Глава ⅩⅫⅠ

    — Сколько бы общего у нас ни было, я никогда не стану таким, как Вы. — Яростно выпалил Эрнест

    Ладони Футурумы легли на щёки Пуртурии. Она продолжала ухмыляться, словно что-то задумала.

    — Эта кукла — максимально ужасное создание, неужели Вы не видите?

    — Ужасное? Футурума — совершенство. Она лишена всех тех низменных качеств, которые присущи людям. Более того, она продолжит существовать спустя многие годы после моей смерти. Это не просто кукла — это идеал, способный на многое.

    — Не хочу даже слушать, Вы бредите! Ваш фальшивый идеал не способен заменить человека. Что бы Вы ни делали, можете сколько угодно обманывать саму себя, но не пытайтесь навязать мне свою точку зрения.

    — Ни в коем случае. Ты просил поделиться — я выполнила просьбу, не более. К сожалению, это всё, что я могу рассказать.

    — Вы просто невыносимы. Надеюсь, никогда отныне не услышу от Вас чего-то подобного. Если бы знал, что меня ждёт, никогда бы не согласился как-либо с Вами контактировать. Я пытался понять, но Ваш фанатизм слишком велик. Не желаю больше видеть ни Вас, ни этих отвратительных кукол.

    Отвращение и злость переполняли Эрнеста. В полной тишине он слышал лишь звон в ушах и приглушённый стук своего сердца. Хотелось кричать, но он держал себя в руках, чувствуя, что проявление гнева — первый шаг на пути к становлению таким же, как Пуртурия. Вместо продолжения спора он выбежал из комнаты. В голове пульсировали слова тёти, её фанатичный взгляд, от которого по коже бежали мурашки. Он не понимал, как можно так боготворить бездушную куклу, видеть в ней совершенство. Бежать было некуда. Единственный выход — запереться в своей спальне, что он и сделал. Эрнест понимал, что так или иначе ему придётся прожить с Пуртурией ещё два года, но эти два года не казались приятными даже самую малость. Мальчик подошёл к окну и выглянул на улицу. Залитый светом лес выглядел умиротворённым, и эта спокойная обстановка за пределами дома ощущалась такой фальшивой. Открыв окно, юноша высунулся наружу. Вдыхая свежий воздух и слушая пение птиц, он пытался убедиться, что всё вокруг него реально. Мальчик смотрел на зелень леса, на игру света и тени, пытаясь найти в этом утешение, подтверждение того, что мир вне этих стен не враждебен, что там ему всё ещё есть место, и, когда придёт время, там его смогут принять, несмотря на все те "низменные качества", которыми он обладал, хотя множество раз безуспешно пытался скрыть их из-за страха стать таким же, как Пуртурия.

    — Злость, — прошептал он, — вот, чего действительно стоит бояться. Один раз она уже совершила преступление в гневе, и нет никаких гарантий, что я не стану следующей жертвой.

    Вдалеке послышался шум мотора. Эрнест подался вперёд, вглядываясь в высокие кустарники, ища в них источник звука. Он старался выглянуть за угол дома, но боялся упасть с подоконника, поэтому не стал рисковать. Спустя несколько минут ему удалось разглядеть белёсое пятно, являвшееся, судя по всему, машиной Альбертиза. Громкие настойчивые удары по входной двери уже вскоре были слышны по всему дому. Пуртурия не выходила из комнаты, будто не хотела его видеть, но Эрнеста терзало любопытство. В груди теплилась надежда, что Альбертиз сможет хоть немного образумить Пуртурию. Выйдя в коридор Эрнест бросил быстрый взгляд на дверь комнаты тёти. За ней стояла гробовая тишина, ни намёка на присутствие кого-либо. Он быстро спустился на первый этаж и открыл дверь. В дом сразу же ворвался взволнованный Альбертиз.

    — Где Пуртурия? — Спросил мужчина второпях.

    — Наверное, в своей комнате. — Неуверенно ответил Эрнест, пребывающий в замешательстве от подобного поведения Альбертиза.

