12

Ты связался с дьяволом. Теперь не жалуйся.

Горячая вода хлещет по плечам, тяжелыми каплями осыпая кожу тела, после паром взмывает к потолку и оседает на нем, заставляя старую краску бугриться, вздуваться. Поржавевший слив ванной с треснувшими краями еле проталкивает наружу воду, отчего та собирается, поднимаясь на уровень голени. Мыльная жидкость выглядит серой из-за тусклого освещения. Парень медленно водит ладонями по краснеющей коже груди, сохранив лицо приподнятым, чтобы вода имела возможность ошпаривать щеки. Веки напряженно сжаты. Он пытается расслабиться. Смыть с себя параноидальное ощущение грязи. Кожа чешется, он дерет ее ногтями до появления пятен. Синяки не проходят, их оттенки обретают красочность, насыщенность. Внешняя отечность сменяется непонятной выжатостью, словно Чимин не питался месяцами. Он и правда очень плохо ест.

Пальцами ерошит мокрые волосы, скользит ладонями по лицу, сильнее откинув голову, чтобы приоткрыть веки с тяжелыми влажными ресницами. Смотрит в потолок.

Он пытается вспомнить хоть один день из его чёртовой жизни, который он бы провёл без эмоционального разложения.

Пак слишком вымотан, поэтому оставляет глупую паранойю, выключая душ. Отодвигает влажную занавеску, ступая на выстиранный коврик, и поднимает взгляд, окинув вниманием свое отражение в запотевшем зеркале. После того, как проводит по его поверхности ладонью. Даже теплая вода не вызывает покраснение кожи. Румянца нет. Только болезненная бледность и круги под глазами. Парень с раздражением встряхивает мокрыми волосами, вытирает тело, натягивая спортивные штаны и длинную майку.

Открывает дверь. Хлопает ладонью по выключателю. Свет гаснет.

Чимин с отсутствующим выражением лица спускается вниз по лестнице, краем уха улавливая голоса. Как мужской, так и женский. Будет неудивительно, если это мать и Чонгук срутся. Эту женщину катастрофически сложно вынести.

— Посмотрите кто встал, — первым, что слышит Пак, стоит ему пройти на кухню. Женщина сидит за столом, выкуривая сигарету и наблюдает за передвижениями Чонгука, который пытается что-то сготовить. Как… Мило однако.

— Придурок, на время посмотри, — мать толкает сына в спину, когда тот подходит ближе и морщится. Выглядит так же мято, будто после того, как умылся, вновь рухнул на кровать и уснул.

— Мне в агентстве надо быть к половине девятого, — зевает, со скрипом отодвигая стул. — Сейчас только семь утра, — хрипит, еле выговаривая слова, отчего Чону трудно разобрать его речь, а вот мать без труда понимает парня. — Женщина, — Чимин садится, вытянув ноги под столом. — Проверься у врача, у тебя уже давно большие проблемы с головой, — держит ладони в карманах джинсов. Женщина сидит рядом, накрыв ладонью сложенную тряпку:

— Ты… — начинает жёстко шептать, с угрозой врезавшись взглядом в профиль лица сына, который подаётся вперед, сев прямо и подобрав ноги под свой стул:

— Утро добрым не бывает, — ставит локти на стол. — Если тебе приходится существовать с ней под одной крышей, — он говорит о матери, но смотрит на Чонгука. Женщина пялится на сына, ничего не выражая, и Пак одаривает её тем же раздражением. Их зрительная война могла бы продолжаться ещё долгое время, если бы Чон не поставил перед Чимином салат с приказным:

— Ешь, — отходит к раковине, поставив в неё пустой стакан. Пак в это время пялится на листья китайского салата и овощи, приправленные соусом карри. Ничего мясного нет, оно и неудивительно. Чимин не ел, кажется, дня три. А если и перекусил, то только какими-нибудь напитками. Теперь вместо голода в его желудке сплошная тошнота. Он долгое время сверлит взглядом салат, выдавив тихое:

— Я не голоден, — горло болит и ноет. Пак практически не помнит, чем занимался вчера. В его голове сохранился лишь его приход домой вместе с Чоном. Почему он вообще в этом мире?

— Повтори, — Чонгук медленно оборачивается на Чимина, задавая вопрос таким тоном, словно даёт парню шанс изменить свои слова. Хотя почему «словно».

