Глава 34

15 июля. Тот день, кода я попала в психиатрическую больницу. Как звучит то. Психиатрическая клиника.

15 июля…

Психушка. Дурка. То, где находятся больные на голову. Шизики, биполярщики, суицидники. Поехвашие. Ненормальные. 

Я ощущала себя как в тех самых страшных фильмах, где герои медленно сходят с ума. Где слышны сумасшедшие крики и тебя пичкают таблетками по расписанию. Меня лечат даже от того, чем я не больная. Время шло. Я не понимала, насколько быстро. Я потеряла этот счет. Я чувствовала, что начинаю терять себя, находясь в окружении белых стен и порой улыбчивых медсестер, которые пичкают тебя таблетками. Улыбчивыми, до тех пор, пока ты не откажешься принимать таблетку.

А я и не отказывалась. Покорно смирилась со своей участью, потому что сил бороться не было. Иногда силы кончаются, нужно время, нужно время после которого ты сможешь снова бороться. Таблетки глушили во мне что-то…

Я стала более спокойной и меня то и дело клонило в сон. Я и не хотела просыпаться. Я хотела спать, спать, пока этот кошмар не закончится. Порой сны сильно пугали. Я не желала вспоминать, Я боялась своего сознания и того, что оно выдавало. Самое интересное, часто я чётко знала, что действие таблеток тут не при чем. 

Это все я. Я…

А иногда сны дарили что-то теплое, и я не хотела просыпаться. Хотела целовать Олега, обнимать.

Хотела быть с Бусей, с Артёмом. Хотела быть рядом с сестрой…Ясу… Я хотела домой. Мне было так плохо, что иногда перед сном я обхватывала себя руками, умоляя перетерпеть. Я была жалкой. Я никогда себя такой не видела, и мне было стыдно перед самой собой.

Каждый день в назначенные часы ко мне приходит Артем. Он говорил и обещал, что все будет хорошо, а я сходила с ума… мне казалось, что все это - что то нереальное. Я очень мало говорила с ним. Мне было не о чем. Мне не хотелось. Я хотела спать. Провалиться туда вновь. 

Мне казалось, я познаю самую настоящую депрессию. И меня это пугало.

Все казалось чем-то отрешенным от мира. Когда я выглянула в окно впервые за..сколько?

Я обнаружила, что там лето. За решётками психбольницы все было как обычно и это ужасало. На деревьях сидели вороны, которые дрались за кусок хлеба, ветви деревьев покачивались от лёгкого ветра, а солнце светило также ярко

Это ужасало. Я не могла принять, что мир находится в шаге от меня, но все, что меня окружает - белые стены, запах лекарств.

Иногда я слышала крики других. Мне не было разрешено выходить из одиночной палаты. Но я слышала ненормальный смех, крики, несвязанный бред, и от этого по телу бежали мурашки.

Все медленно сводило с ума и в один из дней я не выдержала, скупая слеза побежала из глаз, когда Артем обнимал меня и обещал, что все будет хорошо.

За то время Олег пришел лишь… один раз. В его глазах видела сломленность, потерянность и… жалость, когда он смотрел на меня. Я ненавидела жалость. Нет, нет. 

Я предпочитала жгучую и разрушающую ненависть, чем плаксивую и уничижительную жалость.

А в один из дней мне сказали, что переводят в другую палату. Я впервые, как оказалось, за две недели, порадовалась. 

Когда ты теряешь все, ты радуешься даже малейшей свободе.

Мне все ещё не были разрешены телефоны, но я знала, что там будет двигаться чуточку легче. Я впервые смогу с кем-то контактировать, попрошу Артема принести книги.

Мы даже не знаем, насколько сильные, пока не попадаем в ситуацию, которая до хруста костей нас сломает. Мы даже пугаемся той силы, которая есть внутри нас. Пережив какие-то вещи, ты понимаешь, что сможешь все. И это и пугает, и окрыляет до невозможности.

— Занимай любую из двух. Тумбочка, можешь разложить вещи. Телефоны все также запрещены.

И прочие слова медсестры, которая что-то говорила, но я многое уже пропускала мимо.

Мой взгляд зацепился за девушку, сидящую на дальней кровати с книгой в руках. Не красные… нет. Не такого цвета. Ее винного цвета волосы были собраны в небольшой пучок и челка, которая слегка небрежно спадала на лицо. Она отрывает свой взор от книги и на какое-то время задерживает его на мне, улыбаясь одними глазами, а после слегка ухмыляется кончиками губ.