    Не сказав больше ни слова, Альбертиз быстрым шагом направился к комнате Пуртурии, выронив по пути конверт с синей сургучной печатью. Эрнест бросился за ним, подобрав письмо. Дверь захлопнулась прямо перед его носом, поэтому ничего, кроме как подслушать, не оставалось. Несколько раз юноша дёрнул ручку, но та не поддалась.

    — Футурума, — пригрозил Альбертиз кукле, — немедленно отойди.

    На полу сидела кукла, хитро ухмыляясь, исподлобья глядя на мужчину. Головой на её коленях лежала Пуртурия, которую Футурума одной рукой гладила по волосам, а второй проводила по шее, царапая, впиваясь острыми ногтями в кожу всё сильнее. Горло женщины было усеяно длинными кровоточащими ранами, нанесёнными её собственным творением, а на щеке остался красный след от горячих пальцев. На столе валялась опрокинутая пустая баночка от снотворного, и Альбертиз с ужасом представлял, сколько таблеток могла принять Пуртурия за раз. Медленно вздымающаяся и опускающаяся грудная клетка свидетельствовала о том, что женщина была жива, но выглядела она словно кукла в руках Футурумы: бледная кожа, аккуратно сложенные на животе руки, закрытые глаза, возле которых сквозь тонкую кожу виднелись мелкие капилляры. Альбертиз замер на мгновение, пораженный ужасом и абсурдностью сцены.

    — Покой — её единственное желание, я лишь исполняю его. — Произнесла Футурума искажённым голосом. Чем ближе к ней приближался Альбертиз, тем сильнее менялась интонация, становясь твёрже, угрожающе, однако фразы становились отрывочными. То и дело её слова прерывались, заглушаемые исходившим изнутри неё шумом, помехами. — Делаю то, что мне велено. Если где-то действительно существует спокойствие, оно далеко от нашего мира.

    Глаза куклы едва заметно светились красным, от её разгорячённого тела исходил пар. Она сжала горло Пуртурии, и кровь с новой силой хлынула из ран. Альбертиз, наконец, вырвался из оцепенения. Ужас сменился яростью и отчаянием. Он быстро подошёл к кукле, полностью уверенный, что маленькая фигурка с защитным механизмом, спрятанная в кармане его брюк, сразу же обездвижит её, но этого не произошло. Ещё пару минут она держалась, скрежеча и хрипя, как старый радиоприёмник. Альбертиз приложил немало усилий, чтобы оторвать её руки от Пуртурии. Слой силикона, которым был обтянут железный каркас Футурумы, был настолько горячим, будто вот-вот начнёт плавиться. В конечном итоге Футурума не смогла больше сопротивляться установленной программе и в один момент мгновенно рухнула на пол всем корпусом. Альбертиз тут же проверил пульс Пуртурии, удостоверившись, что она жива. Оставив на полу маленькую фарфоровую статуэтку в виде чайника, чтобы не позволить кукле снова заработать, он осторожно поднял Пуртурию. Её голова безвольно откинулась, открывая полный вид на рваные раны. Кровотечение, хоть и не настолько сильное, как могло бы быть, не останавливалось. В стрессовой ситуации мысли невероятно путались, но, несмотря на страх, мужчина пытался действовать быстро и разумно, чтобы сохранить Пуртурии жизнь.

    — Эрнест, найди небольшие чистые полотенца и неси их к моей машине. — Скомандовал Альбертиз, проносясь мимо мальчика.

    Юноша напугано глядел ему вслед. Он не успел разглядеть, что не так с Пуртурией, но по поведению Альбертиза нетрудно понять, что произошло нечто нехорошее. Эрнест, не раздумывая, сунул письмо в карман и бросился в ванную комнату. Сердце колотилось так, что казалось, оно готово выскочить из груди. Схватив несколько полотенец, он выбежал на улицу, где Альбертиз уже возился с дорожной аптечкой. Мальчик протянул ему полотенца и бросил взгляд на Пуртурию. Альбертиз осторожно прижал одно полотенце к ранам на шее Пуртурии, пытаясь остановить кровотечение. Очень быстро белая ткань приобрела красный оттенок. Бросив пропитанное кровью полотенце на траву, он взял из рук Эрнеста ещё два чистых и зафиксировал бинтом на шее Пуртурии, стараясь не сдавить шею слишком сильно.

