эпилог

    Оттащив Кьянита подальше от входа, Эрнест бесшумно закрыл входную дверь. В часы, когда он возвращался из школы, Л-тиз обычно работал, поэтому мальчик не хотел ему мешать и старался вести себя как можно тише. Даже спустя семь месяцев совместной жизни, он не мог привыкнуть к технологии изготовления кукол. Иногда юноша помогал Альбертизу с написанием программ для них, но никогда не притрагивался ни к материалам, ни к готовому заказу. Программирование давалось ему легко, и это занятие приносило лишь удовольствие, в особенности время, проведённое с Альбертизом, обучавшим его всему. Ариум, работавший тестировщиком, никогда не привлекал его внимание, и Эрнест даже не думал, что когда-нибудь захочет связать свою жизнь с подобной сферой деятельности. То ли он успел повзрослеть, то ли Л-тиз настолько увлёк его, но факт того, что программирование стало новым хобби юноши, был неоспорим.

    После того, как он начал жить с Альбертизом, многое в его жизни поменялось. Оказалось, что добиться желаемого, когда в распоряжении большой бюджет и хорошие связи, не так уж и сложно. Буквально за пару дней мужчина устроил Эрнеста в частной школе, где у него впервые появились настоящие друзья. Проводя с ними кучу времени, мальчик не замечал, как пролетало время за разговорами. Он быстро влился в новый коллектив: одноклассники, несмотря на разницу в характерах, приняли его доброжелательно. Поначалу он относился к их доброте скептически, ведь хорошо помнил прошлый неприятный опыт, но с каждым разом всё больше открывался новым людям, понимая, что нельзя судить всех по одному лишь человеку. Постепенно Эрнест начал ощущать себя увереннее. Ушло постоянное напряжение, с которым он жил раньше. Даже Кьянит и прочие необычные питомцы Альбертиза перестали пугать так сильно. В последние месяцы он особенно полюбился одной из ящериц настолько, что та спала вместе с мальчиком на его подушке.

    Со временем между Эрнестом и новым опекуном завязались доверительные отношения. Но не только юноша нашёл своё место в его доме, Прэтерита также не была забыта. Она жила с ними, как полноправный член семьи: присутствовала на совместных ужинах, в том числе участвуя в приготовлении пищи; помогала Эрнесту с учёбой; однажды Л-тиз даже попытался взять её на прогулку, предварительно спрятав шарниры под одеждой, но её необычные цветы на лице скрыть никак не удалось. Не единожды возникало приятное чувство, будто Эрнест снова обрёл семью. Теперь у него был дом, в который хотелось возвращаться. Дом, в котором его всегда ждали с нетерпением. Жуткий особняк Пуртурии всё больше и больше забывался, словно страшный сон. Альбертиз не рассказывал, что стало с ним и куклами, но мальчик понимал, насколько глупо было надеяться на избавление от этих ужасных созданий. Ни один здравомыслящий человек не разрушил бы всё то, над чем трудился не покладая рук многие годы. Порой его голова была забита мечтами, какими полезными могли бы стать куклы, если перепрограммировать их, и он как-то попробовал высказать свои мысли Л-тизу, но тот был непреклонен. Он не хотел вносить изменения в кукол Пуртурии без её разрешения.

    Пуртурия. Человек, не дававший Эрнесту покоя даже после исчезновения из его жизни. В какой-то момент он потерял всякую веру в то, что когда-нибудь снова сможет увидеться с ней. Альбертиз не поднимал эту тему, и юноша боялся, что женщина уже могла быть мертва, просто никто не собирался рассказывать ему правду. Он всё ещё не понимал, может ли считать её матерью после того, как она два раза сбежала от ответственности. Куча мыслей роились в голове, но мальчик не озвучивал их вслух, продолжая делать вид, что не читал письмо. Может, надеялся, что рано или поздно получит хотя бы малейшее объяснение ситуации, а, может, просто не хотел мириться с содержанием прочитанного текста.

    Оставив куртку и рюкзак в прихожей, Эрнест направился в свою комнату. Подходя ближе к кухне, он услышал голоса Альбертиза и Прэтериты. "Странно, — подумал юноша, — для ужина ещё рано". Он замедлил шаг, прислушиваясь. Голоса были приглушёнными, будто они не хотели быть услышанными, что подозрительно, ведь Л-тиз даже в самые спокойные моменты говорил достаточно громко — такой уж у него был голос —, а Прэтерита вообще никогда не обращалась к нему на "ты". Заметив стоявшую у стенки Претти, он вообще остановился в недоумении. Кукла приложила палец к губам и небольшим кивком головы предложила заглянуть в кухню. Нос Эрнеста немного дёрнулся, когда тот почувствовал непривычный терпкий аромат трав, похожий на запах крепкого зелёного чая, ненавистного Альбертизу. Бесшумно подойдя поближе, мальчик прижался к косяку и заглянул на кухню. Он не поверил своим глазам: за столом напротив Альбертиза сидела Пуртурия, всё ещё худощавая и бледная, но теперь уверенно державшая чашку и расправившая плечи, демонстрируя элегантную осанку. Привычный чёрный брючный костюм выделялся на фоне светлого интерьера, из-за чего женщина выглядела чужой, вторгшейся в это царство покоя и безмятежности. Из-под блузки с высоким воротником выглядывали выпуклые уродливые шрамы на шее, служившие теперь вечным напоминанием о злополучном дне. Интонация Пуртурии стала гораздо мягче, а голос тише. Она говорила неспеша, спокойно, практически не выражая никаких эмоций. Сейчас, когда на Л-тизе не надета маска, Эрнест впервые увидел, как увлечённо он наблюдал за каждым движением Пуртурии. Его взгляд, наполненный невысказанными чувствами, был прикован к Пуртурии, а глупая маленькая улыбка не сходила с лица. Пуртурия замолчала, заметив краем глаза движение в дверном проёме. Она медленно повернула голову, и их взгляды встретились. В зелёных глазах Пуртурии, обычно таких холодных и пугающих, читалось что-то, что он никак не мог понять: то ли печаль, то ли осторожное ожидание. Альбертиз, до этого внимательно слушавший, тоже обернулся. На его лице промелькнула тень вины. Он хотел что-то сказать, но Пуртурия жестом остановила его.

