4. Путь на Чистые пруды

... стук колёс очень скоро перестал меня раздражать. Родной городок с его сонной дождевой пеленой остался позади, а за окном проносились отсыревшие деревеньки, промокшие дороги и несколько унылый, редеющий лес. Электричка — скорейшее средство, чтобы добраться до Чистых прудов. Ленинградский вокзал, чуточку метро, и вот ты в мраморном зале, где щурится под неестественным светом бюст Кирова. Двое, назначившие мне встречу, будут ждать у памятника. Они явно знают обо мне больше, чем я о них: только никнэймы, обезличенные с одной стороны, с другой же говорящие вполне достаточно. Ганс, иронично и неестественно пародирующий немецкий язык, и Джо, молчаливый и сдержанный, хотя скорее — не тратящий слова понапрасну.

...Женя никогда ничего не писала — даже дневника. Через неделю после похорон я заходил к её матери, иссохшей и словно бы уменьшившийся за эту неделю. После дежурных разговоров она как-то оживлённо, насколько это вообще возможно, предложила мне : «А не хочешь посмотреть её комнату? Может, вещи какие-нибудь на память...»

Комната была чиста и пуста, и я долго стоял на пороге. Это было словно запоздалый взгляд в человеческую душу, словно слепок с неё, который случайно попал ко мне в руки.

Аккуратный стол, на котором, прижимая какие-то фото, лежало стеклянное покрытие. Стакан карандашей, стеллаж с книгами рядом. Аккуратная кровать, на которой расселись кругом, словно туристы у костра, с десяток мягких игрушек. Я уселся за стол и долго глядел в окно — небо было цвета мятой упаковочной бумаги. Сидел так, должно быть, минут двадцать, пытаясь представить — вот так же сидела и она, читала или записывала что-то. Я осмотрел все три ящика стола, но никаких записей не было. Девочки обычно ведут нечто вроде дневника или тетрадки со стихами разной белибердой, но ничего такого не нашлось. Журналы, газеты, несколько фотоальбомов. Затем, ещё раз осмотрел стол — все фото под стеклом, стопку школьных тетрадей. Рядом с карандашами, одинокая и скособоченная, стояла пластиковая фигурка «Гуффи». Такие когда-то можно было обнаружить в «Киндер-сюрпризах».

Не то чтобы я рассчитывал что-то найти, но было обидно. Я решил выбрать хотя бы книгу какую-нибудь: уход с пустыми руками мог бы обидеть Женину маму. Впрочем, на самом деле мне действительно хотелось что-то взять. Я долго изучал корешки. В основном, за стеклом стояла совсем древняя классика, ну и то, что стало классикой не так давно. Наконец, я вытянул два тома «Волшебной горы». До этого я читал её в электронном виде. Должно быть, слегка испортил зрение. Утешало меня то, что многие портят зрение, читая гораздо худшие вещи. Уже почти покинув комнату, я вспомнил о Гуффи. Посомневавшись, всё же сунул фигурку в карман...

За окном уже тянутся индустриальные пейзажи, перемешиваясь с жилыми массивами и грязными рощицами. Потом, — мутная, вся в дождевой пелене клякса Ленинградского вокзала; неприветливый турникет, свободное время, заполненное разглядыванием книжных магазинчиков и крепким, но невкусным кофе. Мне всё время кажется, что карман с газовым баллончиком как-то нелепо, скотски просто, оттопыривается. Всё время кажется, что меня преследует какая-то химера. Я разглядываю лица, втягиваясь вместе с людским потоком в метро. Спускаясь по эскалатору, глазею на рекламу, пытаясь обуздать нервы, совладать с дрожью и желанием бежать прочь. Куда угодно, но выбраться из этого серого месива, орошённого дождём и надушенного выхлопными газами.

Чей-то локоть, дыхание, надпись «не прислоняться» и лёгкое покачивание. Потом выпадение, выплёскивание вместе с толпой на платформу. Добираюсь до Кирова. Никого. Только движение, нескончаемое шевеление вокруг, то слегка стихающее, то снова возобновляющееся по приходу состава. Как кровь в чьих-то мраморных сосудах, лейкоциты этого существа или эритроциты. Тут, перескочил я на другую мысль, важно понять — эритроцит ты или лейкоцит, а может вообще — нейтрофил какой-нибудь. Разница, думал я, нервничая всё больше, в том, что все эти кровяные элементы изначально знают своё предназначение.

Меня облепили голоса, эти подземные пчёлы, их упругое гуденье вокруг. Пчелиные слова обычно не различимы, но я услышал краешек одного разговора.

— ... классная книга! — выкрикивала, оживлённо жестикулируя, длинноволосая девушка в ухо подруге. — Там, короче, девка спит. Ну, всю книгу она спит. Типа — проблем у неё много. А она взяла, и заснула. Книга? А, этого... Ну на «М», японца...

Потом поток скрыл эту пару, будто и не было.

Задумавшись, я вглядывался в движения ног, в проходящую мимо многоножку, исчезающую в зёве спуска-перехода перед Кировым. Прошло сколько-то времени, промелькнуло несколько сотен конечностей — в брюках, в джинсах, в колготках. Сколько то там мужских ступней и женских. А потом я вдруг осознал, что четыре — одна пара в говнодавах, а другая в жёлтых кроссовках — четыре ноги выжидающе остановились передо мной.

Оторвал взгляд от земли: их двое, как и ожидалось. Ганс, Джо, кто из них кто? Один с меня ростом, капюшон толстовки закрывает почти всё лицо, видна лишь короткая борода; другой ниже, на нём голубая дутая куртка — пуховик, лицо округлое, накрытое копной рыжих нечёсаных волос, чем-то он напоминает Карлсона.