    — Сможешь подождать дома, пока я не вернусь? — Обратился мужчина к Эрнесту. — Футурума уже не сможет ничего сделать, ты в безопасности.

    — Почему я не могу поехать с Вами? — Спросил тот, боясь остаться здесь одному навсегда.

    — Потому что иногда приходится нарушать правила. Я буду ехать с большой скоростью и не хочу рисковать тобой. Скоро вернусь, ты справишься, Эрнест.

    Мальчик сидел на пороге дома, наблюдая, как машина отдаляется всё больше и больше. По сравнению с Футурумой, лес теперь казался ему не таким страшным. Из головы не выходил образ Пуртурии с израненной шеей. Он чувствовал долю своей вины. Навряд ли слова могли бы исправить ситуацию, но, если бы он не ушёл тогда, возможно, всё закончилось бы не так плачевно. Эрнест наговорил много неприятных вещей, и обида всё ещё осталась, но он не хотел, чтобы Пуртурия умерла. Он знал, что она занимается, мягко говоря, не самыми законными вещами; помнил каждую ссору и до сих пор злился; однако он не испытывал к ней ненависти.

    Скрипнула дверь. Резко повернув голову, он увидел, как из дверного проема выглядывает Прэтерита. Эрнест вскочил на ноги и сделал несколько шагов назад. Девушка подняла руки и неспеша вышла на улицу. Пусть она выглядела безобидно, юноша больше не доверял ни одной кукле.

    — Эрнест, — произнесла она голосом Пуртурии, — я не желаю тебе зла. Я пришла лишь проверить, в порядке ли ты.

    — Почему я должен в это верить? — Настороженно спросил он.

    — Разве я хоть раз совершила что-то плохое по отношению к тебе? Знаю, что у тебя возникали некоторые проблемы с Футурумой и Инстансой, но я никогда не поддерживала их. К сожалению, противостоять тоже не могла: они гораздо новее и прочнее меня. Не бойся, в отличие от них, я воспитывалась во времена, когда у Пуртурии был более мягкий характер, поэтому не могу вредить людям.

    — Воспитывалась?

    Прэтерита опустилась на одну из ступеней и небольшим кивком предложила Эрнесту сесть рядом. Сомнения в его мыслях присутствовали, но он действительно не мог вспомнить ни одного случая, когда Претти поступила бы с ним плохо. Наоборот, зачастую она пыталась успокоить его. Юноша принял её предложение. Посмотрев на него несколько секунд, кукла медленно протянула к нему руку и пару раз мягко похлопала по голове. Было заметно, что она подражала Пуртурии, так как прежде, чем дотронулся до его головы, девушка потёрла средний и безымянный пальцы руки. Пуртурия делала так почти всегда, поправляя кольца с мелкими деталями, чтобы они не запутались в волосах Эрнеста, но Прэтерита не носила украшений и лишь повторила действия хозяйки, о значении которых никогда не задумывалась.Эрнест почувствовал, как напряжение немного спало. Этот маленький жест показался ему странно трогательным — словно напоминанием о тех редких моментах покоя, которые ещё можно было найти среди всей тревоги.

    — Изначально, когда меня создали, я обладала только базовыми навыками: могла самостоятельно двигаться, читать, писать и распознавать речь. Мои мысли, умения и характер формировались благодаря Пуртурии, на тот момент являвшейся для меня эталоном. Чаще всего я запоминала её действия, но иногда она проводила со мной время, обучая чему-либо. Альбертиз называл это воспитанием. Пожалуй, не совсем правильный термин, но неплохо отражающий суть. Пуртурия менялась, а вместе с ней и куклы. Не знаю, в какой момент они стали такими жестокими, но что вышло, то вышло, и я не в силах это исправить. Куклы не могут испытывать эмоций, но, кажется, мне было очень неприятно смотреть, как Пурпур становится другой. Словно изо дня в день кто-то менял пару строчек в её коде. Постепенно, практически незаметно она ожесточалась. Ужасное зрелище.