— Я не хочу кушать, — у кого-то вместо мозгов сигаретный дым.

— Ага, — тянет Чон, вставая рядом с парнем. Наклоняется к нему лицом, буквально в губы произнося:

— Я тебя не спрашивал. Так что, — пододвигает миску с салатом ближе. — Ешь, — садится напротив, сложив руки на груди. Спиной облокачивается о стул, ногу на ногу положив. Мать на всё это равнодушно смотрит, покуривая сигарету. Щурится, стреляя взглядом то на одного, то на другого, спрашивая:

— Он твой новый ёбырь что ль? — сигаретой указывает на сына. Тот скептически изгибает бровь, посмотрев на мать, как на дуру:

— А ты остатки мозгов выкурила?

— Какая мать, таков и сын, — выдыхает густой дым парню в лицо и на этот раз ему ничего не удаётся ответить.

— Блять, завалите ебала, — первым срывается Чон. Он резко поднимается из-за стола, забирая миску с салатом и хватает Пака за шиворот. Тянет наверх. Тот ойкает, но поднимается, поспешив следом за раздражённым Чонгуком, что идёт в сторону гостиной:

— Заебали, — бурчит под нос, открывая две широкие двери. Проталкивает Чимина внутрь, и тянет к дивану, предварительно сунув в руки еду. Двери закрывает. Ручку поворачивает, закрывая большую гостиную на замок.

Мать немного отрицательно влияет на Пака.

Чон становится напротив сидящего парня, вынуждая того поднять взгляд. Что-то подсказывает Чимину — добром ничего не кончится. Хотя у него нет желания думать. У всех своя голова на плечах есть, а его болит.

— Тебе нечего терять, так? — начинает Чонгук, потирая костяшки пальцами. — И мне. Мы с тобой оба в одном дерьме, так почему бы нам… — ненадолго затыкается. Пак стреляет в него коротким взглядом, полным понятного подозрения:

— К чему ты ведёшь сейчас? — сужает глаза, поставив миску с салатом на стеклянный столик с журналами и вазой искусственных цветов на нём.

— К тому, что…

И вдруг решение всплывает из глубин сознания. Почему Чон раньше не прибегал к нему? Почему такая очевидность сидела, не выдавая себя? Он хмурит брови, приоткрыв рот, и тихо стучит кулаком об кулак, сделав шаг ближе:

— Если ты поможешь мне, я заберу тебя в наш мир, — это гениальная идея. Чимин поднимает голову, с недоверием косится на парня, который вдруг приближается, присев на одно колено напротив, отчего Пак вжимается в диван:

— «День» — люди ничуть не лучше «ночи», — качает осуждающе головой Чимин, внимательно смотря в глаза парню.

— Мы с ребятами пришли из «дня», — Чонгук закатывает глаза. — И что? Мы нормальные.

— Вы сумасшедшие, — Пак слегка повышает голос и поражается, когда в ответ парень еле сдерживает улыбку, сощурившись:

— Мы? — не хочет развивать данную тему, поэтому мгновенно меняет её:

— Ладно, слушай, не обманывай себя, — ещё один метод убеждения. Чимин моргает, не понимая:

— Что?

— Раз ты изучал заражённых, то ты надеялся разобраться в чём дело, — это очевидно. — А ещё, я уверен, ты хочешь уйти отсюда, поэтому перестань отрицать и отпираться.

Пак пускает неуверенный смешок, так, словно все эти слова — абсурд. Но при этом он понимает, что Чон прав.

— Ты боишься, что заражённых больше, — с уверенностью произносит Чонгук. — А если их больше, и если они не являются результатом чьего-то неудачного эксперимента, то есть вероятность того, что они вырвутся наружу и «ночи» придёт пиздец. А это не самая приятная новость, — парень сам задумывается над словами. Он также понимает, что заражённые в этом случае доберутся и до территории «дня».

— Для тебя и меня всё потеряно, — с убивающей простотой говорит Чон. — Нас так или иначе убьют. Так, почему бы не поиграть судьбой и не попробовать сделать то, чего определенно боимся?

Чимин проявляет неуверенность. Его взгляд мечется от пола на парня, а губы постоянно открываются, чтобы возразить, ведь нельзя. Нельзя. Пак уверен, что к хорошему это не приведёт. Заражённых скрывают. А значит они оба идут против правил, и их за это могут убить. Но если больных разводят специально и они вырвутся? Чимин и так умрёт. Боги, это сложно. Он не может…

— Ну? — Чонгук сбивает его мысли, немного давя морально.

