глава ⅩⅥ

    Утро началось не с наилучших событий. Эрнеста разбудил стук на третьем этаже. Похоже, что нечто тяжёлое нескончаемое количество раз кидали на пол, поднимали, кидали снова, и так по новой до тех пор, пока оно не разбилось. Приближаясь к кухне, юноша услышал очередной спор Альбертиза и Пуртурии.

    — Ты требуешь слишком много. — Твердил Альбертиз, нервно стуча ложкой по стенкам кружки, размешивая сахар. — С тобой живёт Эрнест, ты не одна в этой глуши, разве это не то, чего ты так желала?

    — Это было двадцать лет назад. — Отвечала тётя с явным недовольством. — Я не собираюсь превращать его в собственного раба, не делай из меня тирана. Тэрра ужасно разбаловала Эрнеста, и я лишь пытаюсь привести его дисциплину в порядок. Хотела бы довести до идеала, он бы не слонялся целыми днями без дела. Когда я была в его возрасте...

    — Ты ждёшь от него таких же достижений, как от себя. Пойми, он не обязан проходить тот же путь, что прошла ты.

    — Отвратительно, следи за языком, я бы никогда не пожелала ему подобного. Уж не тебе раздавать советы по воспитанию.

    Голоса сразу же стихли, как только Пуртурия с Альбертизом услышали шаги. Они не догадывались, что Эрнест успел подслушать часть их диалога. Когда он вошёл в кухню, Альбертиз поприветствовал его, а Пуртурия молча поставила на стол тарелку птитима с овощами и ушла. Альбертиз вскоре тоже удалился, хотя в душе Эрнеста теплилась надежда на объяснения. Оставшись один, мальчик быстро проглотил остатки завтрака и, вымыв посуду, решительно направился на третий этаж, чтобы взглянуть, что же происходило там сегодняшним утром. Он прекрасно понимал, что это не самая здравая мысль, но также единственный способ убедиться, что всё в порядке. По пути он успокаивал себя, тихо бормоча под нос, что сейчас откроет дверь и не увидит ничего страшного, максимум вазу, упавшую с полки.

    Эрнест зажёг фонарик и ступил на порог комнаты, находящейся прямо над его спальней. К его удивлению, он не увидел там абсолютно ничего. Перед глазами полностью пустая комната. Но таковой она была лишь на первый взгляд. В углу на полу сидели три маленькие фарфоровые куклы. Юноша уже видел их в комнате Пуртурии, но они значительно изменились с последней встречи. Одной из очевидных деталей оказались глаза, светящиеся, подобно крохотным прожекторам. Куклы располагались на полу, образовывая круг, в центре которого лежали часы. Три головы повёрнуты к двери, они наблюдали за Эрнестом, словно хищники, выслеживающие жертву. На лице одной из них — особенно жуткой с красными глазами — красовалась неестественно широкая улыбка. Жуткая кукла протягивала крохотные ручки вперёд, заманивая к себе. Вторая, похожая на Инстансу, держала стрелки часов, указывающие на неё. Молния позади платья расстёгнута, а из спины торчали крылья стрекозы, сделанные из тёмно-зелёного витражного стекла, треснутые, способные развалиться от малейшего прикосновения. Третья — миниатюрная копия Прэтэриты с привычным грустным личиком. Длинные ресницы наполовину отклеились и свисали с век, на теле застыло золото, вылитое в раскалённом виде на голову. Кудрявые волосы торчали в разные стороны, повреждённые горячим металлом. В полной тишине они так и смотрели на Эрнеста, а Эрнест на них, пока не услышал, как захлопнулась дверь. Мальчик обернулся, готовясь встретиться лицом к лицу со своим страхом, но ничего не увидел. В следующую секунду позади оказалось нечто, зажавшее ему рот и глаза ладонями. Тёплые руки крепко вцепились в кожу, в некоторых местах они были даже горячими, отчего на лице чувствовалось неприятное жжение, от неожиданности он даже выронил фонарик.