    — Но почему ты не изменилась, как другие куклы?

    — Меня забыли. Больше не было нужды в старой кукле, поэтому Пуртурия перестала проводить со мной время, обращаясь лишь в редких случаях, ища во мне утешение. Я была создана не только для помощи, но и для заботы. Из-за этого я сейчас с тобой. Эрни, не бери на себя вину, которая тебе не принадлежит. Твои слова не являлись причиной, эта ситуация — результат многолетних проблем с её настройками.

    — Ты говоришь так, будто она — механизм. Но она ведь живой человек. Если программу можно оправдать сбоем, то людей — нет. Есть хорошие, а есть плохие, и вторым нет никакого оправдания.

    — Не бывает полностью хороших или плохих. Можно попытаться понять и тех, и других. Вас, людей, нельзя запрограммировать, невозможно быть уверенным, что в один момент вы не начнёте вести себя иначе. Но это делает вас людьми, и это прекрасно.

    Эрнест покачал головой, не понимая. Пуртурия недолюбливала общество, но если судить по словам Прэтериты, так было не всегда. Для него оставалось загадкой, по какой причине мышление тёти настолько сильно изменилось. Он бы очень хотел знать, что творилось в её голове. Хотел хотя бы поговорить, но боялся, что больше никогда не сможет этого сделать. Его мысли наполнились страхами. Эрнест боялся за свою жизнь, за жизнь Пуртурии; боялся остаться один; боялся, что всё произошло по его вине. Претти коснулась кончиками пальцев его талии, стеклянные глаза куклы поблёскивали на солнце, и в этих глазах Эрнест видел куда больше человечности, чем во многих людях. Мальчик положил голову на плечо Претти, после чего она уже смелее приобняла его за плечи.

    — Я не могу вернуть время вспять или изменить то, что произошло, но я могу быть здесь, если тебе это нужно. — Прошептала Прэтерита.

    Часы тянулись мучительно медленно. Претерита, по просьбе Эрнеста, рассказывала ему о том, как программируют кукол, как происходит их развитие, часто добавляя в конце предложений фразу "насколько я знаю". Она переживала, что скажет что-то не то, случайно обманет, выдав за действительность ложную информацию в силу своей маленькой компетенции в вопросе кукольного дела. Прэтерита не умолкала, стараясь заполнить тишину. Она понимала, что, как только наступит тишина, Эрнест снова погрузится в пучину мрачных мыслей. Юноша слушал, изредка задавал вопросы, но очень быстро забывал всё сказанное. Он старался понять тонкости, запомнить детали, однако был слишком встревожен, чтобы поглощать такое количество информации.

    Когда солнце уже начало клониться к закату, вдали послышался шум приближающего автомобиля. Эрнест вздрогнул и резко сел прямо. Сердце бешено колотилось, в голове возникали самые худшие из возможных исходов. Прэтерита лишь крепче сжала его плечо в утешительном жесте. Через несколько минут звук мотора стал отчетливее, а затем, с визгом тормозов, машина остановилась перед домом. Из неё выскочил Альбертиз, быстро подошедший к Эрнесту и Прэтэрите. Кукла поприветствовала его небольшим кивком, а Эрнест сразу накинулся с вопросами:

    — Как Пуртурия? Что с ней? Что мы теперь будем делать? Она в порядке?

    — Тише, тише. Она жива, больше ничего сказать не могу. Давай обсудим это в более безопасном месте. Иди в машину, я скоро приду.

    Эрнест опустил глаза, переваривая слова Альбертиза. Он тяжело вздохнул, понимая, что тот вполне мог соврать ему. По крайней мере, хотелось верить, что Пуртурия действительно жива. Прэтерита провела ладонью по его спине. Их взгляды встретились, и на секунду Эрнесту показалось, что он увидел в лице куклы немую поддержку. Её вид внушал уверенность, сейчас казалось, что она была единственной, кому он мог доверять. Встав, он неспеша направился к машине. Альбертиз оглянулся, чтобы удостовериться, не слышит ли его Эрнест. Мальчик сидел на переднем сидении и даже не смотрел в его сторону.

