Глава ⅩⅩ

Проснувшись утром, Эрнест огляделся по сторонам. Он лежал в шкафу, накрытый пиджаком тёти. Вешалка валялась возле ног мальчика, не похоже, что пиджак сам с неё свалился. Было ощущение, что кто-то хотел подстроить всё подобным образом, и, если предположение верно, этот кто-то знал, что Эрнест провёл в шкафу Пуртурии всю ночь. Когда мальчик хотел посмотреть, нет ли никого в спальне, обнаружил, что дверца плотно закрыта, хотя он хорошо помнил, что оставлял небольшую щель для обзора. Пришлось полагаться на слух. Убедившись, что он в комнате один, юноша вышел из своего укрытия. Он повесил пиджак обратно на вешалку и вернул в шкаф, затем быстро забежал в свою спальню.

Переодевшись, Эрнест спустился в кухню, где за столом сидела Пуртурия с чашкой утреннего чая в руках. Как и вчера, погружённая в свои мысли, она не сразу заметила его присутствие. Уплетая кашу с ягодами и панкейки, мальчик рассматривал руки женщины, одна из которых была небрежно забинтована. Тётя сняла все кольца, остригла ногти почти под корень и стёрла чёрный лак. Взглянув на её лицо, юноша также заметил отсутствие чёрной помады и макияжа. Она лишь скрыла синяки и немного подчеркнула скулы. Такие крохотные детали создавали запоминающийся образ, отражающий её твёрдый характер, и без них она выглядела настолько иначе, что Эрнест не мог отделаться от чувства, будто перед ним совсем не тот человек, которого он знал. Её новая стрижка усиливала это ощущение. Через время мальчик обратил внимание на то, что Пуртурия даже не пьёт свой чай. Она неподвижно сидела и смотрела в стену напротив, практически не моргая. Это было жуткое зрелище. По спине Эрнеста пробежали мурашки, и он тихо подошёл к тёте поближе. Он стоял возле стола сбоку от Пуртурии, но она по-прежнему будто не замечала его. Лишь когда он дотронулся до руки женщины, она устремила на него взгляд. Несколько мгновений они безмолвно смотрели друг на друга, затем Пуртурия заговорила:

- Давно ты здесь? Впрочем, не так важно.

Она быстро поставила чашку на стол и встала, собравшись уходить. Эрнесту очень не понравилось, как она пыталась избежать разговора, хотя понимала, что тот неизбежен. Мальчик крепко схватил тётю за запястье, остановив перед самым выходом из кухни. Женщина обернулась, серьёзно посмотрев на Эрнеста.

- Отпусти мою руку, Эрнест. - Сказала Пуртурия, нахмурившись.

- Не отпущу. - Стоял на своем юноша, чувствуя, как внутри закипает злость. - Нам нужно поговорить. Я хочу знать подробности. Кто тот человек, на могилу которого вы вчера приходили? Почему Вы так странно себя ведёте? И куклы. Конечно же, Ваши куклы! Я готов поклясться, что слышал, как они разговаривают!

- Прекрати! Думаешь, нормально вот так вот хватать людей за руку и допрашивать? Кем ты себя возомнил? Есть вещи, которые должны оставаться тайной. Не всё, что скрывают, - дурное. Иногда незнание ситуации гораздо лучше хороших объяснений.

- Лучше для кого? Для Вас? Я хочу знать, что творится вокруг меня. И я имею на это полное право! Захотели поиграть в семью и взяли опеку - будьте так добры рассказать, кто Вы, и что происходит в Вашем доме.

- Отпусти мою руку, Эрнест. - Повторила Пуртурия с заметной угрозой в голосе. Она сжала вторую руку в кулак и убрала за спину, едва сдерживаясь, чтобы не ударить его. - Ты переходишь границы.

- Нет! - Крикнул Эрнест, желая докопаться до правды. - Я не отпущу, пока Вы не объясните мне всё. Почему Ваши куклы живут своей жизнью? Что такого вы сделали, почему от Вас все отвернулись? Кто этот Энстер?

