глава ⅩⅡ

    Эрнест сонно потянулся и выключил будильник как раз в тот момент, когда в его комнату вошла Пуртурия.

— Завтрак на столе. — Громкий голос женщины звоном раздался в ушах. — Мне нужно съездить за продуктами, тебе купить что-нибудь?

    Юноша лишь взглянул обиженными глазами на тётю, ничего не ответив.

— Надеюсь, за эти полдня ты не натворишь глупостей. И переоденься, не смей второй день расхаживать по дому в пижаме.

    Она ушла, хлопнув дверью, будто бы специально создавая шум, чтобы у юноши разболелась голова. Пуртурия всё ещё рассержена — это очевидно, но мальчик не собирался приносить извинения за вчерашнее нарушение правил. Он был уверен в своей правоте, и считал, что единственный, кто должен извиняться, — Пуртурия. Нехотя Эрнест переоделся, но лишь потому, что в пижаме жарковато. Он спустился на кухню и разочаровался: на столе стояла пиала овсянки и пара тостов с клубничным джемом. Так как выбора не было, пришлось довольствоваться тем, что есть, ибо живот ужасно урчал с самого вечера. Мало того, что юноша терпеть не мог клубнику, каша оказалась холодной.

    "Ужасно подло с её стороны наказывать меня едой." — подумал Эрнест, возвращаясь в спальню. В коридоре второго этажа он встретился взглядом с Пуртурией, идущей ему навстречу, и якобы случайно задел её плечом, продолжив свой путь, ни на секунду не обернувшись. Пуртурия остановилась и оглянулась, её лицо стало ещё более мрачным. Не произнеся ни слова, она лишь резко развернулась и ускорила шаг, направляясь к лестнице. Эрнест, удовлетворённо усмехнувшись, скрылся в своей комнате. Он прильнул к окну, пытаясь услышать, когда Пуртурия уедет. К счастью, ожидание оказалось не слишком долгим. Услышав звук машины, Эрнест мигом примчался на кухню и выглянул в окно, чтобы удостовериться в своей догадке. Он был прав, внедорожник Пуртурии был уже далеко от дома. Быстро пробежав мимо кукол, расставленных в коридоре первого этажа, мальчик вернулся в свою спальню. Закрыв дверь, он спокойно выдохнул. Теперь у него достаточно времени, чтобы осмотреть комнату. Не было даже догадок, где могла бы располагаться камера, если она, конечно, действительно существовала. Присутствовали сомнения, что все предположения о слежке — бред, развивающаяся паранойя, но Эрнест успокаивал себя мыслью, что он хочет лишь из интереса проверить собственную гипотезу, не более.

    Эрнест принялся за осмотр комнаты. Учитывая тётю, она могла спрятать камеру где угодно, так, чтобы никто, кроме неё самой, никогда её не нашёл. Мальчик осмотрел все самые непредсказуемые места, ему даже пришлось передвинуть стол, чтобы залезть на него и проверить карниз, но даже там ничего не оказалось. Дошло до того, что мальчик ползал по комнате на коленях, осматривая каждую половицу.

    Час спустя, уже почти потеряв надежду, Эрнест сидел на полу, окружённый ворохом вещей. Хотелось радоваться, что комната пуста, а Пуртурия не настолько неадекватна, как он думал, но что-то не давало ему покоя. То, как Пуртурия каждый раз оказывалась в нужном месте в нужное время или знала о том, о чём не могла знать, настораживало его. Вдруг взгляд упал на шкаф. Юноша проверил его снаружи, изнутри, перебрал все вещи, лежавшие в нём, даже попытался отодвинуть от стены и посмотреть там, но ничего не обнаружил. Однако обследовать верх шкафа изначально ему даже в голову не пришло. Слишком банальное место, к тому же, Пуртурия не сильно выше него, а шкаф доходил почти до самого потолка, навряд ли бы она стала лезть туда. Уже через несколько минут Эрнест, движимый любопытством, шатался на стуле, не очень надёжно установленном на кровати, которую юноше с большим трудом удалось придвинуть поближе. Мальчик держался за шкаф, с большим усилием приподнимаясь на носочки, стараясь при этом держать равновесие. Он провёл рукой по шкафу — ничего, кроме вздымающегося слоя пыли, заставившего его чихнуть. Эрнест не оставлял попыток отыскать камеру, пытаясь дотянуться до потолка. Вскоре он нащупал что-то маленькое, прикреплённое к потолку в самом углу комнаты. Юноша попробовал открепить находку. Сделать это оказалось не так сложно, неизвестная вещь с хрустом оторвалась вместе со штукатуркой.