    — Ах, Эрни, бедный, бедный Эрни. — Пролепетала Неизвестность. — Страшно? Разумеется нет, ты же большой мальчик, уже не щенок, каким был неделю назад. Эрни, чего же ты молчишь? Не можешь даже заскулить, понимая, что обречён? Я стою прямо позади и мне ничего не стоит забрать тебя, не в этом ли смысл? Всё движется, но когда-нибудь точно запнётся и остановится. Силуэты перетекают из одного в другой, но когда зажжётся свет, они навсегда исчезнут, не оставив после себя даже крохотной частицы. А ты? Что ты можешь оставить? Плохие воспоминания?

    Рука медленно опустилась со рта на шею. Длинные пальцы обхватывали горло, несильно сжимая его. Эрнест мог закричать, но не стал: навряд ли это имело бы смысл. Пуртурия и Альбертиз заняты работой в мастерской, они не услышат его, а Неизвестность, если захочет, тут же перекроет кислород.

    — Осмелел, попал в капкан и не пытаешься выбраться. — С издёвкой заявила Неизвестность, наклонившись к его уху. Она была сильно выше Эрнеста, возможно даже Пуртурия по сравнению с ней небольшого роста персона. — Глупый. Глупый и наивный пёсик. Как забавно. Бездомная собачонка прибилась к добрым прохожим. Хозяин выбросил её? Брошенное животное навсегда останется брошенным, как бы сильно его не любили, как бы сильно оно не любило.

    Неизвестность убрала руку от горла и схватила Эрнеста за волосы, резко потянув назад. С уст мальчика сорвался сдавленный крик. Было больно и страшно. Юноша схватился за запястье Неизвестности, крепко державшей его волосы на затылке, пульсирующем от неприятного чувства стянутости. "Это не кукла", — сделал вывод Эрнест, — "по крайней мере не фарфоровая, как Претти или Станса". Хрупкий фарфор давно бы треснул, настолько сильно мальчик вцепился в Неизвестность. Она подвела его к двери, рука отдалилась от глаз, дав Эрнесту возможность взглянуть, чем же являлось нечто, отравляющее его жизнь. Запрокинутая голова мешала как следует разглядеть хоть что-то. Юноша опустил глаза как только мог, на мгновение уловив кисть Неизвестности. Женская рука без единого шарнира привела в замешательство, но не успел Эрнест обдумать увиденное, как оказался выкинутым в коридор.

    Просидев на полу некоторое время, он услышал шаги на лестнице. Пуртурия. Это точно была она. Сама тётя ещё не появилась в поле зрения, но аромат её парфюма уже ощущался.

    — Снова здесь. — Сказала Пуртурия, подходя ближе. — Что это у тебя на лице?

    Юноша быстро вскочил на ноги, боясь разозлить тётю, но вместо привычного осуждения получил лишь задумчивый взгляд. Женщина, взяв Эрнеста за подбородок, мягко повернула его голову в сторону, рассматривая красные пятна на носу, лбу и скулах. Мальчик хотел рассказать о случившемся, но понимал, что все его старания заранее обречены на провал.

    — Неудачно почесал лицо. — Пробормотал он. — А Вы что здесь делаете, почему ничем не заняты?

    — Выгоняешь меня из моего же дома? Если уж тебя это так интересует... — Пуртурия закатила глаза, показывая, насколько ей не нравится, как Эрнест интересуется её делами. — Я шла в библиотеку. В справочнике, который ты вчера принёс, не было информации о необходимом камне. Тем не менее, знаешь, спасибо, что ты выполнил поручение. В той книге я нашла кое-что получше материала для глаз заказной куклы. Надеюсь, вопрос исчерпан.

    "Спасибо?" — повторил в мыслях Эрнест, не веря, что Пуртурия действительно это сказала. Для уверенности он ущипнул себя, подумав, вдруг всё ещё спит. Но сна не было ни в одном глазу. Стоять на месте юноша не стал, по-прежнему опасаясь, что за его спиной окажется Неизвестность. Не медля, он ушёл в свою комнату.