Имя, сорвавшееся с губ Эрнеста, повисло в воздухе. Пуртурия застыла, явно шокированная этим вопросом. Её пустой взгляд был устремлён куда-то сквозь юношу, она снова будто была не здесь, а глубоко в своих мыслях и воспоминаниях. Мальчик ослабил хватку, наконец осознав, что влез в слишком личное.

- Хорошо. - Тяжело вздохнув, произнесла женщина. - Дай мне время до вечера, я не могу выложить все карты на стол прямо сейчас.

Эрнест, чувствуя внезапную усталость после эмоционального всплеска, медленно разжал пальцы, освобождая запястье тёти. Пуртурия посмотрела на него, в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх, и мальчик не мог понять, чем именно тот был вызван. Неужели Пуртурия боялась его реакции? Или настолько не желала думать о прошлом? Почему она так не хотела рассказывать что-то о себе? От обилия вопросов гудела голова, и Эрнест надеялся, что получит на них ответы сегодняшним вечером.

- Обещаю, - произнесла Пуртурия уверенным тоном, - вечером я расскажу всё, что ты хочешь знать. Но до этого времени попрошу не беспокоить меня. Займись чем-нибудь. Станет скучно - поищи в кладовке старые газеты. Они расскажут тебе о некоторых вещах лучше, чем я.

Она повернулась и вышла из кухни, а Эрнест ещё некоторое время не мог пошевелиться, чувствуя себя растерянным и жалким. Он добился своего - Пуртурия согласилась поговорить. Но это не принесло ему облегчения. Наоборот, метод, которым он буквально вынудил её пойти на разговор, теперь казался слишком грубым и жестоким, отчего юноша сгорал от стыда и сожаления. Тяжело вздохнув, Эрнест поплёлся в свою комнату, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Слова Пуртурии о газетах плотно засели в его голове. Мальчик уже видел небольшую вырезку из газеты, но по обрезанному заголовку так и не смог разгадать, о чём была статья, к которой он относился.

Немного погодя, осмыслив произошедшее, Эрнест взял фонарик и заглянул в кладовку. Найти газеты в куче забытого хлама оказалось непростой задачей. Запылившаяся стопка пожелтевших от времени газет, перевязанных бечёвкой, лежала на полу, зарытая под слоем старомодных шалей, длинных перчаток и красивых мужских рубашек. Эрнест с трудом вытащил стопку, чихнув от поднявшейся пыли. Развязав бечевку, он развернул первую газету, одна из статей в которой гласила о зверском убийстве актрисы, на чьём теле обнаружено двадцать три колотые раны. Эрнест вздрогнул. Цифра ужасала, и он невольно начал представлять, как выглядел человек после стольких ранений. Он пробежался глазами по тексту, выхватывая обрывки фраз. С фотографии, приложенной к статье, на Эрнеста смотрела гордая худощавая женщина, в которой он пусть и не сразу, но узнал свою бабушку. Юноша с интересом и долей страха принялся за вторую газету. Там он нашёл статью с говорящим заголовком: "Свадьба, обернувшаяся трагедией". В ней говорилось о продолжающемся расследовании и выявлении всё новых деталей. Создавалось ощущение, будто Эрнест читал замысловатый детектив. Он всё не мог поверить, что подобное могло произойти в его спокойном городе, с его семьёй. В статье подробно описывался день свадьбы. Роскошный особняк, украшенный чёрными лилиями, толпа гостей, счастливая невеста и внезапная смерть её матери, чьё тело было обнаружено в саду в самый разгар торжества. Так же, как к прошлой, к этой статье было приложено фото, на котором жених, упоминаемый в тексте под именем Энстер Инклемент, оттаскивал Пуртурию, замахивающуюсяя острым веером. На её белом костюме ярко выделялись большие багряные пятна, а на щеке кровоточил след от ногтей. Эрнест вгляделся в фотографию, пытаясь разглядеть детали. Лицо Пуртурии было искажено яростью, а взгляд Энстера, направленный на неё, выражал беспокойство, но, вероятно, не за убитую, а за его будущую супругу. Юноша лихорадочно перешёл к следующей газете. Даты следовали друг за другом, позволяя ему проследить развитие событий день за днём. В следующих статьях стория обрастала новыми подробностями. Выяснилось, что мать Пуртурии, известная актриса, открыто выступала против брака и не стесняясь заявляла о своём недовольстве дочерью и её выбором не только на банкете, но и на предшествующей ему церемонии бракосочетания. Кто-то видел, как они обе о чём-то громко спорили в саду незадолго до трагедии. Дальше последовали репортажи с судебного процесса. Защита строила свою линию на случайном убийстве в состоянии аффекта, вызванного длительным конфликтом с матерью. Сама Пуртурия предстала перед судом максимально спокойной и твердила, что ничего не помнит не только о совершённых деяниях, но и обо всём злополучном дне. Однако обвинение настаивало на предумышленном убийстве, мотивированном ревностью и жаждой мести. Наконец, Эрнест добрался до статьи, описывающей вынесение приговора. "Пуртурия Инклемент признана виновной". Заголовок, выделенный жирным шрифтом, словно ударил по голове. Ввиду смягчающих обстоятельств - тяжёлого психического расстройства - она была отправлена на принудительное лечение в психиатрическую клинику.

