глава ⅩⅠ

    Проснувшись, Эрнест не сразу понял, где находился. Лишь спустя несколько секунд он вспомнил, что заснул в комнате Пуртурии. Он лежал на спине в позе морской звезды, занимая всю огромную кровать. Приподнявшись на локти, он увидел тётю, сидящую на полу. Женщина держала в руках длинную чёрную вуаль и пришивала к ней золотистых скарабеев.

— Доброе утро, Пуртурия.

— Доброе. — Сухо ответила тётя, не отвлекаясь от работы. — Ты сегодня поздно проснулся. Если хочешь, можешь пойти позавтракать, но, думаю, всё уже остыло.

— Я лучше подожду до обеда. Не подскажете, сколько времени?

— Во-первых, правильнее говорить "который час". Во-вторых, семь минут двенадцатого.

— Спасибо.

    Эрнест не обратил внимание на то, как Пуртурия поправила его, он часто сразу же забывал о всех её уроках грамотной речи. В его голове вертелась лишь мысль о фотоальбоме. Он вернулся в свою комнату и, даже не переодевшись, достал из комода альбом и уселся на кровать. В предвкушении он открыл его. Первые три разворота оказались пустыми, а вот следующие уже содержали крайне интересные фотографии. Одной из таких оказалось фото, на котором красивый мужчина в белом смокинге, стоя посреди роскошной залы с большими колоннами, держал на руках Пуртурию. Лица обоих тщательно замазаны маркером, но Эрнест был уверен, что видел на снимке Пуртурию. Его мать, всю жизнь жившая с одной и той же стрижкой и дорожившая своими волосами, никогда бы не постриглась так коротко, тем более оставив длинные передние пряди. Пуртурия была одета в белый брючный костюм и рубашку, но взгляд мальчика оставался прикован к длинной фате, которую он видел в шкафу тёти несколькими днями ранее.

— Так и знал. — Гордо пробормотал Эрнест себе под нос.

    Продолжив листать альбом, он увидел ещё несколько фото с предполагаемой свадьбы тёти. На некоторых из них её лицо закрашено не очень хорошо, и можно было разглядеть улыбку. В том, что это Пуртурия, Эрнест окончательно убедился, увидев на фото своих мать и отца в юности. Следующие кадры вызвали ещё большее недоумение. Пуртурия стояла перед залом суда, её руки в наручниках, вокруг суета. Чёрно-белое фото, вырезанное из газеты, мятое и вложенное в альбом точно не самой тётей. Заголовок статьи обрезан, его остатки, а именно ничтожные "ство акт", не давали и капли понимания произошедшего. Следующая фотография сделана лишь спустя два года. Выцветшая, из-за чего лица на ней плохо различимы. Пуртурия развешивала картины, а всё тот же мужчина настраивал рояль. Позади Пуртурии стоял ещё один мужчина. Он подавал ей картины, смотря прямо в объектив камеры. Эрнест прищурился, лицо этого человека казалось знакомым. Присмотревшись получше, он заметил некоторое сходство с Грандидьеритом. Мальчик не решился утверждать, был ли это в самом деле Гранд.

    Листая страницу за страницей, Эрнест рассматривал фотографии, большинство из которых были сделаны в доме, смотревшимся очень пустым из-за отсутствия кукол в коридорах. Встречались и портреты Пуртурии в лесу, но они не интересовали юношу, так как выглядели совершенно обычно. На последних разворотах он увидел серию фото, где Пуртурия поначалу просто сидела в больничном холле, осматривая помещение, а поймав взглядом камеру, начала улыбаться, закрывая лицо руками. Снимки казались настолько заурядными, что с трудом верилось в их правдивость.

    Закрыв альбом, Эрнест несколько минут неподвижно сидел на кровати с осадком на душе. За каждой фотографией словно скрывалась целая история, которую он никак не мог понять. Ситуацию усугубляла невозможность спросить обо всём напрямую у тёти. Мальчик чувствовал, что они стали гораздо ближе, чем раньше, но всё ещё не достаточно, чтобы Пуртурия смогла рассказать настолько личные вещи. Любая попытка стать ближе обращалась крахом, взаимоотношения развивались медленно, в подходящем Пуртурии темпе. Оставалось лишь ждать. Грезить, что когда-нибудь она позволит ему приблизиться к себе.

