4. Иса

Ранним зимним утром, в пять часов, пока город ещё спит, когда выходят дворники, чтобы подмести скверы и дворы или – расчистить снег, к скупщику сотовых телефонов на Ленинградском вокзале пришёл дядя Стёпа Боевой. Вид у дяди Стёпы был так себе – одежда, хоть и без прорех, заляпана грязью и белой краской, лицо покрыто клочками седой щетины, а маленькие налитые кровью глазки изрядно косили.

Дядя Стёпа находился в довольно сложном состоянии духа: разум говорил ему, что необходимо вернуться домой как можно скорее, а душа просила чего-нибудь покрепче. И душа имела аргумент, очень неплохой, с её точки зрения; полчаса назад дядя Стёпа нашёл новенький бесхозный мобильник. Он был скрыт изрядным слоем свежего снега, и только то, что дядя Стёпа упал, и, по странной случайности, опёрся о белый корпус рукой, свело их вместе. Других претендентов на телефон не было, так что мужчина с совершенно чистой совестью понёс обменивать добычу на мятые бумажки с видами российских достопримечательностей.

Скользнув в дырку ограждения, дядя Стёпа вывалился на заснеженную стоянку. Сторож о чём-то трепался с водителем грязноватой кареты скорой помощи. Дёрнулся, не разглядев сначала в зыбком свете единственного фонаря приближавшейся фигуры, но, заметив характерную качающуюся поступь, лишь сильнее затянулся сигаретой.

Дядя Стёпа махнул рукой сторожу, своему бывшему сослуживцу, и побрёл дальше, прижимая телефон к горячей русской груди. Водитель, небритый коренастый мужик с узкими глазами, говорил сторожу, когда дядя Стёпа проходил мимо:

– Да мало ли какой псих под поезд бросится, живой ведь всё равно. Дуракам везёт.

Выйдя за ворота стоянки, дядя Стёпа стойко принял удар ледяного ветра и побрёл дальше, к тёплому внутреннему двору вокзала, где за рынком, в полуподвальном помещении бывшего зала игровых автоматов плотно обосновался скупщик телефонов. Человеку постороннему он казался толстым пауком, уютно устроившимся благодаря родству и добрым отношениям с несколькими чиновниками. Однако большинству вокзальных поселенцев и работников он нравился – добродушный, но далеко не глупый Ладо Тимурович.

Несмотря на раннее время, скупщик был на месте. В праздничные дни телефоны хорошо раскупались, и пока его племянник Иса паял «Мотороллу», Ладо аккуратно распечатывал какие-то документы – то ли гарантийные талоны, то ли инструкции пользователя. Иса беззвучно открыл дверь, незаметно скользнул обратно, к железному столу с инструментами. Дядя Стёпа хотел деликатно кашлянуть, но зашёлся лающим хрипом.

– А, дорогой друг! – с широкой улыбкой поприветствовал гостя скупщик. Для него все были «дорогими друзьями». – Здравствуй-здравствуй, а что ты не лечишься? Давай я тебе колдексу с чаем разведу, – засуетился Ладо, включая покрытый накипью электрический чайник и дребезжа чашками в новеньком икейском серванте.

Дядя Стёпа только кивнул, и, судорожно одёргивая древний ватник камуфляжной расцветки, присел на потёртый кожаный диван.

– Такая погода жуткая, прямо вах! – приговаривал Ладо, вскрывая новую пачку чая и шелестя в коробке из-под какого-то смартфона, служившей для хранения лекарств. – А что ты не дома опять, Степан Макарович?

– Невестка видеть не хочет, – прохрипел дядя Стёпа. – При мне не говорит, стесняется, но я же слышу, как она Вовке на кухне жалуется. Мол, совсем плохой отец стал, отправь-ка его в больницу. А я к живодёрам не пойду.

Спина Ладо затвердела, словно он нечаянно пролил себе кипяток на руку, но не хотел подавать виду. Потом, поставив на маленький колченогий столик перед диваном большую пиалу чая, корзиночку с бубликами и гранёный стакан с шипящей таблеткой, скупщик присел на корточки, и долго смотрел на дядю Стёпу, почёсывая щетину.

– Женщина должна знать своё место, Степан Макарович, – наконец произнёс Ладо. Иса, молчавший всё это время, прыснул. – А ты вообще молчи, скажи спасибо своей матери, что вырастила тебя, оболтуса...

– Степан Макарович, дорогой, – вкрадчиво глядя в опухшие, покрытые мелкой россыпью разбитых сосудов глаза, сказал скупщик. – Это твой дом, твой сын, и если уж у тебя завелась дурная баба, обращай на неё внимания не больше, чем на тараканов.

Дядя Стёпа отпил шипучей воды из стакана, и безучастно кивнул. Потом, когда Ладо отвернулся к зажевавшему бумагу принтеру, старик достал из-за пазухи мобильный телефон.

На белом, изящном корпусе, явно созданном для женских пальчиков, блестели чёрные буквы. Дядя Стёпа плохо видел, но, кажется, там было написано что-то вроде «АКИМА».

Судя по ощущениям грубых пальцев старика, телефон был в порядке – а мигание голубой лампочки говорило, что он даже работает. Задумавшись о том, как следует потратить деньги, которые ему, несомненно, даст Ладо, старик неожиданно очнулся, ощутив на лице пристальный взгляд Исы. Мальчик, не мигая, уставился на телефон, который старик поднял к лицу, и левый глаз дяди Стёпы. Два зрачка – и аэродинамическая труба пространства между ними, в которой дрейфует гладкий кусочек белого пластика – маленькая акула, перетекает от узкого, втиснутого в тусклую радужку и кровавый белок, к широкому и чёрному, как колодец. Старик уже протянул телефон Исе, когда трубу прорвало – зрачки резко разлетелись, утопая в глазных яблоках. В голове дяди Стёпы помутилось, и он на ощупь прилёг, слыша возмущённый крик Ладо.

