3. Андрей

Бодрый и радостный, я шёл домой из института. Свежий снежок незаметно падал сверху, серебря в свете фонарей тротуар. Я очень люблю свой институт, но не потому, что мне нравится учиться. Да и близких друзей у меня нет, так, однокурсники. Пили несколько раз после лекций.

Когда из-за угла библиотеки показалась остановка, снегопад усилился. Ветер задорно швырял целые морозные рои в прохожих. Словно слон, обмотанный неоновыми лампами, медленно подъехал автобус.

Люди, мгновенно забыв о вежливости, стали запихивать обмёрзшие тела внутрь, пыхтя и давя друг друга. Бойкая толстая женщина средних лет – в вязаном сером берете и мышиного цвета шубе – отпихнула меня, и я оказался на последней ступеньке. И тут прибежала эта девушка. Блондинка, лицо – обычное, со славянскими высокими скулами.

Не знаю, зачем это сделал, но я сошёл с подножки и уступил место. Она улыбнулась, прошептала охрипшее «Спасибо». Дверь уже закрывалась, когда я заметил его. Торчащим из синей сумочки.

Мобильный телефон Nokia – последней модели. Я давно запал на него, ещё когда о его выпуске в продажу объявили в Японии. Теперь же – вот он! – у меня под носом, и сейчас исчезнет навсегда. Что-то странное всплыло в моей голове, извилины коротнуло. Словно мозг подключили к высоковольтной сети.

Автобус уехал, а я остался на остановке. Падал пушистый декабрьский снежок. В моей руке приятно устроилась новейшая трубка от «Нокия». Не моя. Люблю свой институт.

Снегопад постепенно усиливался, словно пытался наказать меня за содеянное. Я гнал дурные мысли, незаметно для себя скрещивая пальцы на свободной руке.

Эта «Нокия» – не первый мой телефон, таким вот образом...приобретённый. Да, приобретённый! Люди с дорогими моделями часто засовывают их так, чтобы телефоны, заменившие им вторичные половые признаки, – чтобы эти куски дорогой пластмассы и электроники было видно. Не моя вина, что они иногда падали? Или выскальзывали из карманов? Конечно, не моя!

Я игрался с этими трубками, а потом отдавал Тольке. Толька – мой друг с детства, пухлый, с розовыми ребяческими губками, в кругленьких очочках, как у Леннона, здоровенный детина двух метров в высоту. Он чистил эти телефоны и продавал на митинском радиорынке. Выручку мы делили пополам. Я никогда не оставлял эти игрушки, потому что глупые однокурсники, отягощённые комплексами и небольшим количеством серых извилин, могли бы начать задавать вопросы.

Деньги я потом тратил с умом, не то что Толька. Он водил девушек по ресторанам и театрам, а потом пытался «поиметь с них доход» – как он сам выражался. Чаще происходило так: Толька упивался каким-нибудь дорогим вином, и засыпал, а девушка тихо уходила. Потом он, конечно, цветасто описывал мне свои ночные подвиги – но я-то его знаю.

Получив свою часть от очередного смартфона, я шёл в церковь и ставил свечку. За спасение моей души. Иногда ставил вторую – за балбеса Тольку. Мы ведь – хорошие парни. Иногда я покупал подарки девушкам, у которых... которые теряли телефоны. Одной, что мне особо нравилась, подарил дорогую трубку на новый год. Я же не зверь, я хороший, я всё понимаю.

На моей голове медленно рос сугроб. Новый автобус всё не ехал. «Если долго стоять, не двигаясь, – подумал я, – то меня полностью заметёт снегом. Я превращусь в снеговика с мобильником в пушистой снежной лапке. Люди будут ходить вокруг меня, и радоваться из-за того, что я такой снежный и смешной. Хотя, нет, глупости. Они будут радоваться из-за того, что я излучаю радостные волны».

Фонарь у остановки замигал, словно огромная умирающая бабочка быстро хлопала крыльями напротив него – и угас до тусклого фиолетового свечения. Вместе с фонарём стух и я. «Глупости, они не будут радоваться мне. Люди на остановках всегда спешат, даже когда ждут автобус или троллейбус. А какой-нибудь хрыч наверняка отберёт мой телефон!»

Чтобы удостовериться, что «Нокия» всё ещё со мной, я поднёс его к самым глазам. Белый, цвета пены на волнах. Я видел их только в кино.

Вместо букв «Н», «о», «к», «и», «я» – зияет чёрным надпись «А» «к» «у» «м» «а».

Словно вместо подарка я вынул кусок угля из-под новогодней ёлки. Рука с подделкой трясётся.