Эрнест с трудом дочитал до конца. Руки почти дрожали, а в голове царил полный хаос. От полученных ответов он не чувствовал облегчение, лишь опустошение и ужас. Пуртурия, уверяющая его в своей неспособности причинить вред, совершила настолько мерзкое убийство. Ему было неважно, действительно ли Пуртурия имела проблемы с психикой или притворялась, чтобы избежать тюремного заключения. Отныне в мыслях вертелась лишь сцена, как женщина, державшая в руке окровавленный веер, с хладнокровием и жестокостью расправлялась над своей же матерью.

Холодные шершавые ладони коснулись его лица, закрыв глаза. Эрнест сразу же схватился за них, попытавшись убрать, но всё безуспешно. Под своими пальцами он ощутил шарниры.

- Узнал всё-таки. - Констатировала Голос, наклонившись прямо к его уху. - Ты пойми, не всё, что происходит, заслуживает внимания. Эта история должна была остаться в прошлом. Пыльная и ненужная, выброшенная из памяти. Но ты нашёл её. И что теперь собираешься делать? Ты ничего не можешь изменить, остаётся только принять. Не думай о прошлом, Эрнест. Смирись с ним, тем более, если тебя оно не касается. Чужое прошлое может быть травмирующим не только для его обладателя, но и для того, с кем он решит им поделиться. Нести это бремя вынуждены двое, но для кого-то груз ответственности всегда будет тяжелее.

- Я бы не стал лезть в дела Пуртурии, если бы она дала хотя бы минимальную информацию о себе. Но сейчас мне приходится выискивать по частичкам её личность. Это отвратительно, неужели не видишь? Я не могу жить в одном доме с убийцей.

- Её поступок ужасен, мы не можем этого отрицать, но можем дать ей второй шанс. Прошлое - неотъемлемая часть каждого человека, но не все деяния, совершённые в нём, имеют возможность повториться в настоящем или будущем.

- Легко говорить, когда ты кукла. Неживой никогда не поймёт каково это - бояться, что в любой момент можешь оказаться в гробу. Тебе не ощутить настоящего страха за свою жизнь, потому что у тебя её никогда и не было.

- Смерть - не самое страшное, что может случиться. Это не моя стезя, но тем не менее. Умерев, ты всего-навсего прекратишь существование. Мёртвым всё равно, кем они были при жизни, сколько хорошего и плохого совершили и почему оказались под землёй. Гораздо страшнее жить, постоянно пребывая в апатии. Ты, как человек, жив. Твоё сердце продолжает функционировать, но твой разум пуст. Ты, как личность, мёртв. Ничто больше не имеет смысла. Просыпаться и сожалеть о новом дне, засыпать и бояться проснуться снова. Жить бесцельно, не понимая своего места в жизни. Терзаться сомнениями, жив ли ты до сих пор, ведь всё вокруг похоже на ад. Неужели это лучше смерти? Мысли о прошлом бывают губительны. Время не лечит, а медленно и мучительно убивает тех, кто слишком много размышляет о нём. Реши, что важно для тебя. Рассудок или знание прошлого.