    Не без труда спустившись на пол, Эрнест внимательно осмотрел предмет в руке — маленькую камеру, висевшую в его комнате, судя по пыли на её корпусе, очень давно. Юноша испытывал нечто неоднозначное, на грани страха и облегчения. Пуртурия больше не сможет следить за ним, по крайней мере в пределах собственной комнаты он был в относительной безопасности, но Эрнест не знал, были ли установлены камеры ещё где-то. Обыскивать весь дом — безумие, он бы не успел сделать этого до возвращения Пуртурии. Его мучил вопрос: зачем тётя наблюдала за ним всё это время? Теплилась надежда, что камера на самом деле неисправна, но возможности проверить это прямо сейчас у мальчика не было. Он знал лишь один способ — посмотреть, работает ли ик-подсветка, но для этого нужно дождаться ночи.

    Юноша убрал камеру подальше в ящик прикроватной тумбочки и приступил к уборке беспорядка. На то, чтобы разложить всё по своим местам, ушло гораздо больше времени, чем на сами поиски камеры. Закончив уборку, он чувствовал себя немного лучше. Мальчик долго размышлял, что должен делать в подобной ситуации, и в итоге пришёл к выводу, что всё бессмысленно. Если он снимет одну камеру, Пуртурия повесит другую. Оставалось лишь поговорить с ней напрямую, но Эрнест не знал как.

    Раздался стук в дверь. Мальчик резко обернулся, подумав, что тётя вернулась. Через минуту стук повторился. "Будь это Пуртурия, она бы давно снесла дверь с петель и вошла в комнату." — подумал юноша.

— Не хочешь впустить меня? — Спросил женский голос из коридора.

    Эрнест уже слышал его. Это не голос Времени — так он решил называть постоянно насмехавшуюся над ним девочку — скорее, очень похожий на тот, что разговаривал с Временем в кладовой.

— Эрнест, ты не можешь игнорировать меня. — Заявил голос, ещё раз постучавшись. — Я знаю, что ты здесь. Думаешь, я не могу войти без приглашения? Ошибаешься, мне не составит труда сделать это, Пурпур позаботилась о том, чтобы я могла ходить, где угодно. Я лишь хочу, чтобы ты сам впустил меня, хочу поговорить с тобой спокойно, без истерик.

— Я не хочу с тобой разговаривать. — неуверенно ответил Эрнест. Ему начинало казаться, что голос звучит лишь в его голове.

— Почему же? Может, потому что моё время ещё не пришло? А может, потому что ты боишься своего времени? Или того, какой я могу оказаться.

— Я даже не знаю, кто ты.

Обладатель голоса проигнорировал его, продолжив свой монолог:

— Я могу быть любой, какой только пожелаешь. Но не всегда возможно подготовиться к своим желаниям. Жаждешь безопасности, но уверен ли, что готов к ней? Ворошишь прошлое, но знаешь ли, как это повлияет на будущее? Сможешь ли принять будущее? Ты глуп, Эрнест. Стремишься к недостижимому. К тому, чего на самом деле не хочешь сам. Боишься, но тебе нравится испытывать страх. Ты любопытный. Когда-нибудь любопытство сыграет с тобой злую шутку. Твоё нахождение здесь — ошибка. У Пурпура не хватает смелости сказать это тебе, зато мне воли хватит сполна. Ты не нужен, твоё присутствие обременяет всех.

— Разве я когда-то мечтал о нахождении в этом доме? — Возразил Эрнест.

— Разве я давала тебе команду "голос"? — С большей агрессией продолжила незнакомка. — Ты как пёс, выброшенный кем-то на улицу из-за ненадобности, мимо которого Пурпур не смогла пройти мимо. Не думал, что ей просто жаль тебя? Не представлял, что в будущем она так же избавится от тебя? Ты размышляешь хоть о ком-то, кроме самого себя? Ты эгоист. И ты боишься принять это. Избалованный щенок, мешающийся под ногами.