    — Прэт, я обязательно заберу тебя. — Сказал мужчина, поправляя кудрявые волосы куклы, растрёпанные из-за ветра.

    — Даже если разобьюсь, мои микросхемы останутся целыми. Вы в любой момент сможете воссоздать точную копию, а с Эрнестом так навряд ли получится. Берегите его.

    — Разумеется. Скоро вернусь. Если сможешь, отнеси лёгких кукол на склад, пожалуйста.

    Альбертиз зашагал к машине, а Прэтерита осталась стоять на пороге. Её силуэт постепенно растворялся в вечерних сумерках. Эрнест прижался лбом к стеклу, следя за куклой, пока та не исчезла из виду. В салоне повисло тяжёлое молчание.

    — Почему это произошло? — Вдруг спросил мальчик, перебирая в руках подаренный тётей кулон.

    — Я не знаю. — Спокойно ответил Альбертиз, будто это был обычный диалог, а не обсуждение покушения на убийство. — Когда навещу Пуртурию, спрошу, но навряд ли она сможет всё объяснить.

    — Разве не вы отвечаете за поведение кукол? Я думал, есть какие-то ограничения, делающие их использование безопасным.

    — Программирую я, но команды отдаёт Пуртурия. Навряд ли дело в сбое Футурумы, скорее всего, Пурпур не хватило сил осуществить задуманное собственными руками, поэтому она приказала сделать это ей.

    — И по невероятному стечению обстоятельств Вы так вовремя оказались рядом?

    — Не думаешь ли ты, что я к этому причастен? В нашу последнюю встречу Пуртурия отдала мне письмо, содержащее некоторую информацию, из-за которой я приехал. За несколько лет сотрудничества она смогла запомнить, сколько примерно времени занимает изготовление кукол, поэтому хорошо подобрала момент. Она знала, что сегодня или завтра я приеду сюда.

    Мужчина дотронулся до кармана пиджака, осознав, что выронил письмо в доме. Увидев, как он проверяет наличие конверта, Эрнест поёжился, вжавшись в сиденье. Он знал, что поступает неправильно, но не хотел отдавать свою находку. Любопытство сыграло свою роль, и юноша решил сначала прочитать письмо, а уже после вернуть Альбертизу, соврав, что подобрал его тогда, но сам забыл об этом. Не возникало ни одной идеи, что могло бы быть написано там, заставившее Альбертиза так быстро приехать.

    Остаток пути прошёл в тишине. Альбертиз припарковал машину рядом с большим отелем. Он приобнял Эрнеста за плечи и повёл к своему номеру. Внутри отель выглядел максимально роскошно: приятный приглушённый аромат дорогого парфюма, громоздкие хрустальные люстры и посетители, расхаживающие по коридорам в дизайнерской одежде. Несмотря на позднее время, жизнь в отеле всё ещё кипела: коридоры были переполнены людьми в безукоризненно скроенных костюмах и платьях. Их смех, звон бокалов, шёпот переговоров — всё сливалось в монотонный, но живой гул, будто отель существовал вне времени, в своем собственном измерении. Семья Эрнеста никогда не бедствовала, но и в таких местах ни разу не бывала, отчего мальчик чувствовал себя очень неуютно, будто попал туда, где ему нет места.

    Просторный номер Альбертиза с панорамным окном в спальне также показался ему очень странным, вычурным, но сейчас юноша находился не в той ситуации, где мог бы поразмышлять над окружающей обстановкой и вкусовых предпочтениях в интерьере. Атмосфера, свет, звуки – всё это было слишком контрастно с привычным для Эрнеста миром. Он чувствовал себя чужаком. Смотря на мерцающие огни ночного города, мальчик то и дело ловил себя на мысли, насколько асоциальным стал всего за месяц.

    — Не голоден? — Поинтересовался Альбертиз, снимая перчатки.

