.

  В гробу — Вернон Клейборн. Усы выбриты, руки скрещены, рубашка наглажена. Его лицо было бледным, как мука, и всё же... всё же она знала: он был жив. Совершенно точно, пугающе, тревожно жив.

  Четыре дня назад его признали мёртвым. Газета Strathmoor Sentinel поместила некролог на третьей полосе. Инсульт, писали. "Внезапный уход" — так об этом говорили старухи в лавке Харгривса, пересыпая в бумажные кульки фасоль и кукурузную крупу. Но вчера, на закате, она пришла в дом Клейборнов, чтобы, как положено, сказать слова поддержки его вдове, миссис Элси Клейборн. Однако на пороге её встретил сам Вернон — босиком, с грязью на пятках, в старом рыбацком свитере, что она видела на нём ещё в июле, и с глазами, в которых пульсировала пугающая пустота.

  Он молча открыл дверь, будто знал, что она придёт. И вот теперь она здесь, в его доме — с тяжёлым воздухом, пахнущим ладаном, пылью и засохшими цветами, а он — лежит перед ней в гробу, как и полагается мёртвому. Но воздух дрожит, как перед грозой, электрический, щекочущий кожу, и на виске у неё выступает испарина — не от жары, а от чего-то иного, чего не называли вслух.

  Она осторожно ступила ближе, половицы под босыми ступнями скрипнули, словно протестуя. Вглядевшись в лицо мужчины, она заметила, что он лежал не так, как мертвые обычно лежат — не с покоем, не с умиротворением. Его веки были приоткрыты, и стеклянные, выцветшие глаза смотрели вверх... нет, на неё. Смотрели, как будто знали.

  Медленно, будто с неохотой, она присела рядом на корточки, стараясь не шуметь, хотя в доме всё равно было слишком тихо.

  Лицо Вернона казалось иссохшим, но не распавшимся. Кожа потемнела на висках, как бывает у тех, кто слишком долго лежал в сырости, и всё же... всё же в этих глазах таилось что-то живое. Не жизнь — нет. Память. Застывшая в зрачках, будто он что-то видел в последнюю минуту, и то, что он видел, теперь впилось в неё взглядом, как заноза.

  На улице по-прежнему стрекотали цикады, как будто смеясь — громко, вразнобой, с каким-то безумием, что всегда в них было по осени. Словно знали: случилось что-то неладное.

  Она вскинула взгляд — на угол комнаты, где стояла этажерка с фотографиями в латунных рамках. На одной — сам Вернон, с той самой улыбкой, какой он встретил её вчера у порога, живой, грязный, будто только что из пруда. За его спиной на снимке — тот самый холм за их домом, где по слухам когда-то стояла виселица.

  – Вернон Клейборн, — прошептала она. Её голос был слаб, будто соскользнувший с губ, еле живой. Он не был похож на голос, которым она обычно разговаривала с отцом или сестрой — в нём было что-то детское, испуганное, будто она снова стала той самой девочкой, что стояла босиком на кухонных плитках, пока мать плакала в раковину. – Что с вами произошло?

  Старик приоткрыл сухие, потрескавшиеся губы, из которых едва вырвался шёпот. Его глаза были странными: один косил, словно потеряв контроль, а другой впился в неё, будто пытался удержать, расколоть пополам. На его висках чернели пятна застарелой гнили, кожа стянулась так, что обрисовала кости черепа.

  – Зачем снова ко мне явилась? — прошипел он.

  Мэг медленно поднялась, всё ещё не сводя с него взгляда. Бесшумно шагнула назад, но знала — за её спиной был лишь камин, а дальше двери, ведущие в глубину дома. Тепло от огня вдруг показалось липким, жарким, неуютным.

  – Миссис Клейборн, — начала она, разглядывая вязь пятен на стене, лишь бы не смотреть ему в глаза. – Она просила помощи. Сказала, у вас опять с крышей беда. Я подумала...

  – Ты подумала, — передразнил он, ухмыляясь губами мертвеца. – А отец твой подумал, когда землю у меня оттяпал? Когда пса моего застрелил, будто дикого зверя?

  Вернон закашлялся вновь. Гортанный, сухой, звук разлетался по комнате, как треск старых половиц, и оставлял после себя глухое эхо. Он был мертв, так говорила газета, так утверждала вдова, так шептались старухи на крыльцах. Но стоило взглянуть на него – и сердце билось в груди так, будто опровергало саму смерть.

