Пролог.

«Правда похожа на воду: её можно сдерживать, но она всегда найдёт путь наружу.» – неизвестный автор.

30 сентября 1989 года. 

Вернон Клейборн, старый затворник, живший напротив дома Риверсов — сумасшедшей семейки, как поговаривали в округе, сидел на скрипучем крыльце в своём ветхом кресле-качалке. Он покачивался вперёд-назад, сжимая в мозолистых пальцах потрёпанный роман «Любовь во время холеры» Габриэля Гарсиа Маркеса. Бледный свет фонаря, висевшего над дверью, отбрасывал на него длинные рваные тени, словно они тянулись из иной, давным-давно ушедшей эпохи.

  Жара в ту ночь была такая, что даже сверчки млели в кустах, умолкая на миг, точно придавленные тяжестью воздуха. Дорожная пыль, вековая и вязкая, поднималась клубами при малейшем дуновении ветра, оседая на деревянные перила, на глиняный порог, на саму кожу. Воздух не двигался, и даже старая липа у ограды не шелохнулась — только пахла прелым соком, как старое бельё, забытое в сундуке.

  Вернон Клейборн прищурился сквозь мутное стекло очков и перевернул страницу. Бумага хрустнула, как сухой лист. Он уже не читал, нет, — взор его плыл где-то над буквами, как лодка по заросшему мхом болоту.

  Он знал эту страницу наизусть. Как знал и то, что на следующей — Фермина пойдёт в аптеку, где запахи мыла и зелий смешаются с письмом, которое она упрячет в складку юбки. Всё это было уже сто раз пережито, перечитано и разложено по полочкам его памяти, где лежали и письма от брата, и старая пуля, спрятанная в табакерке, и слова покойного пастора Ливингстона, сказанные над могилой матери.

  Вернон не читал, он выжидал.

  Взгляд его — затуманенный, но цепкий — застыл на доме Риверсов. В полутьме, за парящими на жаре тенями, он казался призраком прежнего дома. Шалевшие от зноя клены вокруг склонились, будто в скорбном поклоне. Ни одна лампа внутри не горела. Только одинокая вспышка — может, отражение фар, а может, отблеск пламени за шторами, — мелькнула и исчезла, как рыба в пруду.

  – Проклятый дом, — пробормотал он, одними губами.

  Была причина, по которой он каждую ночь сидел на крыльце, и это была вовсе не жара, не бессонница и не старость. Он ждал. Он сторожил. Этот дом отнял у него слишком много — дочь, здравый смысл, покой. А теперь — и самого себя.

  Он знал: той ночью — снова тридцатое сентября — нечто должно повториться.

  Пять лет назад в такую же жару пропала Эми, его младшая. Прямо напротив. Вышла в ночнушке, босая, — и не вернулась. Риверсы сказали, что не видели. Шериф тогда кивнул, сказал, мол, девка легкомысленная была, всё уехала с кем-то. Да и кто станет копать под порядочную семью, если отец — сам глава местной пожарной дружины, а мать — поёт в церковном хоре.

  Но Вернон знал — они врали. Каждый вечер с того самого дня он сидел тут, в старом кресле-качалке, с книгой, которую уже не читал, и глаз не спускал с дома. Потому что он видел, как однажды в два часа ночи, из подвала Риверсов шёл свет. Тусклый, дрожащий, будто от керосиновой лампы. А потом — тень, длинная, тонкая, с чем-то, похожим на лопату.

  Старик тяжело сглотнул и вытянулся вперёд. Соседский дом вдруг будто ожил: в верхнем окне мелькнул силуэт — женский, в ночной сорочке. Лицо его было в тени, но что-то в фигуре било по сердцу, как набат.

  – Эми?.. — выдохнул он. И кресло под ним замерло.

  Он поднялся. Вернон шагнул с крыльца босыми ногами на горячую, потрескавшуюся землю. Забыв очки, забыв всё — книгу, жару, годы — он шёл через дорогу, медленно, с той тяжестью, с какой идут к исповедальне, зная, что за словами последует приговор.