    На детальное описание увиденного ушло не меньше часа. Страницы блокнота одна за другой наполнялись текстом, кривоватые буквы то опускались со строки, то наоборот поднимались так высоко, что задевали предыдущие надписи, изредка смешиваясь в нечитабельное нечто. Желание как можно быстрее записать произошедшее, пока оно не забылось, привело к тому, что почерк исказился до ужасно неразборчивого состояния. Схватившись за лист с ярым намерением вырвать его, Эрнест вдруг замер и прислушался. Стук. Очередной стук в дверь. Не настойчивый, тихий.

    — Альбертиз? — Спросил мальчик, смотря на дверь.

    — Альбертиз? — С непониманием переспросил голос за дверью. — Нет-нет, Эрни. Была бы я Альбертизом, действовала иначе. Его руки гораздо грубее моих.

    Голос тёти, не принадлежащий ей, ужасно действовал на нервы. Он звучал мягче и приятнее, но вызывал диссонанс.

    — Кем бы ты ни был, тебе нравится доводить меня. Уходи.

    — Даже не думала о таком, я не такая, как они.

    — Кто "они"?

    — Ты не найдёшь ответ на этот вопрос, пока не вспомнишь меня. Я всю жизнь следую за тобой по пятам и смиренно жду, когда ты обратишь на меня внимание.

    — Я обращаю. Просто покажись мне. Не нужно стоять за спиной, взгляни мне в глаза, чтобы я понял, что ты такое.

    — Я едва ли могу дотянуться до двери, а уж вход в комнату — невыполнимая задача. Быть может мы ещё столкнёмся лицом к лицу. Но не сейчас. Не здесь. Стены. Они слушают, они наблюдают. Дом — живое существо. Найдёшь сердце — прольётся свет, и он будет так ярок, что выжжет твои глаза. Будь осторожен с тем, что пытаешься отыскать. Для начала пойми то, что пытается отыскать тебя.

    — Что же ты предлагаешь? Эти загадки порядком надоели. Если хочешь сказать что-то или дать совет — говори напрямую.

    — Не смею. Ты должен сам во всём разобраться. Близится то, чего нельзя избежать. Хочешь этого или нет, оно придёт. Прощай, более я ничем не могу помочь.

    Эрнест захлопнул блокнот и не колеблясь выбежал в коридор, чтобы взглянуть на собеседника, но тот уже пропал из виду. Юноша заметил только кусок голубой ткани, скрывшийся за дверью одной из комнат. Как и ожидалось, эта комната оказалась запертой изнутри. Мальчика терзали сомнения, стоит ли слушать Голос, принимать во внимание всё, что она говорит. Больше всего заинтересовала мысль о сердце дома. Являлось ли это сердце конкретным местом или человеком — не совсем ясно. Есть ли смысл искать нечто неясное? Очередной вопрос, на который не находилось ответа. Вопрос, обречённый затеряться в глубинах сознания и забыться.

    В раздумьях он пробыл до обеда. Спустился на кухню с опозданием в несколько минут и узрел Альбертиза, неторопливо доготавливающего обед. На столе стояла бульонница, наполненная супом с лапшой. Мальчик взял ложку и сел за стол. Он вежливо отказался и отставил от себя тарелку со стейком, которую Альбертиз только что поставил рядом с ним.

    — Пуртурия не сообщала, что ты не ешь мясо. — Задумался мужчина и перенёс блюдо на столешницу, увидев на лице Эрнеста отвращение. — Вегетарианец?

    — Мне не нравится само мясо, которое готовит Пуртурия. — Объяснил юноша и продолжил есть вкуснейший ароматный суп.

    — Телятина. — Альбертиз пожал плечами и вздохнул, будто сам ежедневно был вынужден питаться исключительно данным продуктом. — Диетическое мясо не всем придётся по вкусу, понимаю. Если доведётся ещё раз готовить для тебя — учту это.

