13. Исход

Сжимая в кармане тёплую рукоять, я пробирался через толпу. В голове было пусто, в желудке что-то болело, а руки знобило. «Ничего, — подумал я, — всё равно не смогу».

Процессия из нескольких движущихся платформ медленно двигалась по улице, отрезанная от меня сотнями спин. И я продирался через эти спины, клетчатые, серые. Чаще всего — чёрные. Я чувствовал натянутую радость зрителей, когда, улыбаясь, они указывали в сторону процессии, туда, где вяло жонглировали кеглями циркачи да несколько огневиков периодически выдыхали довольно чахлое пламя. И где был мэр.

Погода стояла неплохая, отдельные солнечные лучи достигали толпы, и вроде как немного расцвечивали казенное действо. Так мне показалось, когда я увидел озарённое лицо какой-то девочки. Её тут же скрыло от меня, но улыбка осталась, и это, наверное, предало мне сил, потому что точно так же улыбалась Мария, когда...

Пустое. Вот и мэр. Как и прежде — стоит на носу бутафорского корабля, медленно двигающегося в окружении людей. Тело его, обтянутое строгой тройкой, кажется, год от года увеличивается в объёме. Но это ненужные мысли, потому что сейчас мне придётся всадить в него пулю.

Думал, доберусь сюда немного раньше, и останется время, подготовиться, осознать и прикинуть. Но его нет. Приходится взводить в кармане револьверный курок. Очень громко, но в окружающем гаме никто не слышит. Вчера я успел попрактиковаться в подвальном коридоре Виктора. Оружие било ровно и точно, и хотя я стрелял от силы пару раз в жизни, результатом остался доволен.

Мэр говорит что-то, застыв на облезлом носу медленного корабля-платформы. В этот момент я испытываю к нему острую жалость. Видно, он устал, и вся эта затея с парадом ему совершенно не нравится. Мэр машет рукой. В сущности, они мне ничего не сделал. «Извини», — мысленно говорю я.

Корабль, натужно скрипя, подъезжает. Вот уже он поравнялся со мной, а я всё жду. Вспомнив оскал крысиного короля, выхожу из толпы ровно на шаг, обхватив рукоятку, тяну из кармана пистолет. Сейчас зацепится, думаю я, и ничего не выйдет.

Не цепляется.

Люди вокруг замирают, когда я поднимаю оружие на вытянутой руке, словно поэт на дуэли. Я целюсь в грудь мэра, под расплывающийся галстук-бабочку. В последний момент он замечает, но поздно. Дурной сон идёт дальше, как ему и положено, и я буквально вижу, как вырывается из ствола пуля, и как она входит в рубашку прямо под галстуком-бабочкой. И уже разворачиваясь, замечаю, как мэр оседает, схватив хлипкое корабельное ограждение. Тягучий вакуум прорезает женский визг. Паника ударяет в толпу. Ей не важно, кто и в кого стрелял. Всегда важно, чтобы попало не в тебя, вот и всё.

Руки дрожат, дрожь охватывает меня всего, но оружие не выпускаю, и это помогает мне двигаться прочь — окружающие шарахаются. Где теперь эта девочка с её улыбкой? Даже солнце, и то скрывается в низких тучах.

***

Меня ищут, но продуманный с вечера маршрут уводит меня вглубь трущоб. В хаос двориков, подворотен и болезненно кривых закоулков. К безымянной, чёрной от стоков речке. Широко изгибаясь, она идёт через трущобы, убегает из города, чтобы, змеясь, затеряться в равнине. Где-то у застроенных прокопчёнными лачугами берегов должен быть один из входов в крысиные норы. Останавливаюсь, отдыхаю, привалившись к стене. Одежда моя полностью пропиталась лихорадочным потом. Поднимаю руку, вытереть лоб, — в ней всё ещё револьвер. Хочется отшвырнуть его, но чутьё подсказывает — не стоит. И я просто опускаю оружие обратно в карман.