  Мэг выпрямилась, прижав руки к юбке, чтобы скрыть дрожь. Взгляд её задержался на его пальцах – тонких, бледных, с заусеницами, что не могли принадлежать человеку, погребенному два дня назад. Он был таким же, как в тот вечер на пороге – только теперь его губы ссохлись, а кожа натянулась на скулах, будто под ней не осталось плоти.

  – Ваша жена плакала, — мягко добавила Мэг. – Я не за вас пришла.

  – Элси всегда была бабой глупой, — прохрипел он, будто горло его терло наждаком, да и слова шли нехотя, будто вытягивал их из самого нутра. – Знает, что к чему, а всё вцепится, как собака в кость.

  Мэг скривила губы — не от отвращения, а как-то... по привычке, что ли, будто в ней это давно прижилось: не доверять словам, не верить глазам, не принимать чужую жалость. Всё в ней, от крепко сжатых кулаков до твёрдого взгляда, говорило: "Я не куплюсь. Не на этот раз."

  В тот день, когда она зашла в дом Клейборнов — проклятый дом, что стоял в полутени вязов, как больной зуб в челюсти улицы — Элси сидела на кухне. Тихо, почти сливаясь с узорчатой скатертью, в своём цветастом халате, будто она была не женой, а духом при доме. На столе — газеты с жёлтыми полосами заголовков, с жирными буквами: "ВЕРНОН КЛЕЙБОРН, ВЕТЕРАН ВЬЕТНАМА, ОБНАРУЖЕН МЁРТВЫМ, ИНСУЛЬТ".

  – Вы ведь умерли, — тихо сказала Мэг, будто боясь, что одно неловкое слово может растревожить не только живого, но и мёртвого. Голос её дрогнул, и она невольно отступила — всего на шаг, но достаточно, чтоб показать: она чувствует нутром, что всё это — не ладно.

  Вернон прищурился, ухмыльнулся, будто та, детская, из газет смерть — была не больше чем шутка удавшаяся.

  – Газеты, девка... Газеты пишут, что им скажут. А кто им сказал? Кто их кормит? — Он хлопнул ладонью по колену, и пыль взвилась облачком. – Да все знают, кто в городе у нас нитки держит. Чуть что не так — и ты уже в некрологе, хоть сам ещё картошку копаешь.

  – И что же, — медленно выговорила она, – вы теперь? Прячетесь? Ждёте, пока кто-то за вами по душу придёт?

  Он рассмеялся — каркающе, безрадостно.

  – Я жду, девка. Только не за мной придут. За ними. За теми, что хоронят живых и ставят кресты, чтоб все молчали. Ты думаешь, почему твоя мамка так ушла?

  Слова прозвучали не громко, но будто ударили её в грудь. Мэг вздрогнула, будто её окатили холодной водой, и медленно отступила на шаг. Сквозняк, давно забытый в вечерней тишине, дёрнул занавеску, и ткань хлопнула о стену, как ладонь по щеке.

  Вернон Клейборн приподнялся на локтях, хрипло кряхтя, точно старый дуб, что трескается под тяжестью лет. Его лицо побледнело, покрывшись мельчайшими каплями пота, которые медленно ползли по вискам и впитывались в ворот рубахи. Пахло пылью, старой древесиной, влажной кожей, и чем-то ещё — будто прогорклой тревогой, как если бы страх хранился тут в шкафах, между простынями и старой мылью.

  А у Мэг в глазах проступили слёзы. Не от боли — она уже давно не плакала по-бабьи. Не от слабости — ту выжгли из неё все эти годы. А от злости. От беспомощного желания понять почему. Почему мать, некогда такая чуткая и живая, вдруг погасла, как лампа под дождём.

  – Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказала она глухо, и голос её прозвучал непривычно глухо, как в церкви после похорон. – Ты её не знал. Ты не знал её, как я.

  Мужчина усмехнулся, и этот звук был хриплым, будто ветром в трубе орга́на, давно покинутого прихожанами. Он не ответил — только закрыл глаза, будто устал, и лёг обратно в гроб, скрипнув покосившейся крышкой. Доски под ним жалобно застонали, как старый пёс, не желающий просыпаться, и на миг показалось, что сам дом, будто живой, задержал дыхание. Мэг невольно сжала руки в кулаки.

  Она медленно развернулась на пятках — тихо, как по пеплу, — и подошла к камину, в котором догорали дрова. Угли пульсировали слабым светом, словно сердце, что вот-вот остановится, и тени плясали по стенам, извиваясь, как змеёныши в гнезде. Запах горелого дуба и старой золы щекотал ноздри. На каминной доске пылились пожелтевшие фотографии в овальных рамках — тусклые глаза людей, которых больше нет, но которые, казалось, всё ещё наблюдают.