5. Посеревшего снега лоскут

Снег выпал в местечке Гринтаун гораздо раньше положенного, впрочем, только в западной части города. Он засыпал старую ратушу, несколько автомобилей и самый край парка. Теперь же таял на солнце, постепенно съёживаясь и чернея, должно быть, ему было стыдно. Вокруг, куда ни глянь, стояло шесть утра, и свидетелей атмосферному явлению не нашлось, разве что пара воронов, да толстый голубь, ночевавший под дырявым скатом церковной крыши. Снег в середине сентября, когда холод только-только начинает сковывать ветки деревьев по ночам, а небу ещё далеко до морозной зимней высоты, но и тучами оно почти не покрыто, — нонсенс в этих краях умеренного климата. Безлюдны покрытые предутренним мраком, а местами и затуманенные улицы, и некому оценить природной иронии.

Остатки снега жались к водостокам и низинам, а из парка троеточиями неслась дробь невидимого дятла. Мария вышла из дома, пряча руки в глубоких карманах джинсовки, пересекла лужайку и отправилась на обычную свою прогулку. Она обогнула старую церковь и вступила на парковую дорожку. К этому моменту снега уже не было. Пробегая взглядом по красно-жёлтым кронам, между которыми постепенно проступало светлеющее небо, она раз за разом прогоняла в голове вчерашний диалог. Вчера, а вернее — его вечер, было заполнено едким дымом благовоний и речью Сары.

Чернокожая еле заметна в почти неосвещённой комнате, только выглядывает из марева и мрака шапка дрэдов, переплетённых разноцветными бусинами, да ещё видна улыбка, сквозь которую она выдавливает тяжёлые и монотонные слова. Загипнотизированная, Мария молча не отрывает взгляда от воскового Иисуса в руках Сары, в которого та каждую минуту втыкает новую иголку. «Зачем?» — спрашивает Мари. Сара всё втыкает. «Сучий сын», — говорит она.

Ночью Мария лежала без сна, ворочалась, сжималась и разжималась пружиной до тех пор, пока не поняла — нужно поплакать, и станет легче. Она спустилась вниз, на кухню, и резала лук до тех пор, пока не брызнули слёзы. Она ревела минут двадцать, уже не столько от лука. Соседей разбужу, подумала она. Какая глупость.

А теперь Мария в парке, за давно не открывающейся для кого-либо церквушкой. Деревья здесь сначала двигаются параллельно, постепенно их ряды смешиваются, плотнеют и, наконец, исчезают в настоящем лесу — Гринсвуде. Одно время Мария забредала довольно далеко, но неизменно возвращалась. Идти можно долго, через буреломы, болота, заполненные сырым туманом низины с хватающими за ноги коленчатыми корягами, снова буреломы, просеки и поляны, но рано или поздно, стерев ноги, выходишь к задней стороне церкви, где огорожен, как чья-то могила, давно заросший сорняками садик. В осеннем свете перемигиваются, бросаясь в глаза, редкие паутинки, и на секунду может показаться, что пришёл не в Гринтаун, а в какой-то совершенно другой городок.

Нет, нет, и ещё раз нет. Многие пытались покинуть это место. Большинство возвращалось, а некоторые исчезали совсем, но отчего-то уверенности, что они благополучно сбежали, не было. Нелепая и оттого лишь более жуткая история об одиноком окровавленном ботинке, найденном неподалёку от церкви, а практически — за ней, ходила по городу не первый год. Некомплектная обувь, похоже, принадлежала Рэду Хавкинсу, грустному забулдыге, пропавшему одной давней ноябрьской ночью. В такие ночи, когда ветер швыряет в твой дом дождевую дробь или град, стучит голой веткой в стекло чёрный от времени вяз и что-то капает где-то, что-то ухает, скрипит какая-то калитка... Вовсе не удивительно, что в такую ночь может кто-то пропасть. Тем более, отправившись в лес. Но пугало другое, пьяница-Рэд вовсе не собирался никуда сбегать. Нажрался и дрыхнет, думали гринтаунцы. Вот именно так и полагали, до тех пор, пока милый мальчик Якоб не обнаружил злосчастный ботинок — чёрное пятно в кустах. Липкий страх.

С тех пор безопасность периметра оказалась под вопросом, и несколько недель улицы пустовали, постучав же к соседям, можно было запросто получить заряд дроби. Парк забросили, и теперь, наверное, одна только Мария здесь гуляет.

