12. Гончие

Юры не было, хотя телефон его сиротливо лежал на столе. Из коридора приглушённо бурчала хозяйка квартиры.

— Никуда не ходил. Нешто я не знаю. Тут он был...

Но Юра не появлялся. Кучей лежала на кровати одежда, валялось несколько книг, на экране ноутбука застыла панорама какого-то сайта, а в открытую форточку влетало промозглое ноябрьское дыханье.

Олег пересёк комнату, отдёрнул штору.

— Собирался он куда-то, похоже. Так что он тебе передал?

— Что надо увидеться. Сказал — важно, что-то про то, что придётся сваливать из города.

— Сваливать? Куда?

— Что-то там насчёт деревни. Он ещё что-то про дерево какое-то бубнил, но я не понял точно.

Я развёл руками. Олег же выглянул в окно. За стеклом, подхваченный ветром, проплыл, словно медуза, белый полиэтиленовый пакет. Окружающее, эта комната, мы, отсутствие Юры, вдруг показалось мне совсем нереальным, будто игра, правила которой ты не знаешь, хотя она идёт и так, твоего понимания ей не нужно.

— Идём, — сказал Олег, и мы вышли, оставив хозяйку квартиры и пустующую комнату.

— У него. Есть. Дача, — Олег говорил на бегу. Спускались мы лестницей, потому что лифт никак не хотел вызываться.

— У его родителей, вернее. И, может быть...

— Может быть, что?

Я и сам знал ответ — может быть, он там, и ничего не произошло, просто перепугался, выскочил, позабыв даже телефон, в ночь. Вокзал. Электричка. Олег кивнул, своим или моим мыслям — не понять. Остановившись под козырьком подъезда, мы глядели в снежную кашу. Белым-бело. Внутри двора чёрные, едва в темноте видные стволы окружали детскую площадку — засыпанный квадрат, песочницу, и накренившиеся качели. Было ещё что-то, подальше. Круглая узкая клетка, отчего-то называвшаяся «ракета». Прикованная к земле, она глядела ввысь. На её месте мне было бы нестерпимо обидно, что она не пластиковый пакет.

***

«Копейка» заводилась долго и вдумчиво, хорошо — не успела остыть совсем. Спустя час непрестанных пробок мы, наконец, выехали на Пятницкое. Дорога — чёрная лента, появлялась из темноты и снегопада метрах в пятнадцати перед капотом. По мере нашего отдаления от города шоссе пустело, и только редкие фары вспарывали темноту впереди, словно выныривая из-под тёмной воды.

— Я там был у него. Один раз, — сказал Олег. — Не заблудиться бы. Поищи там атлас в бардачке.

В бардачке я обнаружил несколько фонарей, жвачку, какие-то объедки, перчатки, но никаких атласов там не было.

Мы съехали куда-то. Справа бежала реденькая полоса леса, слева устланные снежной скатертью поля.

— Кажется, сюда.

Мы проехали через ределые заросли кустарника, через какой-то не слишком широкий мост над извилистым ручьём. Не было никаких указателей, только впереди, через лес изредка проглядывали очень редкие огни. Вокруг вьюжило, и стало совсем уж темно, так, что было видно разве что узкую дорогу.

— Должны были уже приехать, — констатировал Олег.

В комментариях это не нуждалось, всё было ясно, и я просто глядел, как оседают на лобовом стекле снежные хлопья.

***

... посёлок был мал до смешного. Пара улиц и обычные шестисоточные участки. В будке сторожа, кособокой и ветхой, придавленной шапкой снега почти к самой земле, было тихо и темно. Мы проехали дальше, с трудом преодолевая сопротивление снежного покрова. Не похоже, что тут недавно кто-то проезжал или проходил.

— Вот, — говорит Олег, не заглушив двигатель, мы выходим. Перед нами открытая калитка. В снегу словно выдавлен ею веер. В укутанный снегом сад ведёт цепочка неровных следов. Куда-то в темноту.

Пройдя полпути к погружённому во мрак дачному дому, я вспоминаю про фонарик, приходится возвращаться к машине. Но Олега, когда я вновь прохожу в калитку, уже нет. Окликаю. Вокруг тихо... Диковинные ежи каких-то странных кустов, высаженные по периметру участка, тихо покачиваются под молодым зимним дыханием. Скрипит под подошвами. Я иду вперёд. Расфокусированный свет фонарика не в силах разогнать снежную хмарь.

Дверь маленького домика открыта настежь. Внутрь метёт. Переступаю порог, и словно погружаюсь в тёмный аквариум. Звуки здесь приглушены, как под водой. Световое пятно вырывает из мрака предметы: медный самовар, почернелый и древний, разномастные картины в простых деревянных рамках, полки, стопки журналов. Затем всплывает фигура, склонившаяся над письменным столом. Олег.

— Посвети, — говорит он.

Со дна аквариума, будто бы из самого чёрного ила всплывает эта бумага. Белый исписанный прямоугольник. Мы читаем его, и чёрные буквы, кажется, шевелятся под светом и нашими взглядами.

Друзья мои, пришёл наш час (пробил). В ходе своей не самой долгой жизни я понял, за всё приходится платить. И теперь хочу предостеречь вас, дабы не совершали вы более ошибок и оплошностей. Заклинаю вас, лучше не делайте ничего, ибо каждый шаг и каждый вздох может приблизить нас (и приближает) к краю той бездны, в которую тщится заглянуть всякий философ. Прошу также простить моё малодушие — назначив встречу, я самым позорным образом сбежал, намереваясь бежать так, наверное, до самого края света, и вообще — сколько потребуется. Не подумал я об одном, от тех, кого мы оскорбляем одним своим существованием, скрыться нельзя. Вот и сейчас гончие их дышат за моим плечом, и во мраке их глаза горят, словно тусклые головешки! Сим прощаюсь с вами, храня надежду, что вам удастся избежать той незавидной участи, что уготована мне. Да, чуть было не забыл дать вам дельный совет: езжайте к дереву...

Искренне ваш, Юрий

Чуть ниже уже другим почерком было написано вот что:

Попали вы, придурошные. Как пить дать. Нет, ну мешал вам наш скромный сайт? Надо влезть, разнюхать, потыкать... Весь род ваш такой. Что ж, сами знаете, братия наша ошибок не прощает, обжалований не принимает и от добра добра не ищет. Рад бы я всё оставить, как есть, но работа такая. Знаете же, как оно бывает: она отворила кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладезя. И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы... Словом, да будет тьма!

Искренне ваш, Баалзевув

Гав-гав

Цербер

Удачи, ребята, она вам потребуется. А, ну и всех благ.

PS: Б. жжот, аццкий сотона.

Велиал