    Эрнест серьёзно задумался над её словами. Они задели его настолько, что на некоторое время он ощутил себя таким мелочным и жалким. Стало неприятно от самого себя. До этого юноша никогда не чувствовал чего-то подобного. Фразы, произносимые незнакомкой, подобно острому лезвию вонзались в его сердце, высекая жгучее "эгоист". В воздухе возник запах гари, послышался звук царапанья ногтями по двери, а вместе с ними снова голос:

— Мы ещё встретимся, Эрнест. Встретимся в ближайшем будущем.

    Слова звучали, как белый шум. Мальчик опустился на пол, оперевшись спиной о кровать. Он даже не сразу заметил, как наступила полная тишина. Давящая на рассудок отвратительная тишина, нарушающая восприятие окружающего мира, кажущегося теперь совершенно чуждым для Эрнеста. Очень сложно принять всё, что ему наговорили. Он привык думать, что источником бед являлась Пуртурия, не допуская варианта собственной вины. Он не отказывался от своего мнения, лишь начал смотреть на ситуацию по-другому, учитывая не только реакцию Пуртурии на его слова и действия, но и своё поведение и чувства. Осознавая, сколько неприятного он говорил ей, мальчик уткнулся лицом в колени. Эрнест не мог оправдать тётю в моменты, когда она переходила грань, например её слежку или причинение физического вреда, даже если оно было неосознанным, однако грубость и скрытность ему стали вполне ясны, ведь никому не понравилось бы, если бы кто-то лез в его личную жизнь.

    Эрнест не знал, сколько конкретно времени провёл за саморефлексией. От мыслей его отвлёк стук по дереву. Он поднял голову и увидел Пуртурию, уже стоявшую в комнате, легонько постукивающую ногтями по двери, чтобы привлечь к себе внимание.

— Было бы славно, если бы ты помог мне разобрать пакеты с продуктами. — Произнесла тётя достаточно спокойно. Её голос всегда смягчался, когда она просила о чём-то.

    Юноша не ответил, но теперь уже не только из-за принципов, а и из-за чувства стыда. Он молча поднялся с пола и пошёл на кухню, миновав Пуртурию, стоявшую в дверном проёме.

    На полу кухни стояло около дюжины пакетов, плотно заполненных продуктами. У Эрнеста возник вопрос, как Пуртурия смогла самостоятельно притащить их все сюда, но вспомнив, как уверенно она держала кувалду, ответ не заставил себя ждать.

— Сложи всё скоропортящееся в холодильник. Овощи, фрукты и ягоды на нижнюю полку; масло, молоко и яйца на верхнюю; остальное как захочешь. Крупы, пасту и специи оставь на столе, я сама уберу их позже. — Скомандовала Пуртурия. — В одном из пакетов десять плиток шоколада: молочный и белый — все тебе. Я не знала, какой именно ты любишь.

    Неожиданная щедрость поразила Эрнеста ещё больше, чем количество продуктов. Шоколад он обожал, так что было приятно получить его, мальчик почти улыбнулся, услышав, что все десять плиток сможет съесть самостоятельно, но вовремя вспомнил об обиде и решил, что подобная доброта лишь способ его задобрить.

— Даже не думай, что это попытка примирения. — Заявила тётя, будто прочитав его мыли. — Ты не дождёшься моих извинений, за свой же проступок.

    Больше никто из них не произнёс ни слова. Эрнест был занят продуктами, а Пуртурия готовкой обеда. Трапеза оказалась не сильно лучше утренней: сливочный суп с брокколи и скрэмбл с сыром. Пахло аппетитно, но по вкусу не очень. Мальчик ничего не сказал по этому поводу. Теперь у него было сладкое, которым он собирался отужинать, если еда тёти придётся не по нраву. Посуду Эрнест также не вымыл. По большей части из-за того, что забыл, но и конфликт с тётей сыграл свою роль. Мальчик решил никак не помогать Пуртурии, если она не укажет желаемое в списке дел или не попросит о помощи самостоятельно. Немного эгоистично с его стороны, и Эрнест это прекрасно осознавал, однако ему надоело, что тётя постоянно общается с ним в приказном тоне, и юноша хотел бы заставить её говорить с ним на равных.