Телефон упал на диван рядом со стариком и задрожал. Раз, другой, третий, – бился, как умирающая рыба. Наконец, чья-то рука – из-за повысившегося давления взгляд дяди Стёпы расфокусировался, он видел только мутные очертания телесного цвета – чья-то маленькая ладонь окутала толстоватыми пальцами трубку, словно осьминог жертву, и унесла из поля зрения. Потом дядя Стёпа услышал перебранку на непонятном языке, пробивающуюся через шум крови в голове. Бурлящий поток бордового цвета постепенно заглушил все звуки, и ослаб только в больнице, куда добрый Ладо не поленился отвезти старика. В глазах алкоголика мелькали белые объятья «скорой», светло-салатовые потолки и люди в белых халатах. Кто-то потушил сигарету о край носилок.

Белая Акума, в отсутствии Ладо, переместилась в карман куртки Исы. «Вне зоны приёма», – сообщала перечёркнутая антенна на погасшем мониторчике.

Через полдня, когда шумливые толпы поползли из червоточин метро на свет божий, по пути к вокзалу роясь возле палаток с шаурмой, замок в двери под жёлтой вывеской «Ремонт мобильников» скрипнул. Иса, щурясь из-за ледяного ветра, закрыл дверь на три быстрых поворота и, нахохлившись под модным, но не очень тёплым пуховиком, засеменил по снежной каше в сторону метро. Штанины его столь же модных узких джинсов по щиколотку испачкались в солёной московской грязи. Как и белые ботинки с шипами и толстыми чёрными шнурками.

В сумраке, сочащемся через снежное крошево, Иса соединил тщедушное тело с человеческими массами, беспрерывно протекавшими по привокзальной площади. Его пронесло мимо палаток конкурентов с крадеными мобильниками, цветочного ларька и прилепившегося к краю здания метрополитена книжного киоска, и, почти против его воли внесло в тёплый зал. Всё было желтоватым, словно в плохом сне. Люди в каком-то трансе по-пингвиньи пропихивались через турникеты и превращались в пассажиров. Иса, сам не помня как, очнулся на ступенях эскалатора, спускаясь в самое пекло кольцевой.

Пробравшись в зал, с трудом уклоняясь от людей с тележками и боевых старух, Иса втиснулся в забитый вагон. Не проехав и двух остановок, почувствовал знакомое тяжёлое дыхание над ухом.

– А ты, я вижу, всё как пидор одеваешься.

Иса, скрипя зубами, ответил, повернув голову, насколько было возможно в селёдочной банке вагона:

– Отстань, брат.

– Все твои дружки – пидоры, и ты стал пидором, – голос язвительно продолжил трепать барабанные перепонки Исы. Поезд тронулся, в ревущей тишине тоннеля голос умолк.

Иса вышел на Белорусской, сопровождаемый бормотанием брата и алкогольным паром. Сейчас он должен был перейти с невероятным количеством потных людских тел на зелёную ветку – мимо огромного рекламного щита с женственным мужчиной в тугой коже. Брат не отставал ни на минуту, нашёптывая безумную околесицу, сплошь состоящую из матерных слов и междометий.

Наступая на скрипящий язык эскалатора, Иса заметил, что перед ним на ступеньки встали два молодых человека – тощие, с длинными чёрными чёлками, сально блестящими от какого-то средства для укладки волос, одетые в нечто обтягивающее и розово-чёрное. Шеи обоих юнцов покрывали чёрно-белые платки.

Где-то на середине эскалатора – довольно короткого, но из-за огромного количества народа запущенного на самой медленной скорости – молодые люди начали жарко целоваться. От отвращения, или, может быть, по наитию, Иса присел на корточки, делая вид, что завязывает шнурки.

Результат последовал через паузу ступенек в пять. Сначала Иса услышал утробное рычание, приглушённое гулом толпы и механизмов, а потом – рёв, складывающийся в слово, повторяющееся раз за разом:

– Пидорасы!

Перед глазами Исы мелькнула зубьями гребёнка эскалатора, люди потащили его вперёд, но он смог вырваться и заскочил на соседний эскалатор, ведущий вниз. Сзади он слышал вопли брата и ещё чьи-то, звуки ударов – отдаляющиеся, нереальные, словно люди на рекламных щитах.

Иса доехал до Новослободской, перешёл через коридоры и эскалаторы на серую ветку – шёл, ехал, снова шёл – через мутный поток города, сквозь корни, впивающиеся в землю, изрытую подземельями и трубами – и вверх по лестнице, к одной из линий монорельса.

Призрак брата, бормочущего угрозы, прилип за ухом. Миллионом голосов – «Вы выходите?», «А она мне, такая, и говорит...», «Проклятые хачики...», «Давайте меняться!», «Осторожно, двери закрываются».

Иса смотрел на город. По железной дороге неторопливо ползла электричка, навстречу ей резво грохотал грузовой. Уже темнело, и знаменитая московская иллюминация застила жёлтым туманом небо.

В руке Исы дрожала Акума – как влитая, прижавшись ко всем бороздам ладони. Не особо размышляя, он открыл сообщение, уняв нервную дрожь телефона.

«Ti sdohhesh, suka. Mi blizko».

Усмехнувшись, юноша присел на чистенькое сидение рядом с дверями. «Осторожно, следующая остановка...».

Иса вышел на улицу, вдохнул колючий воздух, пахнущий резиной и электричеством – и, спустившись с платформы, растворился в темноте. А телефон остался, слегка вибрируя, лежать на уютном диванчике в двадцати метрах над землёй.