    — Спасибо. Пуртурия снова работает?

    — Да, занимаеться куклой.

    Альбертиз наклонил голову, начав рассматривать руки, будто сказал что-то неприятное. Очевидно, ему не нравилось говорить о работе. Он мог часами рассказывать об экономике, политике и программировании, но не о кукольном деле. Эрнест обожал слушать Альбертиза, мужчина казался приятным собеседником. Пусть некоторых тем юноша не мог поддержать, поскольку слабо в них разбирался и не хотел выглядеть глупо, он внимательно слушал и пытался запоминать. Больше всего ему нравились рассказы Альбертиза о его хобби — герпетологии. Когда они были на пикнике, мужчина с увлечённостью рассказывал, как всю жизнь мечтал о домашней рептилии. Это напомнило Эрнесту Грандидьерита, но в отличие от него, Альбертиз предпочитал ящериц, а не змей. Судя по ним, у Пуртурии очень много знакомых с подобным увлечением, в конце концов, ей самой нравился Кьянит. Завести диалог даже на эту тему мальчику не удалось, Альбертиз игнорировал его. Быстро доев и вымыв за собой посуду, юноша вернулся в спальню.

    Сердце дома. Оно зацепило Эрнеста гораздо больше, чем "то, что пытается найти его". Достать мальчика пытались абсолютно все, кому не лень: Неизвестность, Время, Пуртурия, даже Голос. А вот про сердце он слышал впервые. Чем оно могло быть? Определённой комнатой, этажом, предметом, человеком или куклой? Если куклой, то какой из трёхсот семидесяти девяти? Где вообще Пуртурия хранит свою коллекцию? Даже всех запертых комнат в доме не хватит, чтобы разместить там такое огромное количество кукол. В коридоре первого этажа стояло не больше тридцати статуй, хоть Эрнест и не знал их точного количества, они уже занимали весь коридор, располагаясь вдоль стены. На чердаке библиотека, в подвале гараж, никаких пристроек поблизости он не видел, значит, куклы либо хранятся у Альбертиза, что маловероятно, либо комнат в доме гораздо больше, чем он думал.

    Эрнест представил дом как живое существо с пульсирующим центром, источником его жизни. Тёплые стены из плоти, покрытые венами, по которым струилась густая багряная жидкость; шершавый склизкий пол, в некоторых комнатах усыпанный мелкими зубами, хлюпающий при ходьбе по нему; лестница, похожая на огромный позвоночник, с рёбрами-перилами и выступающими позвонками-ступенями, по которым следовало подниматься с осторожностью, чтобы не упасть с подвижной изогнутой конструкции; серо-коричневый потолок, напоминающий мозг с периодически капающим ликвором; неприятные на ощупь двери, словно обкусанные губы со свисающей отмершей кожицей; Окна – глаза, тусклые и мутные, из которых сочились тонкие струйки слёз; в подвале лежали огромные кишки, издающие неприятный бурлящий звук; а на чердаке вместо книжных полок — изогнутые ногти, длинные и острые. Куклы, наполовину слившиеся со стенами, протягивали руки в попытке вырваться из кучи мяса, всё затягивающей их внутрь, расплавляющей тела, переваривающей, питающейся ими, накапливая силу. Запах дома был тошнотворным коктейлем из гнили, крови и некоего сладковато-приторного нечта, напоминающего запах старых медикаментов. Слышался тихий гул, шипение, воздух казался тяжёлым и влажным. Всем этим управляло огромное сердце, расположившееся в спальне Пуртурии. Оно горело, источая красное свечение, билось в размеренном темпе, дымилось, но не прекращало работу.

    К горлу подступила тошнота. Место, которое Эрнест выдумал сам, показалось ему невероятно отвратительным.

    — Логично, что сердцем жилища является его хозяин. — Размышлял вслух юноша. — Но навряд ли Голос имела ввиду именно это.