— Я… — Пак хмурится, сжимая ладони в кулак. — Я могу умереть.

— Я тоже, — Чон с улыбкой разводит руки в стороны. — Мы оба сдохнем, понимаешь? Но не будем жалеть о бездействии, потому что будем знать, что сделали всё возможное, понимаешь? — опускает руки, касаясь холодного пола, и немного неуверенно уточняет.— Так, что думаешь?

— Думаю, ты — псих.

Чимин говорит без эмоций. Чонгук кивает.

Смотрят.

Пак явно мнётся. Чону удалось.

Парень размышляет над его словами. Чимин всё своё детство провёл в мучениях, трахаясь с каждым встречным. Его мать — конченная мразь, что за деньги продавала его тело, а отца он даже в лицо никогда не видел. Просто ребёнок от насильника не самый желанный. Пака растил — точнее пытался это делать — другой мужчина, с которым женщина связалась и охмурила. Тот, признаться честно, человек не самый плохой, просто угораздило полюбить не ту, на тот момент, девушку. Он в этом не виноват. В том, каким стал Чимин он не виноват тоже. И сейчас, имея успешную карьеру, занимаясь сексом в наркотическом опьянении и имея множество синяков по всему телу, а в частности на шее, ведь мужчинам так нравится его лицо при удушении, он действительно считает себя счастливым? Скорее мёртвым. Просто существующим в живой оболочке с гнилой душой. Он никогда не понимал, как в этом, сжирающим своей темнотой мире можно жить: просыпаться каждое утро, зная, что единственное, что ты увидишь в окне — темнота. Зная, что живое в этом мире мутировало, сгнило, превратилось в «подобие растений», а животных тут просто нет. Здесь нет действительно хороших людей, без какого-то там чрезвычайно тёмного прошлого, чтоб ты мог жить без камня на сердце. Нет таких людей в «ночи».

Представь, каким бы ты был уродом, Чимин, если бы твоя внешность была похожа на твою душу.

***

Чимин часто задумывается о своей «обычности».

Если ты был отличником в школе, не значит, что учёба пойдет так же просто в университете.

Если в школе ты был капитаном футбольной команды, в университете все равно придется начать с водоноса.

Просто кто-то осознает свою «обычность», кто-то нет. Пак давно осознал и принял. Живется с этим знанием куда легче. Не пытаешься выделиться на общем фоне таких же, не пытаешься открыть в себе ту черту или способность, навык, которые докажут твою особенность. Правда в том, что мысль об «исключительности» внушена нам с детства посредством эгоизма, с которым рождаются дети. И очень жаль, что многие тратят время на поиски доказательств своей особенности вместо того, чтобы просто жить и получать удовольствие. Чимин был таким. И у него ничего не было: ни друзей, ни полноценной семьи, ни увлечений, в которых был бы лучшим, первым. Поэтому он жил в своей голове, именно там и был исключением. А на деле — никто. Один из массы таких же. Если бы все были особенными, особенных бы не было. Так что действительно исключительные личности рождаются в низких процентных соотношениях. Они совершают открытия, двигают науку, искусство и многое другое. А мы — это мы. Особенно здесь. В «ночи».

Не ты подстраиваешься под общество. Оно в большей мере подстраивает тебя под себя, а ты поддаешься.

Поэтому с давних пор Чимин предпочитает не рыпаться и пытаться наслаждаться той жизнью, которой он живет. Наверное в такие моменты, как сейчас, у него проявляется любовь к жизни. При виде мокрой после росы травы, такого ярко-ярко зелёного цвета. Она довольно высокая — колышется из стороны в сторону под давлением слабого ветра. При виде густых крон деревьев, листья которых шуршат волной. Пак сидит на траве, под солнцем и щурится, наблюдая за передвижениями Чонгука — тот идёт по рельсам, расставив руки в разные стороны, дабы сохранить равновесие. Чимин носком ботинка проводит по щебёнке рядом со шпалами, краем уха улавливая птичье пение. В живом мире он чувствует себя живым. Только кое-что не оставляет его в покое. Парень поднимает взгляд на Чона, неуверенно спрашивая:

— Почему ты здесь? — стучит костяшкой по согнутому колену, пока Чонгук кидает на Пака короткий взгляд:

— В плане?