    Спрятав альбом под рубашку, Эрнест поднялся на третий этаж. Он намеревался вернуть его, как обещал вчера. В моменте мысль о том, как легко он согласился на условия неизвестного голоса, показалась безумной, но оправданной его любопытством. Заглянув в кладовку, мальчик оставил фотоальбом на ближайшей полке и ушёл, как можно скорее. Он почти привык к куклам, а ощущение слежки и вовсе сошло на нет, но пустой третий этаж до сих пор нагонял жуть и тревогу. На лестнице он неожиданно столкнулся с Пуртурией.

— Я услышал странные шумы сверху и решил проверить, что здесь происходит. — Сразу начал оправдываться Эрнест, поймав на себе недовольный взгляд тёти.

— Время обеда наступило девять минут назад. — Возмутилась женщина. — Если не поторопишься, останешься голодным до ужина.

    Эрнест извинился и вместе с Пуртурией спустился на кухню. На столе стояли лишь тарелка с лапшичным супом и пюре с подливкой.

— Мясо соевое. — Уточнила Пуртурия, наливая себе чай. — Если не понравится, скажешь вечером.

    Она взяла кружку и ушла. Тётя выглядела так, словно обо всём знала, либо догадывалась. Женщина не была грубой, она спокойно реагировала на любые слова и действия Эрнеста, однако даже её молчание казалось осуждающим. Ещё вчера они проводили время вместе и могли построить неплохой диалог, а сегодня Пуртурия вела себя так, будто Эрнест абсолютно незнакомый ей человек. Юноша оправдывал её поведение усталостью или изменением погоды. За окном нещадно палило солнце, разгар лета ощущался как никогда. Эрнест предположил, что жара плохо влияет на Пуртурию. Он хотел верить, что не является причиной негодования тёти, но на всякий случай решил лишний раз не попадаться ей на глаза.

    Вернувшись в спальню, мальчик взглянул на стол. Пуртурия не оставила список дел. Заняться было совершено нечем. Вспомнив о ненавистном третьем этаже, Эрнест осознал, что ни разу не исследовал второй этаж. Именно он и стал его новой целью. Мальчик вышел в коридор и начал дергать дверные ручки каждой комнаты. Большинство оказалось запертыми, а две открытые — непримечательная ванная комната и полупустая гостиная, в которой находились лишь кресло и журнальный столик. С одной дверью пришлось повозиться, требовалось немало усилий, чтобы подействовать на старую заклинившую ручку. Труды оказались не напрасны, спустя полторы минуты Эрнест оказался в просторной комнате. Окно закрыто массивными синими шторами, на полу валялись несколько картин, в напольных вазах стояли засохшие цветы, а главным трофеем был рояль, покрытый слоем пыли. Эрнест приблизился к нему и осторожно приподнял крышку. Внутри лежали пожелтевшие ноты, связанные тонкой, почти разорвавшейся лентой. Они были написаны от руки изящным почерком, местами неразборчивым. Мелодия, судя по нескольким тактам, которые Эрнест смог разобрать, казалась одновременно печальной и невероятно красивой. У него мелькнула мысль — попытка сыграть. Мальчик поставил ноты на подставку и провёл рукой по клавишам. Забытый на десяток лет инструмент по-прежнему прекрасно звучал. Пальцы юноши неуверенно касались клавиш, первые попытки сыграть найденную мелодию проваливались. Эрнест бросил музыкальную школу пять лет назад спустя ужасно скучный год обучения и сейчас смутно помнил нотную грамоту. Но он продолжал пытаться, надеясь, что в мелодию вложен определённый смысл, который хоть немного поможет ему понять прошлое Пуртурии. Юноша не был уверен, что она причастна к написанию этих нот, но почерк очень схож.