Я быстро отвлекаю свое внимание, слушаю про то, что говорит медсестра, а после, когда она наконец уходит, между нами повисает тишина.

— И тебе привет, — ее голос оказывается приятен ушам. Такой тягучий, словно мёд и глубокий.

 Я лишь киваю головой, что она прекрасно видит, и застилаю кровать.

— За что тебя сюда? — вопрошает она, а я даже не знаю, что ответить, Ощущение, будто я растратила все навыки коммуникации. Кто она? Одна из тех, кто кричала на весь коридор? Или может, такая же убийца как я, которую запихнули сюда?

— Попытка суицида, — кратко отвечаю я, а после, чуть погодя, добавляю ложь, которую мне навешали на уши: — Не депрессия и все такое, шизофрения. Галлюцинации, все дела,  — бормочу я и боковым зрением замечаю однобокую ухмылку.

— Я тоже. Только с диагнозом депрессии.

Я ничего не отвечаю. Я впервые за все время говорю с кем-то, кроме мед персонала или Артёма с Олегом. Я впервые говорю с кем-то, кто находится тут и, возможно, понимает меня? Но я не психопатка. Я убийца, но не чертова шизофреничка и суицидница. 

Я таких всегда презирала. Считала слабаками.

Я, наконец, заползаю на кровать, обхватив  колени руками, и абсолютно безразлично разглядываю больничную палату. Ничего не поменялось. Все та же клетка, только решётка пошире. Хотя какая разница, если из нее не выбраться.

— Я не думала, что в одной палате могут быть с разными заболеваниями, — говорю я, на что та все также усмехается, а после встает и направляется в мою сторону и молча, ничего не сказав, садится на противоположную кровать, скрестив ноги.

— Как ты сюда попала? — спрашивает, подперев подборок рукой. Я только сейчас вглядываюсь в ее карие глаза, которые кажутся какими-то мутноватыми. Будто в них целая пропасть. Бездна, таящая что-то еще. Я не могу понять, она из категории полных психопатов или та, с которой можно хоть о чем-то поговорить? Поначалу мне кажется, что она очередная суицидница, слабачка. Но никак не ненормальная, как большая часть психушки.

— Мой парень... меня сдал... — бормочу я, зная, что по сути, это никакая и не ложь. Ну что там, была еще одна подруга, так сказать, было еще куча убийств. Ну, так... это мелочи, которые ей не нужно знать.

— Забавно. У меня ведь похожая ситуация, — говорит она и на какое-то время замолкает, задумчиво хмурясь и отведя взгляд вниз. Я вижу зажившие шрамы на ее запястьях и ногах. Внутри ничего. Ни жалости, ни грусти.

— Сейчас мне девятнадцать. Когда мне было четырнадцать, у меня умерли родители. В пожаре. До моего совершеннолетия оставалось пару лет и меня отдали жить к моей тетке. Тогда все как-то начало катиться по наклонной... но я держалась. Да, было невыносимо больно. Но тетя неплохая женщина. Любящая, добрая. Как-то все стало налаживаться. Я даже встретила свою любовь. Но... депрессия это такая вещь, которая порой появляется не в самый разгар беды.

Я внимательно ее слушаю и порой замечаю, как она теребит край футболки, то и дело поправляя челку. Я не понимаю столь резкой откровенности, но я слушаю ее. Я воспринимаю это даже как некое развлечение. Впервые за две недели мне рассказывают что-то, говорят. 

— Впервые парень сказал, что мне пора лечиться, когда мне стукнуло восемнадцать. Я не соглашалась. Ну, мол... а что тут хорошего? Пока в один момент я не начала резаться и... он меня сдал. Ненавидела ли я его? Да. Но со временем... мне будто даже стало легче?

Она говорит и говорит, а я все больше хмурюсь, переставая видеть логику в ее словах. 

— Стой. Ты сказала, ты тут, потому что тебя парень сдал... ты тут, год?

— Что? А, не, - она усмехается и машет рукой. — Нет. Я тут периодически. Попадаю сюда во время рецидивов. Добровольно. Мне легче становится. Меня никто не держит тут. Захочу — уйду. Захочу — приду, — говорит она и вновь сцепляется со мной взглядом, который меня слегка пугает.

— Но зачем? Я никогда не понимала, зачем люди себя пытаются убить... Я никогда не понимала людей с депрессией, — говорю я все как есть. А мысленно удивляюсь, нахрена добровольно ложиться в государственную клинику, а не в частную. Возникает много вопросов, но я отказываюсь верить, что что-либо можно вылечить здесь...

