14. Не только мёртвые

Мы летим над мокрым дорожным покрытием. Липкая и студенистая, снежная масса оседает на лобовом стекле, сминается дугами дворников. Олег курит, небрежно придерживая руль. Посёлок остался позади, и за окном светят, перемигиваясь сквозь частокол тёмных стволов и снегопад, далёкие огоньки. Черно, черно и, наверное, немного страшно. Олег ведёт, совершенно не глядя на дорогу. Он смотрит сквозь неё, за ветровое стекло, куда-то за границы расширяющихся конусов света, выхватывающих из темноты стремительно несущееся шоссе. Никогда бы не подумал, что эта колымага способна развивать такую скорость.

Мы обгоняем появившуюся словно из-под земли тёмную «четвёрку» — габаритные огни не горят, стёкла, похоже, тонированы; и когда её салон проходит мимо, я не вижу внутри ровным счётом ничего, лишь какое-то зеленоватое свечение. Словно магический кристалл.

«Езжайте к дереву»

— Развелось пидорасов, — отрешённо говорит мой спутник, прикуривая очередную сигарету.

— Долго ещё?

— Пожалуй, не близко. Может, музыку включить?

Он щёлкает кнопкой магнитолы, и та поёт:

...At the starting of the week At summit talks you'll hear them speak It's only Monday Negotiations breaking down See those leaders start to frown It's sword and gun day...

Я узнаю песню, это саундтрек к какому-то из «Форсажей».

...You could be sitting taking lunch The news will hit you like a punch It's only Tuesday You never thought we'd go to war After all the things we saw It's April Fools' day...

Под такую музыку невероятно уютно нестись сквозь ночь на «копейке», — подумал я. Нестись, убегая от прожорливого нечто.

— Представь, что это — путешествие за чем-то вроде американской мечты. Но американской мечты отдельно взятого человека. Тебя или меня. Не важно. И суть... Понимаешь, суть не в мечте, а в пути. Путь кончается и...

Он умолк.

— Что и?

— Ну, и «бац!». Всё кончится. Что-то случится. Мы умрём, или мы проснёмся. Может, ничего не случится. Вот потому я бы назвал это «сюрприз».

You hear a whistling overhead Are you alive or are you dead? It's only Thursday You feel a shaking on the ground A billion candles burn around Is it your birthday?

Скрипнув тормозами, мы слетели на какую-то просёлочную дорогу. «Тут-то и увязнем», — подумал я, однако колымага каким-то чудом пролетала между сугробов, ловя колёсами колею. Трудно было понять — причастен ли к этому Олег, он рулил всё так же небрежно. Я вдруг осознал, что и скорости он не переключал ни разу с тех пор, как мы покинули дачный посёлок. Представил нас сто стороны — точка, едва видная, двигающаяся где-то между белым покровом поля и тёмным снежным небом. Далёких огоньков теперь почему-то не видно.

— Какого хрена? Зачем нам сюда?

— Ты разве сам не чувствуешь?

Я прислушался к своим ощущениям, и смог отчётливо выделить только изжогу. Но было ещё что-то, неясная тревога. Я глянул назад, но там оказалось лишь залепленное снегом стекло. Огней не было. Что-то большое двигалось за нами, пожирая эти огни. То же, что сожрало и Юру.

— Страшно? Ничего, прорвёмся.

Олег вцепился в руль, и прирос взглядом к какой-то точке впереди. Как ни старался я что-то разглядеть, ничего не выходило. Магнитола, похоже, сама собой поймала какое-то радио, и оно успокоительно бубнило из динамиков:

[...с эмоциональными процессами, левое полушарие связано с отрицательными эмоциями, оно занимается оценками неприятного и ужасного и определяет прием и переработку отрицательной эмоциональной информации. Правое же в основном связано с положительными эмоциями, оно определяет прием и переработку положительной эмоциональной информации...]

Теперь нас бросало то вправо, то влево между сугробами. Я прикусил язык и ударился затылком. Справа и слева теперь тоже была темнота, из которой вырывалась лишь несколько метров едва освещённого пространства.

[...Таким образом, то, что мы воспринимаем, зависит от того, какое из полушарий головного мозга стимулируется...]

Потом мы влетели в замаскировавшуюся канаву, передние колёса утонули в ней, и «копейка» села на брюхо. Я чуть не выбил зубы, клацнув о приборную панель. Магнитола умерла окончательно, только какие-то пощёлкивания летали из эфира, сумбурный и хаотический радио-фон.

— Толкай! — не своим голосом проорал Олег. И я выскочил, и толкал, налегая на капот, погружаясь ногами в снег и подснежную жижу. Фары нестерпимо били в лицо, но выключать их было нельзя, нутром чувствовал. Стоит свету пропасть, и больше ему уже не появиться. Вокруг уже не видно ни черта. Только чернота, липнущая к нам. Наконец, канава отпускает передний мост, я заскакиваю в машину, и мы рвём дальше — куда-то вбок. Дороги нет, но это, похоже, уже не мешает. Будто снежный покров потерял все физические свойства, став обыкновенной гладкой поверхностью, а мы вдруг превратились в кем-то запущенный электрон.

— Это смерть? — спросил я сквозь зубы.

— Это, вроде, даже интересней. Ты же не пристегнулся?

— Нет... Надо?

— Не надо. Всё. Приехали. Дерево.

Впереди, этот кадр до сих пор блуждает где-то в моих снах, — впереди, размашисто и гордо, высилось дерево. Чёрный силуэт в световом конусе. Разлапистые ветки растекались в стороны, будто желая заключить нас в объятья. Уже ничего нельзя было сделать. Олег не тормозил, он, как и я, вглядывался в переплетение ветвей, в эти лапы. Хитросплетения, которые нужно, отчаянно нужно разгадать, только вот — зачем? Потом был удар, и я ещё успел увидеть, как летит на меня покрытое трещинами лобовое стекло.

***

Надо мной висела тёмно-серая размазня — небо. Подняв изрядно присыпанную снегом руку, я ощупал лицо. Под пальцами было липко и противно. Что-то болело, но я не сразу понял — что. Нет, ничего не сломано, похоже, только где-то внутри грудной клетки засело тупое, давящее чувство. Напоминает изжогу или совесть. Возможно — одиночество. Я приподнялся на локте — снег вокруг был изрыт шрапнелью из осколков ветрового стекла. Прямо за мной оказался страшный, искорёженный корпус «копейки», впечатавшийся в дерево, да так и застывший вместе с ним в поцелуе. Видимо, то, что я жив, можно считать чудом.

— Олег! — позвал я, с трудом поднявшись. Вообще-то, я уже понял, что ответа не будет. Лишь ещё сильнее заныло справа от сердца.

Шоссе было совсем рядом — в угрюмом зимнем свете топорщилось прорванное машиной хлипкое дорожное ограждение. Я огляделся — место совершенно незнакомо. Лес, поля, а вдалеке — будто выведенная на холсте деревенька.

Взобравшись на насыпь, я побрёл в сторону дома, ориентируясь по едва заметным бороздам от колёс, оставшимся в снегу. Чудо, наверное, что их не засыпало совсем. Ноги не очень-то слушались, но через какое-то время я сумел с ними договориться и лишь немного пошатывался. Я шёл, по старой привычке пересчитывая в кармане мелочь. Раз за разом, насчитывалось ровно 14 рублей. Считать было неудобно, мешал кастет. Боль в груди не унималась. Похоже, что она прочно там засела. Интуиция подсказывала мне, что пора начинать учиться жить с этим...