11. Начался октябрь

Револьвер, изящный, хромированный, удобно лежал в ладони. Я откинул барабан и поглядел в ствол, как будто что-то понимал в оружии. Вроде, в порядке.

— Берите, берите. А в подарок коробка патронов, — сказал продавец. — Сам пристреливал.

— Ладно, беру.

Он завернул оружие в серую бумагу. Свёрток без труда поместился в карман пальто, в другой я сунул патроны. Распрощавшись, покинул «Старатель». Улицу Красивостей уже украшали в честь послезавтрашнего праздника бумажные фонарики и журавли, стремительно посеревшие от смога.

На душе было паршиво и как-то тускло. Предстоящее давило. Следует собраться с мыслями, осмотреть место грядущего покушения. Я был уверен — не смогу. И если, думалось мне, осмотрю место, то не смогу уже точно. Охранный проспект, исток, откуда возьмёт начало вереница парада и где мэру предстоит сказать свою обыкновенную, выверенную речь, полнили люди. Служащие — уборщики, полицейские и клерки в серых, безликих костюмах. Не подойдёшь — огорожено всё. Так что мне пришлось довольствоваться видом издали.

Пройдясь вдоль огороженного участка, я приметил проём уходившего в межквартальную темноту переулка. Стараясь не привлекать внимания, свернул. Труд наёмных убийц, вообще-то, был знаком мне лишь понаслышке, ну, ещё по некоторым дешёвым книжонкам. Какой пробел. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

Переулок увёл меня в путаницу трущоб, мешанину лачуг и помоек. «Отлично», — думал я, всё ещё уверенный, что не смогу.

Продумав маршрут отхода, я отправился к Виктору. Он не спал, занятый каким-то полотном, цветастым и безвкусным. «Халтурю», — сказал Виктор. Я кивнул. Достал припасённую фляжку коньяка.

— Опять детский садик какой расписываешь?

— Эстраду. Детскую. Последнее время эти, цветастые, особенно популярны. Не знаю, всё смог, видать, виноват. И жизнь какая-то не очень цветастая...

— Угу... — я отправился искать подходящую посуду.

Поиски увели меня в почти что неосвещённый коридор, отделявшийся от студии. Где-то капала вода. Впереди виднелось серое пятно — ванная комната. Где-то тут, в одном из ответвлений, была и импровизированная кухня. Нащупав кнопку, я включил свет. Помигав, разом включились под потолком лампы, соединенные черными и пыльными жилами проводов, но мрак лишь загустел, залёг среди старой мебели, бумаг и всякого мусора. Усталость вдруг навалилась на меня, подмяла. И, расчистив немного места, я улёгся на пыльный диван.

Должно быть, спал.

— Ты там где? — позвал Виктор.

— Иду-иду...

Пришлось встать, найти две мятые жестяные кружки. Пить расхотелось. А когда я вернулся в студию, в окна ударила тяжёлая дрожь. Не дождевая, какая-то другая.

— Ох ты! — удивился Виктор. — Град, гляди-ка!

Я подошёл к окну. Прямо напротив лица разбивались о мостовую тяжёлые градины.

Тоскливая, вязкая ночь, коньяк, мастерская, забитая хламом. Кажется, так может тянуться если не бесконечно, то достаточно долго, чтобы забыться. Но рано или поздно всё-таки приходит весна, город ненадолго скидывает траур. Завтра же будет своеобразное прощание, пир перед чумой, осенний карнавал. Гипертрофированное, гротескное шествие, провожающее уже даже не лето, а память о нём. Пора серых журавликов, грязных бумажных фонариков, пьяных акробатов и грустных клоунов. В такие дни хочется уехать, но я лишь сижу целыми днями у Виктора, изредка прерываясь на работу, чаще же — на сон и праздные шатания.

В сумерках за окном-бойницей пробежал кто-то, скрывшись в подворотне.

Начался октябрь.