    Всё время до вечера Эрнест провёл в своей комнате, то записывая свои мысли в ежедневник, то разглядывая дверь спальни, на которой образовались новые выжженные следы когтей. Очевидно, что их оставило нечто, говорившее с ним, но осведомлять об их встрече Пуртурию не имело никакого смысла, она бы всё равно не поверила, поэтому мальчик лишь надеялся, что тётя ничего не заметит. Дождавшись сумерек, он зашторил окно и взял в руки камеру. Эрнест долго всматривался в неё, пока не увидел инфракрасную подсветку, что означало полную исправность камеры. Она работала — это снова заставило его ощутить себя под присмотром. Мальчику потребовалось некоторое время, чтобы решиться поговорить об этом с Пуртурией.

    Эрнест постучался и вошёл в комнату тёти, не дожидаясь ответа. Он должен был поговорить с ней, даже если Пуртурия не намерена его видеть. Женщина сидела на кровати, и даже не взглянула в его сторону. Рядом с Пуртурией, головой на её коленях, лежала кукла, пустой взгляд которой, напротив, был направлен прямо на Эрнеста. Длинные светлые волосы, рассыпанные по чёрному постельному белью, будто сияли, выделяясь на фоне серой комнаты тёти. Возникло ощущение, что Эрнест уже где-то видел эту куклу. Она была одета в наряд, который он вместе с Пуртурией выбрал несколькими днями ранее. Длинная чёрная вуаль с золотистыми скарабеями закрывала часть её лица, но даже так следы помады на щеках отчётливо заметны.

— Полагаю, ты опять чего-то испугался, раз так нагло ворвался в мою спальню. — Произнесла Пуртурия, поглаживая куклу по голове, по-прежнему не поднимая глаз на мальчика.

— Я кое-что нашёл. — Сказал Эрнест, показывая камеру в своих руках.

    Он был не в восторге, что пришлось нарушить свой молчаливый бунт. Нехотя Пуртурия обратила на юношу внимание. Около минуты она рассматривала камеру, после чего спокойно ответила:

— Намекаешь, что я слежу за тобой. Мне незачем так поступать.

— Но тем не менее она работает. Кроме нас в доме никого нет. Никто, кроме Вас, не мог оставить её в моей комнате.

— Я не отрицаю, что могла установить её там несколько лет назад и забыть об этом. Дом немаленький, я не могу помнить абсолютно обо всех вещах, которые когда-то где-то оставила.

— Не похоже, что вы просто забыли о камере. Многие комнаты заперты, наверняка Вы проверили каждую перед моим приездом, позаботились, чтобы я не увидел лишнего.

— Ошибаешься. Они были заперты задолго до того, как я вообще узнала о том, что на меня скинут такую ответственность.

— С Вами невозможно разговаривать. Вы хотите, чтобы я доверял вам, в то время как сами мне не доверяете.

— Абсурд.

    Пуртурия вздохнула и вернула взгляд к кукле. Очевидно, она не собиралась ничего рассказывать, но юноша не планировал сдаваться. Он хотел получить ответ на свой вопрос, даже если это приведёт к очередной ссоре.

— Я не уйду, пока Вы не объясните, зачем следили за мной. — С настойчивостью заявил Эрнест.

— Твоё любопытство раздражает. Ты нравился мне гораздо больше, когда молчал. — Ровным тоном сказала тётя. — Если тебя это так интересует, я отвечу. Я действительно установила эту камеру много лет назад, ещё при покупке дома. Цели не было, я просто нуждалась в постоянном контроле происходящего. Узнав, что Тэрейна умерла, я тратила всё свободное время на оформление опеки и беседы с отцом, который только и ждал, что я поскорее покончу с этим и уеду. Меня не пустили даже на похороны, будто Тэрейна не моя сестра. Знаешь, как-то не нашлось лишней минуты, чтобы вспомнить о старой камере и убрать её. Отвратительно, что ты подозреваешь меня в таких грязных делах, как слежка. А теперь уходи, я хочу побыть наедине с Инстансой.