    Эрнест представлял, что находится внутри фотографии. То бросал взгляд на упавшие картины, воображая Пуртурию и Грандидьерита, то вновь возвращался к клавишам, то смотрел вперёд, словно стараясь лучше разглядеть черты лица мужчины, когда-то настраивавшего рояль. Их присутствие казалось почти реальным в пыльной, забытой комнате. Увлечённый музыкой, Эрнест не заметил, как тихо скрипнула дверь.

— Не думала, что ты сунешься даже сюда. — Прозвучало прямо над его ухом.

    Мальчик вздрогнул. Тётя, стоявшая рядом с ним, резко схватила ноты и разорвала их на несколько частей. Клочки пожелтевшей бумаги разлетелись по полу.

— Правило №7. — Серьёзно сказала женщина, захлопнув крышку рояля, чуть не придавив пальцы мальчика. — Не шуметь.

— Вы могли просто попросить об этом, а не быть варваром. — Возмутился в ответ Эрнест.

— Ты бы проигнорировал мою просьбу.

— Откуда Вы знаете? Вы даже не попытались нормально сказать, что Вам что-то не нравится.

— Тебе вообще не следовало быть здесь. Проваливай.

    Эрнест стоял на месте, злобно смотря на тётю. Он не собирался уходить теперь уже только из принципов. Всем своим видом мальчик показывал, что не сдвинется с места. Терпение Пуртурии было на исходе.

— Почему бы Вам не объяснить, из-за чего мне запрещено посещать эту комнату? — Сквозь зубы процедил Эрнест.

— Это мой дом, и я устанавливаю в нём правила. — Чуть ли не криком отвечала Пуртурия. — Тебе следовало бы закрыть свой рот и быть благодарным, что находишься здесь, а не в приюте.

— Разве я просил Вас становиться моим опекуном? Лучше уж жить на улице, чем с Вами.

    Эта фраза окончательно вывела Пуртурию из себя. Она схватила Эрнеста за запястье, больно впившись в руку острыми ногтями, а затем выставила в коридор. Мальчик пару раз ударил по двери, но Пуртурия задвинула шпингалет, давая понять, что продолжать разговор не намерена. Больше всего в Пуртурии Эрнеста раздражала её резкая смена настроения. Мальчик чувствовал жгучую боль в запястье, на котором остались несколько мелких кровоточащих ранок. Он даже не знал, сделала ли Пуртурия это намерено или случайно переборщила с силой в порыве ярости. Споры и скандалы с Пуртурией не являлись особой редкостью, но она впервые покалечила его. Это дало Эрнесту понять, что тётя способна на большее, и следует быть начеку. Испытывая сильное раздражение, юноша ушёл в свою комнату. Закрыв дверь, он схватил подушку и швырнул её в стену в попытке успокоиться. Гнев всё ещё бурлил внутри него, смешиваясь с болью и обидой. Он не мог понять Пуртурию, это ужасно выбешивало. Казалось, что ответы совсем рядом, но он настолько глуп, что не способен отыскать их. Эрнест чувствовал себя беспомощным. Он сел на кровать, осматривая ранки на запястье. Кровь уже подсохла, оставив после себя липкую корку. Гнев постепенно уступал место холодному расчету. Разрушенные ноты, боль в запястье — всё это лишь раздражающие симптомы более глубокой проблемы. Пуртурия — неразгаданная загадка в человеческом обличье. Он не мог просто смириться с этим. Вскочив с кровати, юноша взял ежедневник и карандаш, начав пытаться восстановить ноты по памяти. Прошла минута, затем вторая, третья, четвёртая. Бесполезно. Эрнест не помнил ничего.

    Всепоглощающая, гнетущая тишина давила на него. Мальчик был будто отрезан от всего мира. Но вскоре эта тишина показалась ему самой прекрасной. Тихое, поначалу совсем незаметное, тиканье часов раздавалось из коридора. Медленно оно становилось громче, и всё приближалось, приближалось. Довольно быстро звук стал очень громким.