Но по сути ничего в городе не поменялось. Всё так же, раз в год, выпадал снег, затем, с наступлением весны, сменялся травой, а лес обрастал новой листвой. Всё меняется, но меняется запрограммировано, ни на шаг не отходя от чьего-то плана. Вот почему этот преждевременный снегопад, будь он кем-то замечен, мог бы изменить положение дел, зародив в жителях некое подобие призрачной надежды. Знамение сгинуло в неизвестности.

Странно, но Мария совершенно не боялась леса. Некоторые опасались даже приближаться к опушке, она же не чувствовала никакого зла. Только странное ощущение, словно чьё-то внимание приковано к тебе, но не злое, а выжидающее, что ли. Её кровь не стыла в жилах, по спине не бежали мурашки, да и холодный пот не катил по телу. Ничего такого. Лишь некое медитативное состояние один-но-не-один...

«Нечего думать, — думает она. От думанья только портится настроение и пищеварение, да и волосы опадают. Бесплотное, тугое думанье, когда мысль не выводит тебя никуда, а лишь заполняет время. Некое щекотание своего эго, особенно приятное на публике — «а вот я думаю...», «я полагаю», «нет, нет, всё не так!». Всё так, глупышка, всё, блядь, именно так. Никуда не деться из этого милого маленького городка. Одно утешение, Сара звала на разговор с духами. Старинная забава. Негритянка убьёт какую-нибудь, и без того полудохлую жабу, прокурит комнату, и станет бросать шарик на рулеточное кольцо, по кромке которого вместо цифр тянутся буквы. Весь алфавит.

Мария совершенно не заметила, что всё-таки задумалась, и треснулась головой о какую-то коварно свисающую ветвь. Ощупала лоб: крови нет, но начала проступать отвратительная, шероховатая шишка. Мерзко. Настроение было испорчено. Мария выбрела из парка и, нарочито не здороваясь со встречными, отправилась домой. Там, устроившись в полумраке под пледом и приложив к шишке пакет обжигающих ледышек, провела всю середину дня.

Потом наступил вечер, солнце склонилось почти до чёрных верхушек деревьев. «День угасал», — сказал бы традиционно-лиричный поэт из глубинки. Впрочем, Гринсвуд и был глубинкой, и день действительно угасал. Становилось по-вечернему прохладно и по-осеннему тоскливо. Мария пила кофе, забравшись в глубокое кресло с ногами — пол неприятно остыл — и глядела через призму двойного стекла, в котором, как и положено, скопилось прилично осенних мушиных трупиков, — на задний двор и, через низкий забор, на поле. Тускнеющий сентябрьский свет падал наискосок, придавая картине объём и сюрреалистичность.

А потом вечер наступил окончательно, она рано поужинала, накинула пончо и вышла вон. Ясный небосклон нависал, словно полость тёмно-бирюзовой чаши, на которую какой-то шутник нанёс россыпь блёсток. Возможно, подумала она, блёстки — это просто остатки прежнего слоя краски. Лёгкий ветер шевелил силуэты деревьев. Прохожих не было, хотя погода вполне располагала к прогулке. Дом Сары выделялся — более высокий, более горделивый, что ли. Она постучала, поднявшись на крыльцо, а перед этим пересекла тёмный и вязкий сад. Дверь не заперта.

Красный от свечей сумрак тих и пыльно колышется.

— Садись, — говорит Сара из своего кресла.

И Мария садится напротив. На столике между ними красно-чёрная рулетка и разделочная доска. На деревяшке уже мёртвая жаба, сырой комок внутренностей, обёрнутых пупырчатой кожей. Мария давит в себе отвращение и отхлёбывает матэ из маленькой чашечки.

— Начнём, — говорит Сара, отпустив губами трубку кальяна. Мария наклоняется вперёд и раскручивает колесо.

Изящное движение обёрнутой бусами кисти — шарик летит. Стук, стук, — скачет он по окружности. Т-р-р-р-р! Потом стоп. Замирает, а колесо ещё не остановилось, и нельзя разобрать, что это за буква. Затем всё-таки останавливается и сквозь дымную завесу Мария видит — это «К».

Они крутят ещё. Появляются буквы «а», потом опять «к». Потом выпадает пробел.

Потом ещё что-то. Сара старательно записывает огрызком карандаша на бумажку. Где-то в поле раздаётся тоскливый и протяжный крик какой-то — чёрт знает какой — птицы. Сара протягивает Марии бумажку.

И Мария не сразу разбирает чёрные жирные буквы: «Как дела?»