Эрнест молчал, обдумывая слова куклы. Страх, который он испытывал, в этот раз не ушёл после успокаивающей интонации Голоса, а усилился. Страх перед Пуртурией, перед её прошлым, перед тайной, которая скрывалась в этом доме. Но слова Голоса имели смысл. Что важнее - правда, которая может разрушить всё, или иллюзия спокойствия, даже если она хрупкая и обманчивая?

- Не стоит забивать голову тем, что тебя не касается. - Мягко произнесла Голос.

- А что насчёт Пуртурии? Разве ей самой не трудно хранить эту тайну? - Поинтересовался Эрнест, удивившись, что его вдруг начала волновать судьба тёти.

- Она справится. До тебя ведь справлялась. И, кстати, спасибо, что больше не носишь с собой ту вещь.

Голос, всё ещё закрывая глаза Эрнеста одной рукой, выхватила у него фонарик. Кладовка погрузилась в темноту и лишь тогда кукла отступила от мальчика, выбежав в коридор. Юноша не стал следовать за ней. Он был настолько поражён их диалогом, что ещё минут десять просидел в пыльной тёмной комнате. Эрнест на ощупь сложил газеты в стопку, не заботясь о правильности расположения, и перевязал их бечёвкой.

Выбравшись из кладовки, Эрнест почувствовал, как давит тишина дома. Даже тихое тиканье часов не спасало от этого неприятного ощущения пустоты, будто дом был заброшен ещё давно, и мальчик совсем случайно забрёл в него, руководствуясь глупым любопытством. Закрывшись в своей комнате, он задумался, действительно ли хочет знать правду? Той информации, которую он нашёл в кладовке, было вполне достаточно, чтобы понять, насколько плохо обстоят дела. Пуртурия была сумасшедшей, её болезнь объясняла все странности, совершённые в последний месяц. Но Эрнест всё равно не понимал, почему тётя не рассказала ему об этом сразу. В какой-то степени становилось даже обидно, что практически всю информацию о ней он либо узнавал от кукол, либо с большим трудом отыскивал сам.

Время до вечера он провёл в спальне, стараясь не думать о плохом и не вспоминать о преступлении, совершённом Пуртурией. Он хотел бы выбросить это из головы, но не мог. Мысли постоянно возвращались к прочитанным статьям. Эрнест даже пропустил обед, потеряв счёт времени. Голод, к сожалению или счастью, сейчас являлся последней волнующей его вещью. За окном смеркалось, приятный ветерок проникал в комнату через открытое окно. Когда мальчик начал успокаиваться, избавившись от тревожности, в дверь постучали.

- Эрнест, ужин готов. - Сообщила Пуртурия более спокойным голосом, чем утром.

Нерешительно подойдя к двери, юноша выглянул в коридор, где его ждала тётя, державшая в руках бархатную коробочку тёмно-зелёного цвета. Никто не решался сказать что-либо или двинуться первым. Они смотрели друг на друга в течение нескольких минут, пытаясь понять, о чём же каждый из них думает. Пуртурия сильно сжимала в ладонях мелкий коробок, надеяться скрыть таким образом тремор. Её пронзительный взгляд был направлен точно в самую душу, из-за чего Эрнесту с каждой минутой становилось всё более некомфортно. Он больше не мог спокойно смотреть на Пуртурию, не мог забыть её озлобленный вид в залитой кровью одежде. Тем не менее, не выдержав столь долгого зрительного контакта, нарушить молчание решил именно Эрнест:

- Что за коробка? - Спросил он первое, что пришло в голову, стараясь звучать непринуждённо.

- Кое-что для тебя. - Чуть погодя ответила женщина, протянув руку вперёд. Она не решалась подходить ближе к юноше, понимая его страх. - Безделушка на память.