    И снова его выставили виноватым. Эрнеста ужасно раздражало, когда тётя так делала, особенно, с какой уверенностью она это говорила. Он не мог до конца верить в её забывчивость. Пуртурия слишком часто обманывала его, поэтому сейчас Эрнест не мог найти ни одной причины, чтобы верить ей. Расстроенный и озлобленный он вернулся в свою комнату. Мальчик оставил камеру себе, спрятав её в нижний ящик комода, получше зарыв в вещах.

    В восемь часов тётя постучала в дверь его спальни и сообщила, что ужин готов, но Эрнест решил пропустить его. Он не хотел видеть Пуртурию и уж тем более есть что-то, приготовленное её руками. Мальчик даже не сходил за плиткой шоколада, как планировал сделать в обед, настолько сильно было его нежелание пересекаться с тётей. Вместо ужина Эрнест решил сразу принять душ и лечь спать. День пролетел незаметно, но он был насыщен событиями и впечатлениями, поэтому юноша сильно устал.

    Сон оказался недолгим, Эрнест снова услышал странные звуки. Они походили на свист или завывание ветра, но что-то в них было неестественным. Звуки исходили из коридора. Юноша сел на кровати и посмотрел на дверь. Он щурился, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Постепенно начали виднеться силуэты предметов, но после вновь резко наступила темнота. Эрнест почувствовал, как чьи-то ладони закрыли его глаза. Очень холодные ладони, будто не человеческие. Мальчик попытался убрать их с лица, но кто-то крепко сжал его запястья. Эти руки были уже тёплые, даже горячие, с мягкой кожей.

— Ты должен вспомнить. — Прошептала на ухо Время.

— Ты должен понять. — Чуть громче произнесла Неизвестность.

    Эрнест решил назвать голос, говоривший с ним утром, Неизвестностью. Он не мог понять, что именно до него пыталась донести незнакомка, чего она хотела. Её намерения неясны, именно поэтому простого "неизвестность" вполне достаточно для её описания. Юноша предпринял попытку закричать, но теплая рука зажала ему рот. Пальцы впились в щёки с такой силой, что, казалось, его челюсть вот-вот сломается.

— Ты должен понять. — Повторила Неизвестность, и её голос эхом разнёсся по комнате. — Собака всегда возвращается к своему хозяину.

— Нельзя изменить прошлое, но ты должен помнить о нём в настоящем. — Продолжило Время. — Песок утекает сквозь пальцы подобно времени, но каждый раз, взглянув на пляж, ты будешь вспоминать момент, как держал его в руках, даже если крохотные песчинки давно сменились грубой галькой. До песка всё ещё можно добраться, с трудом, но возможно. Осевший песок будет твёрдым, но по-прежнему останется песком.

— Посаженный на цепь пёс рвётся на свободу до боли в шее, не зная, что ждёт его за пределами будки. Свобода сладка лишь до тех пор, пока не получишь её. Нельзя стать поистине свободным, даже твой мозг заперт внутри черепной коробки. Находишься в доме, а стены давят, давят. И тяжёлое небо хочет упасть, упасть прямо на тебя, показать, как ничтожно малы ты и твоя свобода. Свободы нет. Получишь её, лишь освободив душу. Впереди только смирение и забвение, прими это. Ты должен это принять.

    Страх сковал тело. Голова разрывалась от непрекращающегося шёпота. Каждый голос твердил что-то своё, перебивая и противореча другому. Оба, уверенные в своей правоте, несли несвязный бред. Постепенно они становились громче и быстрее. Неизвестность вдруг начала неистово кричать прямо в ухо Эрнеста, настолько сильно, что, казалось, вот-вот лопнет барабанная перепонка. А Время всё продолжало монотонно повторять одно и то же слово:

— Отвращение, отвращение, отвращение...

    Неясно, сколько прошло времени с момента, как всё началось, каждая секунда тянулась подобно часу. Эрнест хотел разрыдаться от страха и боли в ушах, но не мог. Холодные руки давили на его глаза, оставляя слёзы за опущенными веками, что создавало до жути некомфортные ощущения. Прямо перед носом возник неприятный запах, от которого кружилась голова. Слова Времени и даже крик Неизвестности начали слышаться отдалённо, искажённо. Разум затуманился, связь с реальностью становилась всё призрачнее, пока Эрнест не потерял сознание.