    Он неоднократно бывал в спальне Пуртурии, но ни разу ему не удавалось найти что-либо, что натолкнуло бы его на правильные мысли или дало хотя бы малейшее понимание происходящего. Куча хлама, зарисовки одежды и кукол создавали новые вопросы, но никогда не давали ответов на старые. Фата в шкафу, кривоватая надпись "Энстер" в углу наброска, рисунки его самого на страницах блокнота тёти — всё это путало мальчика, заставляя сомневаться в собственных знаниях об окружающей обстановке. Его осведомлённость личностью Пуртурии никогда не была замечательной и словно угасала с каждым днём. Если подвернётся возможность, он непременно заглянет в её комнату ещё раз, но уже с более тщательным осмотром. Тэрейна всегда твердила, что рыться в чужих вещах недопустимо, а Ариум говорил, что порой следует идти на риск. Раз Пуртурия позволяла себе так поступать, значит, и он вполне мог заглянуть в её шкаф или ящик стола. Стоило подумать об этом, и в дверь снова постучали. Настойчивый стук длился недолго, затем послышался быстрый топот. Время. Эрнест невероятно гордился тем, что научился различать обитателей дома по звуку шагов. Приоткрыв дверь, он выглянул в коридор, предполагая, что ему удастся увидеть хотя бы кусочек Времени, как это случилось с Голосом. Он взглянул в сторону конца коридора — ничего. Прошёл к лестнице — то же самое. Собравшись уходить, мальчик услышал разговор Пуртурии и Альбертиза. Остановившись, он спустился вниз на несколько ступеней и перегнулся через перила, чтобы получше расслышать слова. Альбертиз стоял возле входной двери, держа огромный ящик из темного дерева, внутри которого, скорее всего, находилась кукла. Пуртурия тщательно осматривала ящик, проверяя, надёжно ли он закрыт, и не торчат ли нигде гвозди. Убедившись, что он в идеальном состоянии, тётя взяла с тумбы конверт и отдала его Альбертизу.

    — Когда закончишь с Умилией, прочитай это прежде, чем вернуть её мне. — Попросила она, поправляя воротник рубашки Альбертиза.

    — Конечно. Ещё что-нибудь? У тебя не закончились лекарства? Может нужно съездить в аптеку или ещё куда-нибудь?

    — Нет, не стоит, не беспокойся. Если будет нужда — съезжу сама, не утруждайся. К тому же, теперь у меня есть человек, который напомнит о пустом холодильнике.

    — Славно. Тебе бы почаще бывать в городе.

    — Глупая затея. По-моему, ты спешил домой.

    Альбертиз кивнул и наклонился к Пуртурии, она же выпрямила руку, коснувшись его груди и чуть-чуть оттолкнув. Они безмолвно смотрели друг на друга в течение минуты, затем ладонь Пуртурии скользнула выше, пальцы задержались на шее Альбертиза, женщина приподнялась на носочки и быстро поцеловала его в щёку. Отстранившись, она сделала небольшой шаг назад. На белой маске остался отпечаток губ. Эрнест почувствовал укол ревности, сам не понимая почему. Юноша не был в близких отношениях с тётей, она не обязана любить его, он и не просил её об этом. По крайней мере так он думал. Судя по лицу Пуртурии, оставшемся безэмоциональным, этот жест ничего не значил для неё, но Эрнест видел в нём не просто секундную близость, а проявление нежности, которой он был обделён. Мальчик отказывался признавать, что подсознательно ему хотелось получать внимание тёти, именно поэтому неожиданное проявление нежности, пусть даже неискренней, вызвало жгучую ревность. Юноша нахмурился и быстро ушёл в спальню. Топот от его тяжёлых ботинок разнёсся по дому, Эрнест больше не пытался скрыть своё присутствие. Он хотел быть замеченным; впервые хотел, чтобы Пуртурия отчитала его за подслушивание; хотел, чтобы она уделила ему внимание. Несмотря на все старания казаться независимым от тёти, он по-прежнему был подростком, нуждающимся в любви.