Я не знаю такой марки телефона. Рука дрожит, вибрируют пальцы на белой матовой пластмассе, но я не волнуюсь. Какое-то странное онемение – слово в мозг вкололи кубик новокаина. Длинным толстым шприцом с тонкой иглой – прямо в ухо.

Противный звук – это он ввинчивается через дырку в черепе, не игла. Телефонный звонок. Вибрация.

Не зная, зачем, в нарушение всех своих обычных правил нажимаю кнопку вызова (палец словно сам соскользнул на неё) и прижимаю трубку к уху.

– Можешь не беспокоиться, сука. Мы тебя найдём.

Гудок. Гудок. Гудок. Телефон в моей руке, выключен. Нахожу список недавних звонков – последний в 18:20. На часах телефона – 18:21.

Снег перестал идти. Волосы на голове промокли и теперь медленно замерзали. Без мелькания снежинок стало необыкновенно пусто и одиноко. Вспоминался какой-то разговор с Толькой о спутниковом слежении за мобильниками.

Надо домой, думал я тоскливо. Срочно, сейчас же домой. Трубку выбросить. Сначала – домой. И выбросить. Сразу же.

Автобуса не было. Даже машин – ни одной. Я обернулся, и стал разглядывать здание института. Мёртвым светом галогеновых ламп таращились окна – пустые, словно глаза без зрачков. Лапы елей – чернильные, неопрятные – тянулись ко мне из-за высокого кованого забора с железными звёздами. Я напряжённо глядел на главный вход, отделённый от меня решёткой и деревьями. Хотя бы один человек – хотя бы один, я бы обнял его, как брата. Хотя бы один человек нужен был мне, немаленькому парню со вполне развитой мускулатурой, не чахлому, не тщедушному, вполне в себе уверенному!

Странное чувство жизненной необходимости в другом, неизвестном мне человеке, так захватило и ошеломило, что я не сразу понял, – меня окликают.

– Эй, подвезти надо, да?

На дороге появились автомобили. С жёлтыми, оранжевыми, красными фарами – прекрасные создания, словно лошадки на карусели. Карамельные блестящие поверхности, излучающие тепло. Брызги снега из-под колёс.

Напротив остановилась машина доистрической марки «Запорожец», ярко-оранжевая, словно передо мной неожиданно распустился цветок гигантской лилии. На боку скалился чёрный полумесяц.

Водитель уже засовывал кепку с плотно вогнанной в неё головой внутрь тёплого салона, но я успел подлететь к нему – асфальт скользнул из-под ног.

– Сколько?

Водитель смотрит, оценивает. В конце концов, выдаёт медленно и отчётливо:

– Двести.

Столько у меня нет. После обеда осталось тридцать, и где-то в кармане должна валяться двадцатка, которую мне вчера отдал староста. Поэтому я и езжу на общественном транспорте – на такси денег никогда не хватает.

Водитель, видя моё замешательство, спрашивает, растягивая гласные южным акцентом:

– Студент, а тебе вообще куда, а?

– Алтуфьево, –отвечает кто-то рассеяно моим голосом.

– О, попутчик! – радостно восклицает водитель. – Давай бесплатно подвезу, только сначала на вокзал заедем.

Затуманенное сознание тащит меня внутрь машины. Краем глаза замечаю подъезжающий автобус. Но я уже внутри, в противно-тёплом салоне с леопардовыми сидениями. На торпеде, обклеенной фотографиями голых белых девушек, уютно устроился взвод иконок. Подвешенный к зеркалу, вращается на красной ленте кедровый крестик.

На сиденье за водителем вольготно развалился огромный пакет с чем-то мягким. Мне почему-то представились филейные куски свежего трупа – возможно, не одного. Возможно, сладковатый запах мяса, чуть просачивающийся через пакет, навёл меня на такую мысль. Но паниковать или выходить из машины я не стал.

Водитель включил радио на середине песни, и слова «ты мой маленький цыплёнок, только отщипну кусочек», жвачкой приклеились где-то между моих лобных долей. За окном плыл город – окутанный зимними сумерками и одуревший от короткого дня. «Ты мой маленький цыплёнок» – густым басом, похожим на слегка испорченную тубу, подпевает чёрное пространство между огнями. И – злобно, хватая воздух ртом, словно большая рыба, подпевает водитель: «отщипну кусочек». Взгляд в зеркало. Недобрый.