    Эрнест замотал головой. После такого обилия потрясений аппетита не было. Мужчина бросил на кровать перчатки, обнажив ладони, и Эрнест увидел на его правом мизинце некое подобие стального протеза. Затем он одним движением сдёрнул с себя маску и парик. Юноша узнал в нём Грандидьерита, и окончательно запутался. Почему он и Пуртурия не виделись в обычном виде, зачем устраивали этот цирк с переодеваниями? Эрнест смотрел на мужчину, пытаясь увязать в сознании образ спокойного, сдержанного Грандидьерита и любезного Альбертиза. Нечто схожее всё же было, но он никогда бы не подумал, что это мог быть один и тот же человек.

    — Гранд? — Выпалил мальчик, скользя взглядом по мужчине. — Или как мне вас называть? Альбертиз? Лиазис? Может у вас есть ещё парочка имён?

    — Не уверен, что смогу легко это объяснить. — Замялся он, пряча взгляд от Эрнеста. — Моё имя Лиазис-Альбертиз. Мне жаль, что пришлось лгать тебе, но есть определённая проблема, связанная с моей работой, из-за которой я не мог встречаться с Пуртурией в привычном виде, точно так же, как и она со мной.

    — Проблема? — Переспросил Эрнест, всё больше ощущая себя крошечной марионеткой в этой истории. — И какая же проблема должна быть, чтобы так сильно извращаться ради встречи?

    — Одна из трудностей — моя карьера. Если бы кто-то узнал, чем я занимаюсь, и с кем провожу свободное время, последствия были бы крайне неприятными. Речь также о безопасности Пуртурии. Все сделки с заказчиками кукол проводил я в привычном тебе облике человека с маской, но под именем Грандидьерит. Раскрыть личность Фаранции, в облике которой со мной встречалась Пурпур, было бы не так просто, соответственно, это уберегло бы её от нежелательного контакта с заказчиками.

    Эрнест слушал, сжимая кулаки. Всё это казалось ему слишком запутанным, будто его намеренно держали в неведении, играя его доверием. Теперь он даже не знал, кому можно верить.

    — Мы не планировали втягивать тебя в наши дела, — добавил Альбертиз, — но раз уж это произошло, я был обязан рассказать, кто на самом деле. Тебе придётся некоторое время жить со мной, пока Пуртурия не сможет вернуться к своим обязанностям опекуна. Боюсь, это займёт несколько месяцев. После того, как её состояние здоровья улучшится, ей бы не помешало подлечить голову.

    — Хотите сказать, что я вынужден жить здесь до тех пор, пока Пуртурия не решит, что ей удобно вернуться?

    — К сожалению, её мнение будет учитываться последним. Срок отсутствия зависит от того, насколько всё плохо с её ментальным здоровьем. Если она вернётся сейчас, нет никаких гарантий, что эта ситуация не повторится. В этом отеле мы надолго не задержимся. Завтра же я вернусь за твоими вещами, а затем мы уедем жить в мой дом. Ты уже был там.

    Альбертиз взглянул на часы и указал в сторону одной из комнат. Эрнест не переставал удивляться, насколько большим был его номер. Также его удивила полная шумоизоляция, ведь не слышалось ни единого шума из коридора.

    — Уже поздно, тебе нужно отдохнуть. Там ванная, слева от неё комната, в которой можешь переночевать. Не уверен, что моя одежда подойдёт тебе по размеру, но можешь взять из того шкафа, если тебя это не смутит.

    Поблагодарив мужчину за любезность, Эрнест отправился в ванную. Завершив все приготовления ко сну, он лежал в кровати и вертел в руках конверт, боясь открывать его. Плохое предчувствие не покидало его, и он понимал, что написанное может повергнуть его в шок. Сегодня он и так узнал много нового, и даже не мог представить, что ещё в его жизни могло оказаться ложью. Наконец, решившись, он достал из конверта лист бумаги, сложенный вдвое. Весь текст был написан от руки уже знакомым почерком Пуртурии. На некоторых строчках он искажался, буквы вытягивались, становясь кривыми, но всё ещё разборчивыми, старательно выведенными чёрной гелевой ручкой. Эрнест погрузился в чтение, не понимая, как упускал из виду настолько очевидные вещи и знаки в поведении тёти.