Эрнест колебался. Брать подарок из рук женщины, чьё прошлое скрывало такую ужасную тайну, казалось неправильным. В то же время в её глазах отражалось нечто странное, похожее на мольбу о доверии. Тётя, как обычно, выглядела серьёзно и гордо, но насыщенно зелёные глаза с наполовину закрытыми от усталости веками, абсолютно не вписывались в образ бесстрашного и самодовольного человека, который она пыталась создать. В конце концов, любопытство пересилило страх. Вид тёти не предвещал ничего дурного. Мальчик взял коробочку, оказавшуюся тяжелее, чем та выглядела, и открыл крышку. Внутри на мягкой подушке лежала тонкая серебряная цепочка и подвеска в виде анатомического сердца, созданная из тёмно-фиолетового аметиста. Эрнест сразу подметил пробу серебра, которая в совокупности с размером драгоценного камня говорила об огромной стоимости украшения.

- Я не могу его принять. - Сказал юноша, не понимая, почему Пуртурия решила преподнести такой подарок.

- Можешь. - Ответила женщина по пути на кухню. - Окажешь мне большую честь.

Эрнест закрыл коробочку и последовал за тётей. Спрашивать зачем и почему сейчас было не лучшей идеей. Он сел за стол, восхитившись разнообразием блюд из морепродуктов. Мальчик был так голоден, что мог съесть абсолютно всё. Пуртурия начала заваривать чай. С каждым днём это обыденное дело становилось для неё всё труднее. То из рук выскальзывала фарфоровая банка с заваркой; то кипяток из чайника брызгал в разные стороны, обжигая женщину и заливая поверхность столешницы; то разбивалась очередная чашка, которую Пуртурия не смогла удержать из-за тремора.

- Ты прочитал статьи из газет? - Через время спросила Пуртурия, садясь за стол напротив Эрнеста.

- Да. - Тихо ответил он, готовясь к предстоящему разговору.

Еда больше не лезла в горло, аппетит пропал. Женщина тяжело вздохнула, соображая, с чего начать. Она и сама не понимала, с какого момента всё началось, но должна была сдержать данное обещание, поэтому вскоре начала говорить, хотя в какой-то мере немного сумбурно:

- С тех пор никого даже не тронула. Я и тогда не знала, что убиваю её. Всё вокруг было таким смутным и нереальным, будто сон. Тот день исчез из моей памяти. Растворился. Как бы ни старалась, никогда не могла вспомнить, что именно сделала. Помню, как ужасно злилась, предполагаю причину своего гнева, но, что было до этого, и что случилось потом, не могу вспомнить. Есть обрывки воспоминаний, но не более. Когда очнулась от этого приступа, сидела на траве полностью в крови, пока мой супруг смотрел, не поранилась ли я. Странно, что тогда он думал обо мне, хотя, наверное, ей уже нельзя было ничем помочь.

Пуртурия замолчала, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Больше всего она не хотела потерять лицо, хотя Эрнест был бы не против импульсивного рассказа, ведь когда тётя ровным тоном, хоть и с тяжестью на душе, размышляла о подобных вещах, это выглядело жутко. Он смотрел на женщину, которая была ему одновременно и родной, и совершенно чужой. Никогда ему не удалось бы понять, кем она хотела быть. Сейчас подстраивалась под него, не желая выражать что-то, кроме равнодушия, но тогда, на кладбище, будучи в полном одиночестве, выплёскивала всё накопившееся.

- Она всегда была против моего брака. - Продолжила Пуртурия, нервно посмеявшись. - Хотела, чтобы я, подобно ей, занималась искусством и нашла спутника жизни с достойной профессией. Богатого, красивого, трудолюбивого, как отец. А я вышла замуж за музыканта. И я, и он хорошо зарабатывали, не думай, что я по глупости согласилась на такую авантюру. Нет, это был человек, с которым я хотела бы прожить всю жизнь. Но её такой исход событий не устраивал. Её мало что устраивало, разве что только полное повиновение.

- Ваш супруг, - начал юноша, не смотря на Пуртурию, чтобы не смущать её, - Энстер, верно? Он тоже скончался в день свадьбы?