Отбросив доски и ветошь, в тупичке возле чёрной воды я обнаруживаю спуск. Пригнувшись, лезу внутрь. Что-то шуршит в темноте, должно быть — соглядатаи.

— Вс-с-сё сделал? — спрашивает невидимка.

— Да. Веди к королю.

И создание ведёт меня, поджидая на развилках, иногда ехидно пропуская вперёд, глубже во тьму. На этот раз я прихватил слабенький электрический фонарик — хоть что-то. Начинаются безраздельные крысиные владения, и хотя где-то рядом текут, чтобы в конце концов слиться с безымянной чернильной речкой, сточные воды, крысиный запах гораздо сильнее. Когда проводник мой оборачивается, под светом фонарика его глазёнки загораются маленькими красными угольками.

Наконец, провожатый приводит меня в тронный зал, и тут же теряется в толпе сородичей. Мрачная зала полна крысами. Спрятав лицо за полу плаща, чтобы хоть как-то защититься от их удушливой вони, я двинулся к трону. Крысы, наряженные в истлевшие и рваные вечерние туалеты, пропускали меня неохотно. Кто-то шипел, кто-то пытался угостить тонко нарезанным сыром и шампанским. Борясь с тошнотой, я взял — лишь бы отстали — тонкий и неуместный здесь бокал из крысиных лап. По периметру импровизированного зала чадили факелы, а под неровным потолком, как и раньше, светилась электрическая люстра. Освещение было примерно как в комнате с плотно задёрнутыми тёмными шторам. «Молодец, — подбадривали меня крысы, — Ну-ну, так-так!»

Трон крысиного короля, невысокий, даже приземистый, пустовал.

— Где король? — спросил я ближайшего уродца.

— Сейчас-сейчас вернётся. Он уже в курс-с-с-е...

Мутило. Я уселся с краю проеденного крысиного кресла, можно было бы сесть и на трон — обстановка позволяла, я это чувствовал, но вид гнилого сиденья порождал в моей душе не лучшие чувства. Странно, однако. Совесть меня не мучила. Словно всё это — дурной сон, словно не мэра убил я, человека из плоти и крови, пусть и не самого лучшего, а лишь тень, глупый морок.

— А-а-а. Молодет-с-с-с, — прошипело над ухом. Задев меня краем засаленной мантии, король уселся на трон.

— Ты его точно, того-с-с? — спросил он.

— Да.

— Хорошо. Итак, моя часть сделки...

Король сделал драматическую паузу. Где-то громко чокнулись бокалы.

— Женщина. Твоя. Как я и сказал, была здесь. Да. Ушла вон туда.

Он указал куда-то за серую крысиную массу. Приглядевшись, среди серых спин можно было разглядеть несколько ходов.

— Мы почти туда не ходим, делать там особо нечего, и вообще...

Он замолк, оставив мне это «и вообще» для размышления. В этот момент откуда-то появился, совершенно незаметно прошмыгнув среди собравшихся, молодой и безусый крыс-паж. Подскочив к трону, он яростно зашептал что-то королю на ухо.

Лицо самодержца — если его можно так назвать — переменилось.

— Так-с, — выплюну он, оттолкнув пажа — тот шлёпнулся оземь и сразу же по-червячиному исчез во внезапно замершей крысиной толпе.

— Ты на-с-с обманул! — король поднялся, и мантия его подлетела в воздух. — Мэр жив.

«Вот как», — подумал я, не зная — радоваться или нет?

По крысиному полукругу полетело нарастающее шипение.

— Рож, наш-ш верный слуга, следил из водостока. Мэр жив-ф-ф. Под охраной в больнице, и нам не добратьс-с-я. Нет!

— Мы не любим обманщиков, — сказал король, с натугой поднимая слишком тяжёлый скипетр.