    "Здравствуй, Л-тиз. Навряд ли правильно писать тебе об этом, но я снова не справляюсь. Иногда мне кажется, что я проживаю один и тот же день по несколько раз. Не верю в Бога и уж тем более не разбираюсь в религии, но, знаешь, это всё действительно похоже на Ад.

    Его лицо такое знакомое. Не могу винить его в том, что он так похож на отца, но это просто невыносимо. Внешность, голос, даже характер схож. Я вижу его в каждом движении Эрнеста, в каждом его слове. Это больше, чем просто воспоминания. Он всего лишь подросток, и я не хочу снова оставлять его, но у меня больше нет сил. С каждым днём всё становится только хуже. Не могу есть, спать, срываюсь. Я боюсь причинить ему вред. Боюсь, что однажды проснусь и сделаю что-то непоправимое. Боюсь, что смогу ранить его. Голова болит не переставая, и с этой болью нарастают дурные мысли. Пытаюсь ладить с ним, но каждая минута в его компании заставляет мой разум плавиться. Я чувствую, как разлагаюсь. Хочется вывернуться наизнанку, избавиться от всего, что делает меня таким человеком. Ненавижу себя за это больше всего. Я люблю Эрнеста, но не могу объяснить, почему поступаю не так, как нужно. Желаю ему только лучшего, но сама же порчу жизнь. Понимаю, что это несправедливо и эгоистично по отношению к нему, но не могу иначе. Я пытаюсь найти хоть что-то хорошее в каждом дне. Мелкие радости, что-то, что заставит меня продержаться еще один час, еще один миг, но все тонет в этом густом, липком страхе. Страхе перед собой, перед тем, что я могу сделать.

    Мне стыдно, что пишу тебе такие вещи, но так хочется наконец высказаться кому-то. Я не знаю, что делать, и навряд ли уже когда-нибудь смогу чувствовать себя нормально. Порой кажется, что ничего гораздо лучше, чем что-то. Моё присутствие лишь ухудшает положение дел. Самоуверенность, которой я руководствовалась при оформлении опеки, была огромной ошибкой. Я снова не смогла обеспечить ему хорошую жизнь, снова вынуждена оставить его. Мне стыдно. Ужасно стыдно. Стыдно за себя прошлую, за себя настоящую,и в какой-то степени хорошо, что меня будущей никогда не будет. Наверное, это последнее письмо, что я пишу.

    Если сможешь, пожалуйста, позаботься о нём. Прости, что обременяю тебя своими проблемами. Знай, я ценила нашу дружбу больше, чем ты можешь себе представить. Мне жаль, что я так и не смогла ответить на твои чувства. Не вини себя ни в чём, прощай.

    С большой любовью, Пуртурия."

    Эрнест медленно опустил письмо, пальцы дрожали, а в глазах стояла мутная пелена. Он не мог поверить в то, что только что прочитал. Слова женщины, такие отчаянные и искренние, обрушились на него, и он не знал, что теперь делать с этим грузом. Самым большим предательством он считал утаивание правды, что Пуртурия являлась его матерью. И она, и Тэрейна, и Ариум — все они скрывали от него правду. Она бросила его тогда, бросила сейчас, и Эрнест чувствовал себя так отвратительно из-за этого, будто он действительно был щенком, выставленным за дверь. Разумеется, он был рад, что прожил столько лет со своими родителями, и считал их самыми лучшими людьми, но всё равно это неприятное ощущение постоянной лжи засело глубоко в его душе. Он злился на Пуртурию, что не смогла рассказать ему обо всём, но прежде всего, злился на себя, ведь не смог вовремя заметить, в какой агонии она пребывала практически постоянно. Мальчик отложил письмо на тумбу и прикрыл его жилеткой. Закрыв глаза, он попытался уснуть, думая, сможет ли принять свою новую жизнь.