Акума тревожно дёрнулась в руке. Затихла, словно подбитый воробей. Снова дёрнулась. Некоторое время я ждал мелодии – если она опять попробует воткнуть хоботок в мозг, то наверняка завязнет в «цыплёнке». Из радио слышна агонизирующая музыка – и непрестанное повторение какой-то фразы. На неожиданно чистой электронной ноте песня издохла, что-то ласково затараторил женский голос.

Трубка подмигивает двумя голубыми огоньками. Наверное, это сообщение. Я долго соображаю – стоит ли мне его читать. «Не стоит, – уверенно говорит диктор. – Сейчас двигаться по МКАД в направлении...»

Подношу экранчик к глазам. В красивый почтовый ящик, чуть подрагивающий, влетает письмо. Ещё раз. Ещё раз. Нажимаю клавишу.

«Suka, ti sdohnesh. Skoro»

Это всё она, та девушка. Заметила пропажу телефона – не сразу, должно быть, – потом заметила, что её белого дружка больше нет, и позвонила своему хахалю. Воспалённое воображение моментально выдало картинку – качок, косая сажень в плечах, обязательно бритый. Угрюмо и гнусаво басит: «Сдохнешь, с-ука». Хотя, откуда у качка деньги на такой телефон? И как бы он догадался меня выследить по нему? Нет, скорее, преуспевающий бизнесмен, или криминальный авторитет – тонкокостный, бледный, одетый с иголочки, с чуть седоватой, прилизанной шевелюрой. Сидел в ресторане или у себя в кабинете с тлеющей сигарой в чутких пальцах, когда прозвенел звонок.

Может быть, этот водитель-грузин и есть мой киллер! Мимо проезжал, вёз свежий труп в мешке, и тут ему звонит друг сердечный той девицы: «А не проезжаешь ли ты, Резо, мимо остановки МФХИ? А не стоит ли там молодой человек с потерянным видом и белым телефоном?» Теперь добрый водитель отвезёт меня на вокзал и убьёт, скинет под проходящий поезд!

– Эй, дорогой студент, помоги!

Машина стоит. Задворки вокзала – какого, понять не могу. Вокруг стелятся тени – и из них выглядывают куски асфальта, выбеленного снегом. Из высоких окон с завитушками и решётками падает свет.

Я подталкиваю мешок с трупом водителю. Он неуклюже подхватывает и выволакивает наружу мягкую тушку, пока я выползаю следом. Водитель передаёт мне мешок, кряхтя от натуги. Я утыкаюсь лицом в сладковато пованивающее переплетение мешковины, и только слышу, как водитель закрывает машину, шуршит сапогами по вытоптанному снегу и ругается вполголоса с каким-то Ван Санычем. Потом мешок от моих глаз отплывает, и мы, словно два санитара носилки, тащим труп в обход станции. Не особо задевая сознание, мимо проплывают закутанные в фонарный свет гастарбайтеры, пара синих будочек с надписями «toi-toi» на пластиковых дверях. Утоптанный снег сменился на лёд – я перестаю смотреть по сторонам и концентрируюсь на ходьбе. Непроизвольно, начинаю считать шаги.

И раз – и два – и три – и четыре; и раз – и два – и три – и четыре; словно вальс или марш – так же бессмысленно. И раз – и два – и три. Встали.

Водитель пинает дверь, заклеенную плакатом со снегурочкой и ёлкой. Мы протаскиваем мешок внутрь, мне приходится одной ногой придерживать дверь. Снова идём, я продолжаю считать про себя.

Раз-два. Мы идём через небольшой зал – билетные кассы вдоль дальних стен, большая часть из них закрыта. Посредине, между двумя грязно-серыми колоннами, стоят автоматы по продаже билетов – такого же цвета, как и кабинки, которые мы прошли ранее. Три-четыре-пять. У большого расписания переминаются с ноги на ногу поздние пассажиры – то ли готы, то ли панки – две девушки и нечто мужского, вроде бы, пола. Шесть. Откуда-то сверху сеет мутный, изжелта-серый свет.

Семь, восемь, девять, десять. Из угла на нас пристально смотрит белая камера, отдалённо похожая на милицейскую фуражку – если её сплюснуть с боков, покрасить в белый цвет и вставить объектив. Водитель ругается на каком-то странном языке с полной женщиной в расстегнутом кителе. В конце концов, она кривит тонкие губы под жёсткой щёточкой чуть видных усов и проводит карточкой по мишени на турникете. Водитель проходит, хлопая своим концом мешка по турникету, женщина ещё раз касается карточкой мишени и говорит что-то язвительное нам вслед.

Водитель шагает бодрее, подошвы приятно касаются шершавого асфальта. Из-за ларьков с шаурмой зачернели колеи и оградки. Стрелки часов, висящих под навесом вокзала, чуть-чуть не доползли до семи.