- Нет, он прожил ещё четыре года, два из которых я находилась на принудительном лечении без возможности встретиться с ним... не хотела бы об этом говорить. Со временем я смирилась, что все мечты, планы, которые я строила, в один момент рухнули. Было поздно что-то менять. Моя жизнь в корне изменилась, но я не хотела влиять на чужие жизни. Почти через год после его смерти я сдалась. И так не славилась уважением среди семьи, а тогда практически подписала смертный приговор. Перекладывать ответственность на других оказалось не лучшей затеей, но в тот момент я этого не осознавала. Был бы шанс, может, я бы попыталась всё исправить. Однако, ничто мне не принадлежит. Ни время, ни люди, ни даже, казалось бы, мои мысли.

Маска равнодушия треснула. Пуртурия подняла голову и уставилась на потолок блестящими в свете лампы глазами, стараясь сдержать подступившие слёзы. Эрнест молчал, не зная, как реагировать на эту откровенность. Юноша видел, как тётя борется с собой, не позволяя вести себя так эмоционально при нём.

- А куклы, - прерывисто говорила она, - о них ты узнаешь завтра. Не хочу пугать тебя, особенно перед сном. Больше мне нечего рассказывать. Если позволишь, я пойду к себе.

Женщина встала и быстро ушла из кухни, вытирая горячие слёзы, покатившиеся по щекам. Второпях задвинув щеколду на двери, она пробежалась пустым взглядом по своей спальне. Подойдя поближе к шкафу, Пуртурия начала рассматривать своё отражение в треснувшем зеркале. Женщина практически не узнавала себя. Болезненно бледная кожа; глаза с яркими синяками, заметными даже под макияжем; обветренные губы - чужое лицо. Она не была готова принять обезображенную внешность. Пуртурия подняла дрожащую руку и коснулась кончиками пальцев своего отражения. От былых амбиций и гордости не осталось и следа, перед собой она видела лишь глупую девицу, избегающую своих проблем. Дыхание участилось, тяжесть в груди становилась сильнее. Комната вращалась перед глазами, стены словно сжимались, оставляя всё меньше и меньше воздуха. Пуртурия не могла больше выносить этот укоризненный взгляд, исходящий от её собственного отражения. В порыве ярости и отвращения, она сжала руку в кулак и со всей силы ударила по зеркалу. Осколки с громким звоном разлетелись по паркету. Ещё через секунду женщина схватилась за голову и упала на колени. Сотни отвратительных мыслей звучали всё громче и громче, заглушая внешние звуки. В горле комком застрял немой крик, который не мог пробиться сквозь сжатые спазмом голосовые связки. Тело немело, охватываемое жаром, челюсти сжимались от напряжения, дышать было практически невозможно. Страх, первобытный, животный, парализовал её, заставляя беспомощно сжиматься в комок на полу.

Рука Претериты коснулась плеча хозяйки, несильно сжав его фарфоровыми пальцами. Пока она шептала Пуртурии быстрый невнятный набор слов, действующий на удивление успокаивающе, Инстанса собирала с пола осколки зеркала. Пуртурия, задыхаясь от накатившей паники, почувствовала легкое прикосновение к плечу. Шёпот, раздающийся совсем рядом с её ухом, поначалу казался частью галлюцинации, очередным жутким голосом, разрывающим её изнутри, но постепенно звуки обретали чёткость, складываясь в странные ритмичные фразы. С каждым словом напряжение в мышцах слабело, жар отступал, дыхание становилось ровнее. С другого конца комнаты за этим наблюдала третья кукла. Высокая, величавая, с надменным осуждающим взглядом. Приближаясь к Пуртурии, она с предвкушением постукивала острыми ногтями по кринолину. Не обращая внимание на Претериту, она подошла к Пуртурии с другой стороны и наклонилась к её уху. Проводя рукой по её голове, кукла практически впивалась ногтями в скальп.

- Твоя вина, что он не рядом. - Произнесла кукла, практически касаясь губами уха Пуртурии.