— Стоять! — я выхватил револьвер, наставив его в эти беспросветные морды, но эффекта это не возымело. Крысы двинулись вперёд, и возвышался над их спинами размахивающий скипетром король. Я выпустил в него две пули — револьвер стрелял мягко и точно. Потом были когти и зубы, я бил рукояткой в длинные хари, а ногами распинывал тварей.

И всё-таки я добрался до проходов, ничего другого просто не оставалось. Я не знаю, в какой из трёх ушла Мария, выбрал наугад левый. Развернувшись, расстрелял в крысиное месиво, вновь бросившееся мне в след, оставшиеся заряды. Хромая, двинулся в темноту. Сзади шуршали лапы и безволосые хвосты. Меня преследовал их писк, их смрад и злоба наполняли начавший сужаться подземный ход. Вот я уже пригнулся, вот ползу, продираясь через корни. В ногу вновь кто-то вцепился, крысиные зубы с кровью стащили ботинок. Сжав зубы собственные, я полз вперёд.

И когда под руками, как и сутки назад, вдруг оказалась пустота, выбора уже не было. Только нырнуть в дыхнувшую сырой свежестью темноту, надеясь, что там не высоко. Но дна не было, а через мгновение я понял, что падаю спиной вниз. Вначале я с трудом боролся с желанием закричать — первые секунд десять — но падание продолжалось. Закончиться оно могло в любой момент, и вполне возможно, что уже закончилось. Я перестал чувствовать движение, будто вокруг тёмная невесомость или вода.

Да, это скорее было погружением под воду. Револьвер я не выпустил, и если бы не кончились патроны, можно было бы его использовать. Впрочем, кто знает, существует ли смерть в этой шахте.

Если сильно повезёт, я снова увижу Марию.

Я закрыл глаза: перед взором предстал Виктор и его наброски. Был он далёк, словно я глядел на него сквозь некую «вуаль времени», как сказал один поэт. Но Виктор и его студия постепенно удалялись, исчезали где-то вдали вместе с моей мансардой, с городом и его чернильными от копоти улицами. А потом под веками стало так же темно, как и снаружи.

***

Утро было ненастным. Небо представляло круговерть серой мглы, но это уже позднее, сначала была лишь чернота, беспросветная и безнадёжная. Завернувшись в три одеяла, Мария сидела на заднем крыльце под фонарём. В тусклом свете еле шевелилась полууснувшая бабочка, застрявшая между оконных рам, и тень её, порождённая комнатным светом, проецировалась куда-то во двор и небесную черноту. Что-то должно было случиться, что-то ныло в груди и шевелилось в душе.

...лес выплюнул фигуру. Словно сотканная из утреннего тяжёлого тумана, она отделилась от фона. И что-то знакомое увидела Мария в человеке, сжимавшем в правой руке пистолет. Впрочем, она поняла не сразу, не сразу поборола ступор. Лишь когда ноги человека подломились, и он упал в грязь осеннего луга между кочек, в голове её что-то, наконец, замкнулось.

Позднее, когда она оттирала грязь и кровь с бледного, но такого близкого лица, когда пыталась тащить его, увязая в слякоти, поминутно оглядываясь на чёрный голый лес, из которого нет-нет, но доносились противные, будто кто-то шуршит в палых листьях, звуки, Мария задумалась по-настоящему. Но думать уже не было нужно, это было бесполезно, потому что тот, кого она ждала всё это время, был здесь. Даже будучи без сознания, он всё так же сжимал небольшой револьвер, как некоторые фанатично сжимают распятья. Но и это было не важно, и пора было начинать к этому привыкать.

Упираясь, опрокидываясь и поднимаясь вновь, Мария тащила тело к городу. За спиной её маленькие домики Гринтауна, его основная и главная улица, а может — домики, к примеру, Салема или Самары. За спиной её орошённые звёздами громадины небоскрёбов, прорезанные жилами хайвэев. За спиной её песчаные лачуги, застывшие под сухим ветром пустыни, а может быть... Но то, что у неё за спиной, уже не играет никакой роли.