8. Снова город

Утро пришло в дыму и тумане, или — в дымном тумане. Словом, пространство за окном мансарды заливал вязкий серый кисель, из которого поднималась закорюка фонаря. Гулкие шаги, отражённые стенами, обычный утренний гомон. Было зябко и вообще — паршиво. Больное туманное солнце, пробивающееся из-за дырявых штор и облаков, только усугубляло эту зябкость и паршивость. Спину ломило.

Использовав книжный штамп, моё состояние можно было бы описать фразой «делать решительно нечего». Но мысли перескочили на продолговатый свёрток, прислонившийся к стене в углу. Глупо было бы отправляться на раскопки прямо сейчас, при свете дня, я счёл, что целесообразней подождать вечера.

Решил отправиться к своему другу Виктору, у которого и проводил это «решительно нечего», тянущееся последние несколько месяцев. Виктор — художник, и раньше полудня не встаёт, так что мне пришлось добросовестно гулять несколько часов: Сталеварная, Бульвар писателей, Площадь Перерождения и Августовский переулок. Отбросив скепсис, приходится подтвердить — иногда Машина выдавала вполне поэтические названия.

Витрины и круглые будки объявлений усыпали крупные ярко-красные прямоугольники. Какое-то время я боролся с любопытством, но потом всё-таки рассмотрел один. Стилизованные под старину литеры говорили об обычном осеннем параде, который пройдёт послезавтра. Под литерами несколько шарообразных акробатов балансировали на трёхколёсном велосипеде.

***

— Понимаешь, современное искусство, оно застыло, — сказал Виктор. Под сумрачными сводами его полуподвальной студии солнце не задерживалось надолго. Ранним утром оно окрашивало густо-жёлтым одну из стен, оживляя распахнувшийся пейзаж далёкой пустыни, и исчезало.

— Мой новый проект... я хочу назвать его — «десять видов дымного города». Звучит?

Я утвердительно кивнул, отхлёбывая чай с коньяком из жестяной кружки.

— Вот, у меня уже есть несколько набросков.

Он откинул в сторону какое-то покрывало, подняв облако тяжёлой пыли, пинком оттолкнул с пути зазевавшийся стул — жалобно скрипнув, он развалился на составные — и добрался до нужных полотен. Не полотен даже, просто зарисовок на бумаге. Он передал мне наброски: странная, гротескная геометрия городских улочек проглядывала в небрежных линиях; довлеющие над зрителем стены, запутанные мрачные лабиринты, витые ограды, украшенные почему-то пятиконечными звёздами, а сверху венчанные наконечниками, похожими на копейные, и пустые скверы. Безлюдность и серость. Это был наш город, но в то же время немного другой, нездешний. Я перебирал эти листы в жёлтом электрическом свете и кивал, и не мог ничего сказать. На мгновение, жалкую долю секунды, только бросив взгляд на первый рисунок, я перенёсся туда, будто увидел всё это чьим-то взором. Но ощущение тут же исчезло, и сколько бы я ни вглядывался в листки, передо мной были лишь довольно неряшливые чёрные линии угля и серые — карандашные.

— И как? — спросил напряжённо наблюдавший Виктор.

— Что-то в них есть... — неопределённо высказался я.

— Ты тоже чувствуешь? Знаешь, — он уселся на какой-то ящик, — знаешь, а ведь они еле-еле идут. Раньше почти все картины выходили легко. Хлоп, и готово. Про такое говорят — «вдохновение», ну или там «талант»...

Я кивнул, и тоже уселся на что-то шаткое, всё ещё перебирая наброски.

— А эти... эти не получаются. Заставляю себя работать, выписывать. Проснулся пораньше, говорю себе «Виктор, сегодня всё-таки закончишь эту первую». И вот, пару чёртовых линий. Всё. Точка. Может быть, это самая важная работа моей жизни. Может. Но не идёт и всё тут.

Я знал это чувство, и мы выпили за вдохновение, в которое, похоже, оба не верили до конца.

— Слишком много дыма последнее время, — сказал вдруг Виктор, — Кочегарка, не город.

— Да уж...