    Ужин юноша пропустил. Пуртурия дважды звала его, и оба раза оставалась проигнорированной. В конечном итоге Эрнест пробрался в ванну, стараясь не попасться ей на глаза, принял душ и так же незаметно вернулся обратно в комнату. Несколько часов он лежал в кровати, с головой накрывшись пледом, готовый притвориться спящим в любой момент, если тётя зайдёт в его спальню. Ревность переросла в злость, он вновь хотел исчезнуть. Чем бы не являлось сердце этого дома, оно было явно более живым, чем сердце Пуртурии, как ему казалось. Мальчик надеялся, что тётя не сможет постоянно мириться с тем, что он игнорирует её, и рано или поздно обратит на него внимание, разозлится, сделает всё, чтобы доказать, как он не прав. А если этого не произойдёт, она непременно придёт к нему, как только потребуется помощь.

    Ближе к часу ночи живот Эрнеста начал урчать, что мешало спать. Выходить из комнаты после полуночи нежелательно — это прописано в правилах, но нарушение правил, установленных Пуртурией, больше не казалось ему тяжким преступлением, поэтому он без капли страха или мук совести отправился на кухню. На столе одиноко стояла тарелка риса с мидиями, источающая невероятно приятный аромат. Блюдо уже остыло, но от этого выглядело не менее аппетитно. Немного поразмыслив, Эрнест не стал прикасаться к пище. Во-первых, так он старался скрыть свою вылазку из комнаты, а, во-вторых, выразил небольшой протест. Юноша взял из холодильника шоколадку и поужинал ей, запив стаканом воды из-под крана.

    Возвращаясь в спальню, он заметил, что в комнате Пуртурии горел тусклый холодный свет. Поначалу он решил, что его абсолютно не должно заботить, по какой причине она до сих пор бодрствует, но потом любопытство взяло верх. Эрнест встал сбоку от двери, чтобы его ноги не виднелись в щели между дверью и полом. Он прислушался, сосредоточившись на происходящем за стеной. Пуртурия медленно ходила по комнате кругами, иногда останавливаясь, судя по звуку, возле кровати или стола.

    — Почему же у тебя трескается краска? — Пробормотала она.

    Шаги стихли, за ними последовал приглушённый стук, будто тётя опустилась на колени.

    — Может влажность большая или жара так влияет, а может они сильно трутся о детали. Тем не менее... Спустя пятнадцать лет ты всё так же хороша, даже с потёртыми шарнирами.

    Пуртурия постучала ногтями по фарфору. Несколько минут не было слышно ничего, кроме шорохов, но вскоре раздался тяжёлый вздох и едва слышные звуки, похожие на всхлипы.

    — Помоги уснуть, милая. Если ты не поможешь, никто не сможет.

    В тихом шёпоте тёти слышалась тоска, невероятно сильно контрастирующая с её обыденным строгим образом. Эрнест вернулся в свою кровать. Он чувствовал себя виноватым, понимая, что услышал то, чего не должен был. Мальчик долго думал, как воспринимать поведение Пуртурии. Хотелось знать, было ли это минутной слабостью или состоянием, которое она тщательно скрывала. Если это не временно, то что он мог сделать? Правильно ли вмешиваться в эмоции другого человека? От длительных размышлений начало клонить в сон. Шарниры, горячие руки Неизвестности, письмо, кусок голубой ткани — всё смешалось в голове. Яркие образы быстро сменяли друг друга, мысли становились похожими на бред сумасшедшего. Перед тем, как он уснул, его воображение рисовало портрет Пуртурии. Она стояла с привычным серьезным лицом, держа что-то в руках. Это что-то лихорадочно пульсировало, а по ладоням тёти стекала чёрная жидкость, похожая на нефть. Женщина крепко сжала предмет одной рукой, после чего он лопнул, и всё вокруг поглотило пламя.