— Олег, — послышалось из-под капюшона.

— Юрий, — говорит «пуховик» и тонко хихикает.

— Эээ... — открываю было рот.

— Ну да, мы знаем, — говорит «капюшон».

Молчим. Пауза висит в воздухе, неслышная за слегка вибрирующим подземным фоном. «Вжух» — тормозит очередной состав. Шелест ног, словно лапы тысяч насекомых.

— Пойдём наверх. Там и поговорим.

Поднимаемся. За не прекращающими двигаться стеклянными дверями нас ожидает сквер, аллеи Чистых Прудов, с боков освещённые уличными иллюминациями, а изнутри фонарями. С неба осторожно опускаются сырые, опухшие хлопья первого снега. Под ногами грязь, мусор, асфальт и снова грязь. Движение почему-то оцеплено.

— Митинг, — говорит Олег, — какой-то.

Юра хихикает.

И я замечаю, что по аллеям, дорожкам, между деревьев скользят группы теней. Однообразные до ряби в глазах чёрные фигурки. Они стягиваются куда-то к фонтанам и лавочкам. На некотором отдалении перемигиваются осторожные мигалки.

— Не вовремя мы... Да и хуй с ним. Пойдём пива возьмём.

И эти двое покупают коньяк в ближайшем, уже закрывающемся ларьке. Вернее — спешно закрывающемся ларьке. Далее двигаемся через полотно мокрых, поблёстывающих трамвайных путей, мимо зелёного, хотя в сгустившейся темени и не видно, Грибоедова.

Сырая лавочка. Негромкий, но настойчивый гомон со стороны прудов почти не раздражает. Молча открываем коньяк, разливаем в пластиковые стаканчики, которые Юра достаёт из рюкзака. Выпиваем. «Московский» коньяк оказывается спиртом, разведённый водой и чайного цвета красителем. Таким, каким и должен быть.

— Зачем вы это делаете? — спрашиваю я наконец.

Пауза. Бархатистость падающего снега.

— Понимаешь. Ну... Мы романтики.

— И некроманты. Б-у-у-у, — Юра встал на цыпочки, пугающе подняв руки.

«Идиоты вы, — думаю я, — из дурки, видать, выписали, потому что не опасны».

— Идиоты, — говорит Олег, глядя на сборище выкрикивающих что-то теней.

— Мы оживляем их, — говорит он после паузы. — Понимаешь?

— Что, поднять сайт мёртвеца, спиздить его аську — это, блядь, оживление? —

— Тут не всё так просто...

«Не всё так просто, — думаю я, сжимая баллончик, — Устрою я вам непросто».

— Эй, вы чо тут сидите?! — долетает от ближайшего фонаря, под желтушным светом которого застыли несколько угловатых теней. Юра нервно хихикает.

— Чо, смешно? — спрашивает всё та же тень. — Чо, не видно, что у нас тут митинг бля? Вы кто вообще такие?

— Ребят, у вас проблемы, что ли, какие-то? — насмешливо, слишком насмешливо говорит Олег, выступая вперёд. — Мы вам вроде не мешали.

Тут я замечаю, что и он держит руку в кармане. Юра хихикает и булькает, чуть ли не падая со скамейки. Я начинаю вставать, когда первый митингующий бросается на Олега, намериваясь сходу пнуть его в живот или куда придётся. Тот совсем чуть-чуть отступает вбок, выдёргивая руку из кармана — промахнувшийся здоровяк только начинает поворачиваться, когда рифлёная сталь — кастет — с малоприятным хрустом попадает ему в челюсть. Но здоровяк не падает; молча, как привычная к подобному туша, отскакивает назад, хватаясь огромной растопыренной пятернёй за лицо...

... я бы посмотрел ещё, это было забавно, но я почему-то лежу рядом со скамейкой, в луже, и чьи-то грязные «гриндера» то и дело впиваются в бока. Инстинктивно — как-то само собой — закатываюсь под лавочку и перевожу дух. Между чугунных лап россыпью, словно гильзы, лежат сигаретные бычки и жёлтые фильтры. Отсюда очень странный обзор, и то, что всё-таки видно, видно под очень необычным углом. Вот закрывающего голову Юру бьют какие-то тонкие и явно женские ноги, вот Олега прижимают к дереву двое парней. А вот уже меня тащат, рывком выдёргивают из-под скамейки за шиворот. Передо мной, совсем в упор, свинячья харя. Левая сторона челюсти хряка, и без того квадратная, уже распухла.

— Я тя научу родину любить, сука-на... — фыркает он слюной. Но, вообще-то, правая рука моя, я вдруг понял, всё ещё в кармане, и я вытаскиваю её вместе с баллончиком.

— ...х, — заканчивает свою мысль хряк, и я вдавливаю кнопку и тыкаю баллончиком в эту харю, пытаясь закрыть лицо воротником.

... тащат под руки куда-то, передо мной размытое подобие улицы, глаза жжёт нестерпимо. И встаёт перед взором, метающимся от пятна к пятну, Женино лицо, и всё никак, ни за что, не хочет пропадать. Потом мы едем куда-то на попутке, действие газа постепенно проходит, остаётся лишь жжение, но движущиеся за окном огни вызывают резь. Поэтому я закрываю глаза.

Слышу тихое урчание двигателя, стук дождя, разговор Олега с водителем, обычные уличные звуки — движение, гомон, толкотня. Но откуда-то издалека, почти неотчётливый и неразличимый, доносится тихий плач.