Неужто, сейчас мы будем кидать труп под поезд? А что потом водитель сделает со мной? Даже если его никто не подсылал ко мне, то он наверняка решит избавиться от случайного свидетеля!

Мы не идем к колеям. Миновав несколько ларьков, полыхающих кривыми ёлками из зёлёных гирлянд, мы – я, водитель и мешок – сворачиваем в неприметную боковую дверку.

Грузин внимательно смотрит на меня, прищурившись как Джугашвили. За моей спиной раздаётся непонятное лопотание. Рискуя свернуть себе шею, поворачиваю голову направо – вижу молодое существо скорее мужского пола. Оно что-то пламенно объясняет водителю, а тот отвечает короткими фразами, с неохотой. Иногда он вставляет что-то вроде «хороший товар, новый совсем». После нескольких особо яростных тирад, сопровождающихся жестикуляцией, которой бы позавидовал любой глухонемой, мой возможный киллер бухает мешок на пол и открывает его. В его руках появляется упакованный в несколько слоёв плёнки кусок бледного пупырчатого мяса. Он и существо продолжают ругаться, причём теперь водитель периодически тычет оппоненту в лицо мясом.

Всё это время я стоял между ними, слегка пошатываясь, словно пьяный или наркоман. Я знаю, о чём говорю – когда меня бросила моя первая и единственная девушка, я точно так же напился и шатался, словно болванчик, стоя на парапете моста. Не появись рядом Толька, я бы вряд ли нашёл Акуму и вряд ли слушал бы сейчас эту странную беседу. Потом мы с ним наелись каких-то таблеток, и я шатался на подоконнике толькиного окна – только привязанный за ногу и руку. Не знаю, как он так точно рассчитал необходимую длину верёвки, и почему я не догадался её разрезать. Память заместила эти воспоминания новыми.

Из куска мяса в руке водителя выглядывает маленькая ножка. Куриная ножка. Стало быть, это был кусок курицы. В мешке всё это время лежало обычное мясо – мёртвое, но не человеческое.

Значит, я просто бесплатно поработал грузчиком – это самое страшное, что случилось со мной за день. Сам не знаю зачем, я пошёл к путям и двинулся вдоль колеи. Панки, которых я видел около расписания, тоскливо смотрят вдаль – ждут электричку. Сверху сыплет белым и сухим.

Что-то зудит в кармане. Это «Акума»: «Mi ochen' blizko, tvar'».

Подозрительно кошусь на фигуры. Нет, никто из них не смеётся и даже не смотрит в мою сторону.

Сзади, – услужливо говорю я себе, отчасти наслаждаясь ситуацией. Словно это не меня терроризирует телефон. Обернёшься – они тоже тебя увидят. Не так быстро. Иди медленнее.

Сложно заставить себя. Сначала – сдвинуть соляные столпы, которыми обернулись мои ноги, вместе. Потом – не бежать. Не бежать. Медленнее идти, вот так. Прогулочным шагом.

Сердце выпрыгивает в районе горла, пытаясь эвакуироваться из тела. Всё быстрее, сильнее, короткими мощными толчками гоняет кровь, я не успеваю дышать, потому что дышать тоже надо медленно, неторопливо. Чтобы укротить бег сердца, считаю вдохи.

Раз-два. Два. Два. Два. Где-то далеко едёт поезд, я слышу чуткое дрожание рельсов. Три. Три с половиной. Три и три четвёртых.

Кто-то идёт со мной в ногу. Каждый мой шаг сопровождается хрустом снежка. Четыре. Шшрх-шшрх. Пять. Шшрх. Шесть. Шшш.

Заношу ногу и думаю, что стоит спрыгнуть в колею, перескочить рельсы, подтянуться и убежать. Убежать к людям, к свету. Туда, где много света, а не полумрак станции. Да, много света.

Аккуратно заношу ногу, поворачиваю её, чуть ли не выдирая из сустава, и спрыгиваю в колею. Шагаю в пространство между рельсами.

Чудовищный звук – разрывает пустоту уха агрессивной сиреной, фугой, сочинённой каким-то невероятным безумцем. Ладонь прижимается к голове, между пальцами открывается зловещая пасть с окровавленными присосками.

– Мы найдём тебя, сука! Слышишь, тварь?

– Нихуя вы меня не найдёте! – рычу в ответ, и отшвыриваю пасть вверх, в темноту.

Натянув на голову капюшон, ложусь между двух гремящих колоколов и закрываю глаза.

Я дома. Я сплю. Я никогда не уйду отсюда.