— Знаешь. Я тоже. Я никогда не понимала в чем суть. В чем проблема взять и встать, ты же не инвалид? — она смотрит прямо в глаза и будто ждет какой-то реакции, но я лишь хмурю брови и смотрю на нее широко распахнутыми глазами.

— В конце концов, всегда есть врачи? Бери, сходи. Хотя зачем врачи, начни мыслить позитивно. Улыбаться, веселиться. Иди вот погуляй, говорила мне тетка. Хватит страдать, в мире всем несладко. Меня уговаривали найти себе занятие и заставить встать... 

Проблема людей с депрессией не в том, что они не могут, а в том, что не хотят. Это горькая и режущая правда, но люди с депрессией не хотят лечиться и выбираться из этого омута, потому что не знают, зачем. Они не помнят, что когда-то было хорошо и что ради этого есть смысл жить. Они не понимают, зачем спасаться. 

Я никогда не хотела умирать. Но я не хотела жить. Когда ты просыпаешься с мыслью о том, что придется прожить еще один день, тебя это тяготит, но пережить можно... а потом ты вспоминаешь, что впереди еще вся жизнь. И всю жизнь переживать уже и не хочется. Хочется заснуть и не проснуться никогда. Никто не хочет умирать, но не все хотят жить.

И тут впервые по телу бегут мурашки, потому что в какой-то момент что-то внутри меня... неприятно щемит, и я нахожу отклики в ее словах. Что-то затрагивает меня и я... нет, не узнаю себя, но что-то...

Слов о том, что переживать всю жизнь уже и не хочется... В голове возник вопрос, а насколько я здесь? Что, если не на полгода, не на год... а гораздо больше? Когда  приходил Олег, я однажды спросила его, насколько я здесь? На что последовал лишь немой ответ. Задумчивый взгляд. Угрюмый и какой-то непонятный, не знающий и несущий огромный груз вины и боли.

На ее слова я ничего не говорю, но она сама продолжает.

— Не парься. Люди, не страдающие этим, никогда не поймут тех, что через это прошел. Да, примут, согласятся, покивают головой и скажут, ой, какая бедняжка. Но никогда и близко не поймут. А что тебя вынудило? Галлюцинации чего? Знаешь, не совсем поняла твою ситуацию, — тараторит она и смотрит мне прямо в глаза, отчего ставит меня в ступор.

— Не хочу об этом говорить — отмазываюсь я, потому что заготовленный лжи у меня нет. А выдумывать на ходу у меня нет сил.

- Ну ла-а-а-дно, - протягивает она и встает с кровати, бросив на меня какой-то непонятный взгляд и ее изящная фигура направляется к себе в свой уголок.

— Но я все равно узнаю, — говорит она с каким-то то ли задором, то ли весельем.

— Интересно, как? — с такой же интонацией отвечаю я. Она садится на кровать и берет книгу в руки.

— А потому что Эмили все знает, — на ее лице появляется улыбка, которая пробирает меня до мурашек. Мне кажется, что я схожу с ума. Или точно сойду с ума, пока нахожусь здесь. Что, если я двинулась головой, а все остальное и правда мои галлюцинации?

— О чем знает...?

— Обо всем. Любопытные люди вообще все знают. Они будто по всюду со своим любопытным носом.

— Перестань говорить загадками, ты меня пугаешь, — прямо говорю я и уже мысленно ударила себя за эту фразу.

Она лишь пожимает плечами и после замолкает. Когда я хочу наконец спросить ее имя, в плату закладывает медсестра, объявляя о том, что мне нужно куда-то пройти, и чтобы я не смела задерживаться. Я киваю и пару секунд погодя, все же встаю и, когда моя рука оказывается на круглой дверной ручке, я оборачиваюсь и все же задаю вопрос:

— А как тебя зовут?

— Эмили, — без запинки говорит она, а по телу вновь бегут мурашки.

— Странное имечко для нашей страны, — лишь усмехаюсь я, будто уже смиряясь с полной ненормальностью своей соседки.

— Да. Согласна. Томико тоже необычное, — говорит она и все также улыбается, а по телу бегут мурашки.

Страх охватывает мое тело, а глаза широко округляются. Сердце стучит так быстро, будто за мной гонятся. Я снова оказываюсь пойманной, загнанной в угол и прижатой к стене.  Я могу прямо сейчас накинуться на нее с расспросами, я могу притвориться, что это не мое имя. Я могу спросить, где она слышала, но вместо этого скрываюсь за дверью, обнажая й весь свой страх, позволяя стать уязвимой. Я так этого боюсь.