    — Добрый вечер, Эрнест, — тихо произнесла она, со звоном ставя чашку на блюдце, — рада тебя видеть.

    Чувства внезапно захлестнули мальчика. Он не знал, как правильно реагировать в этой ситуации, поэтому лишь скрылся за дверным проёмом. Опустившись на корточки, он шокировано обхватил голову руками. В груди Эрнеста бушевала буря. Пуртурия жива, это именно то, чего он хотел, но почему она здесь? Почему заявилась так неожиданно? Почему Альбертиз даже не предупредил о её визите? Мальчик никак не мог собрать мысли в кучу, он боялся быть брошенным. "Если она пришла, чтобы забрать меня на пару месяцев, а затем снова сбежать, лучше бы не возвращалась вовсе", — думал он. Претти, бесшумно скользнув к нему, присела рядом. В её грустном виде читалось сочувствие. Кукла провела ладонью по спине юноши, пытаясь успокоить.

    — У тебя есть полное право ненавидеть, — прошептала она, — но если хотя бы частичка тебя хочет быть с ней, не бойся. Тот, в чьём сердце есть любовь, ещё не потерян.

    Эрнест поднял на неё мутный взгляд. Он не был уверен, что чувствует ненависть. Его сердце действительно металось между облегчением от того, что Пуртурия жива, и горечью от её внезапного исчезновения, от всех тех вопросов, что мучили его месяцами. Медленно, будто его тело сопротивлялось, мальчик встал на ноги. Сделав глубокий вдох, Эрнест вернулся к дверному проёму. Пуртурия и Альбертиз молча смотрели на него. В воздухе висело напряжение, но теперь к нему прибавилась странная надежда. Л-тиз переглянулся с женщиной и ушёл, оставив её наедине с Эрнестом. Юноша посмотрел ему вслед, по ничего не сказал. Эрнест считал этот поступок в какой-то степени правильным, ведь наедине и он, и Пуртурия, могли быть гораздо честнее друг с другом, но без Альбертиза необъяснимое чувство страха, сковавшее его тело, усилилось. Он сжал кулаки, впившись ногтями в ладони, стараясь удостовериться, что не спит. Пуртурия поднялась со своего места. Её элегантная осанка никуда не делась, но теперь в ней читалась хрупкость. Она не отводила от него взгляда, и в её глазах, раньше таких отстранённых, появилась непривычная мягкость.

    — Эрнест, — произнесла Пуртурия, и в её голосе впервые прозвучала теплота, — подойди ко мне, пожалуйста.

    Мальчик нерешительно приблизился, сохраняя расстояние между ними около метра, чувствуя, как ком подкатил к горлу. Он не мог произнести ни слова, ошеломлённый неожиданным проявлением такой нежности.

    — Я не оправдываю себя и не прошу простить, — продолжила она, — но мне действительно жаль, что оставила тебя. Извини, не хотела пугать тебя. Ты в праве самостоятельно решать, оставаться с Л-тизом или нет, но, если позволишь, я была бы не против провести с тобой хотя бы несколько минут.

    Она улыбнулась – робко, но искренне. Сердце Эрнеста разрывалось от противоречивых чувств — желания броситься в объятия Пуртурии и одновременно страха, что она могла снова исчезнуть. Глаза Пуртурии не отрывались от него. В них было нечто большее, чем просто печаль – тоска, сожаление, и, возможно, та самая любовь, о которой она писала, но которую так боялась показать. Не сумев совладать с эмоциями, Эрнест бросился к ней. Забыв обо всём, он обхватил её руками настолько крепко, что на мгновение женщине стало тяжело дышать. Он действительно ждал её все эти месяцы, верил, что она вернётся и возникнет возможность поговорить. Но сейчас, когда она стояла перед ним, он не мог связать слов. Слёзы, которые он так долго сдерживал, жгучими ручьями потекли по щекам. Он чувствовал, как под его щекой быстро билось её сердце. Пуртурия не сразу ответила, но затем её руки, по-прежнему холодные, обняли его в ответ.

    — Я думал... — начал говорить Эрнест, но не смог продолжить. Слова будто застряли в горле.

    — Я представляю, что ты думал. — Тихо произнесла Пуртурия и успокаивающе провела рукой по его волосам. — Но теперь я здесь, и больше никогда не уйду. Спасибо, что дождался, Эрни.

    Она нежно поцеловала его в макушку, и у Эрнеста появилась надежда, что эта женщина действительно способна любить и, может быть, он мог бы попробовать поладить с ней, мог бы стать счастливым и осчастливить её. Он знал, что впереди их ждёт множество разговоров, объяснений, но сейчас, в её объятиях, это казалось не важным. Она была здесь, и этого было достаточно.