— Но люблю его, не поверишь, до ужаса. Вырос в соседнем дворе. Потом, армия. Потом...

И он пошёл рассказывать про это вечное «потом», будто я не слышал его биографии, унылой и скучной. Но слова о соседнем дворе заставили меня вспомнить о дереве.

— У тебя во дворе, — перебил я его, — были деревья?

— А... Деревья... Не было. Нет. Только бетонная клумба, да, клумба. В ней росли эти. Как их там... одуванчики. Это такие цветы сорняковые...

— Да, знаю...

— А зачем ты спросил?

— Да так. Вспомнил. Было у нас дерево, потом куда-то исчезло.

— А. Понимаю. Клумба тоже исчезла как-то. Говорят, кто-то на дачу, значит, упёр. За город... Хорошо там, за городом... Ну так, с тех пор двор уже не тот. И всё... Всё уже не то.

***

Около шести вечера я покинул студию, твёрдо уверенный, что всё не то и не так. Вообще никак. Добрался домой и забылся, чтобы проснуться, вспомнив, должно быть, о своём замысле. Заботливо обёрнутая лопата стояла в углу. Я отхлебнул остывшего и горького чая. Взял свёрток, вышел. Шёл час волка, город ещё шумел и тьма ещё не владела им всецело. Но в нужном мне районе, на пересечении Литейной и улицы Поэтов-героев, было совсем не многолюдно. Здесь доживали свой век, окружённые саваном воспоминаний, старики. Все, кто мог, давно съехали отсюда к чёрту на рога. Куда угодно, лишь бы быть не здесь, среди этих однотипных стен и однотипных сновидений, приходящих по ночам из сырого смога за грязными окнами. Ещё пьян, подумалось мне. Когда я прошёл в арку нужного двора — уж не знаю, как не ошибся — все, как одно, окна были черны. Но я чувствовал несколько брезгливо-любопытных взглядов, упершихся в затылок. Я не желал отступать и обошёл пустырь, на котором когда-то росло дерево, затем закурил и прошёлся в обратную сторону.

Воспоминания полнят здешний воздух, будто бы прошлое — единственное, что здесь есть. Свои ли, чужие, не разобрать. Они проползают в нос запахом мокрой опавшей листвы, сыростью лезут внутрь. Они не греют, эти образы, не приносят никакой радости, только щемящее чувство в районе желудка.

Загипнотизированный, в трансе, стоял я, сжимая свёрток. Фонарь над подъездом заставлял мою тень, большую и угловатую, шевелиться на противоположной стене. Двигаться в такт его покачиваниям. На чёрной низкой оградке пустыря блестела жирными каплями влага.

Я развернул свёрток, опасаясь хруста бумаги, но зря — вышло совсем тихо. С неба же, внезапно и решительно, рухнула дождевая стена. Застучало по редким кустам и козырьку подъезда, зашуршало в осенне-жёлтой траве, чуть сильнее стал колыхаться фонарь. Противно забарабанило по спине. Плохо. Но уходить было поздно.

Острие врезалось в землю легко, будто я всю прошлую жизнь только и делал, что копал. Я цеплял рыхлое месиво лопатой и отбрасывал, снова — поддевал и отбрасывал. Снова... Ноги утонули в  земле, превратившейся вдруг в мокрое, шевелящееся месиво. Потом месиво, вдруг заскользив, поползло куда-то вниз, увлекая меня следом. И только уже провалившись в грязь, я успел испугаться.

Барахтаясь в темноте, я увязал всё глубже. Но потом всё вдруг закончилось. Пошарив в карманах, выудил керосиновую зажигалку. Щёлкнул. Вместе с пластом грязи я провалился в довольно широкий земляной лаз. Сверху мутными потоками катила дождевая вода и уходила дальше, под землю, в абсолютно круглый ход, узкий, ненадёжный и совершенно неразличимый в темноте — виден только контур. Каску забыл, подумал я, двинувшись вперёд...

... я пробирался дальше, погружая пальцы в мокрую землю. Как крот. Стало суше, и откуда-то тянуло слабым сквозняком. Так, вялое движение подземного воздуха...