— Эр-нест. — Прозвучало за дверью в такт тиканья. Голос не новый, мальчик уже слышал его вчера в кладовке. — Оставь попытки. Разве музыка может быть лучше метронома? За красивой мелодией всегда стоит ритм. Может ли что-то быть лучше ритма самого времени?

    Эрнест отложил карандаш и взглянул на дверь. Она была закрыта, но находящийся за ней будто наблюдал за юношей. Звук часов сводил с ума.

— Кто ты? — Крикнул Эрнест, не отводя взгляд. — Что ты?

— Время, — ответил голос, и тиканье часов на мгновение усилилось, словно подчеркивая сказанное. — Я то, от чего нельзя уйти, и за чем нельзя угнаться. Я — неизбежность. Я — момент жизни. Я — всё, что у тебя есть, и одновременно ничего.

    Сердце билось в унисон с часами. Обстановка походила на сцену из фильма ужасов, на страшный сон, на галлюцинацию, на что угодно, кроме реальности.

— Чего ты хочешь? — Спросил Эрнест, не веря, что говорит с неизвестным нечтом.

— Чтобы ты принял меня. Принял свою неизбежность. — Ответил голос с издёвкой. — Живи в настоящем времени. Не пытайся понять прошлое. Не думай о будущем. Ты стараешься уловить мелодию, но упускаешь главное — ритм. То, что было — совсем не то, чем оно является сейчас. Есть только настоящее. Пока существует время, существуешь и ты. Помни о времени. Ведь в любой момент...

    Послышался громкий стук и треск. Часы упали на пол, разбились и затихли.

— Время жестоко, Эрнест.

— То есть, жестока ты?

— Не я. Время.

    Существо, стоявшее за дверью, ушло. Это стало понятно по отдаляющемуся стуку каблуков. Эрнест не решился выходить в коридор. Немного напуганный, он просидел в комнате до самого ужина.

    Спустившись на кухню, он не увидел там Пуртурию. Она не приготовила ужин. В том, что тётя сильно обижена, не осталось сомнений, но Эрнест до сих пор не понимал, что такого он сделал. У него тоже были причины для негодования, и с этого момента он решил, что не станет разговаривать с Пуртурией, пока она не извинится.

    Юноша был не в восторге, что пришлось лечь спать голодным. Уже лёжа в кровати он думал, что в холодильнике могло бы остаться пюре, но возвращаться за ним было уже поздно. Он должен был сладко спать ещё полчаса назад, поэтому непременно разгневал бы Пуртурию, выйдя из комнаты.

    Прошло не так много времени, когла он услышал, как открылась дверь, и в его комнату кто-то вошёл. Эрнест тут же закрыл глаза, притворившись спящим. По звуку шагов он определил, что в комнате находилась Пуртурия. Она уверенно передвигалась по комнате, даже не пытаясь быть тихой. Женщина осматривала каждый угол спальни, что-то выискивая. Выдвинув верхний ящик комода, она перебрала половину вещей, пока, наконец, не нашла то, что искала. Тётя недовольно фыркнула и покинула комнату. Эрнест неподвижно лежал ещё несколько мгновений, на случай, если Пуртурия вернётся, а как понял, что этого не произойдёт, встал на ноги и подошёл к комоду. Вещи выглядели нетронутыми, аккуратно сложенными, Пуртурия постаралась вернуть их на место в таком порядке, в каком они лежали до этого. Оказалось, что тётя забрала музыкальную шкатулку. Мальчика мучал вопрос, как Пуртурия узнала о её существовании. Он внимательно оглядел комнату. Вновь появилось ощущение, что за ним следят. Юноша не обнаружил в своей комнате камеру, но допустил мысль, что не заметил её из-за темноты. Он принял решение тщательнее осмотреть спальню утром, включать свет сейчас опасно. Эрнест вернулся в кровать. На душе неспокойно. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать дурные мысли. Казалось, он постепенно сходил с ума. В голове очень много "зачем" и "почему", но ни одного ответа.

— Глупая, глупая Пуртуся. — Пробормотал юноша и закрыл голову подушкой, пытаясь заснуть.