— Мне интересно, серьёзно ли ты остался здесь только ради того, чтобы разобраться в дерьме нашего мира, — произносит так, словно факт очевидный. Ещё и ладонями разводит.

— Тебя это смущает? — остаётся невозмутимым.

— Я бы на твоём месте уехал, — признаётся Чимин, на что парень лишь пожимает плечами:

— Это ты так думаешь, — сходит с рельс, идя к Паку. Присаживается напротив него, прямо на шпалы и поворачивает голову в его сторону:

— Ты не привык к «дню», поэтому многое бы отдал, чтобы жить здесь. Если бы ты родился в нашем мире, то природа, — обводит пальцем всё, что их окружает. — Люди, дома, солнце, моря, животные — всё было бы для тебя привычно, как, к примеру, для меня. Так что решение зависит не от миров, а от человека и от его моральных принципов. Вот и всё, — Чонгук всматривается в даль. Так непривычно видеть это — вот с одной стороны небо ясное и голубое, а вот уже с другой тёмно-коричневое, гнилое.

— И какие, — Чимин делает короткую паузу. — Твои моральные принципы?

— Их много. И слишком долго говорить об этом. А мне не хочется. Твои какие? — интересуется, на что Пак пускает издевательский смешок:

— А, то есть как ты, так сразу «не хочу об этом говорить», а как я, так давай выкладывай. Хорошее правило ты приписал, — качает головой, на что Чонгук с простотой поджимает губы:

— На тебя это правило не действует. Так что, — не заканчивает, ожидая от Чимина слов. Тот скользит языком по двум колечкам в нижней губе, зарываясь пятернёй в волосы. Вновь пускает короткий смешок:

— Никто не трогает меня, мы живём тихо мирно, и я не порчу никому жизнь, — и смеётся, когда Чонгук показательно хлопает в ладоши:

— Фантастика. Краткость сестра таланта, да? Серьёзно, ты-то можешь испортить кому-то жизнь? — не верит, принимая слова парня за сарказм.

— Я на многое способен, — без улыбки произносит Чимин, вдыхая свежий воздух в лёгкие.

— Да что ты, — Чонгук устанавливает с Паком зрительный контакт и… Он серьёзен. Хотя было бы глупо предположить, что он такой тихая, милая и улыбчивая шлюха, не способная причинить кому-то вред. Чимин с поразительной лёгкостью убил заражённого. Чон не удивится, если этот парень с такой же простотой может убить обычного человека. Красивые, на вид, мягкие волосы, идеальное телосложение и высокий голос. Добрая улыбка и переливающиеся на свету серьги. Чонгук не верит в это.

— Не смотри на меня так, — Чон сводит брови на переносице, наблюдая за переменой во взгляде Чимина. Тот усмехается краем губы, игриво наклоняя голову вбок:

— Как «так»?

— Так, словно собрался меня трахнуть, при том, что внизу далеко не я, — прямолинейность — второе имя Чонгука.

— Без «словно», — прямолинейны они оба. Собрались два идиота больные на голову.

Пак продолжает ухмыляться, скользнув языком по пирсингу, пока Чон подозрительно сужает глаза:

— Я не собираюсь исполнять мечты твоей матери о новом ебыре, — качает головой, отворачивая ее, чтобы вновь смотреть вдоль рельс.

— Если бы я правда так хотел, то оседлал бы тебя ещё в первый день нашего знакомства, поверь, мне труда не составило бы. — разводит ладонями Пак. — Но ты слишком сильно мне напоминаешь одного отвратительного человека, поэтому… Мне стало неприятно, — улыбка с лица спадает. Чонгук бросает на него косой взгляд, задумавшись. И решает озвучить свои мысли:

— Как часто тебя насиловали?

— Что? — Чимин ослышался или же этот мудак в край охерел? Даже смешно.

— У тебя проблемы с психикой, а не со слухом, — закатывает глаза Чон.

— Ты придурок, — качает головой Пак. Он запускает пятерню в волосы и откидывается назад — на траву. Ложится, чувствуя как одежда местами намокает из-за росы. Парень не щурится из-за солнца, так как голова попала под тень деревьев, ветви которых ветер гоняет из стороны в сторону.

— Часто, на самом деле, — признаётся Чимин. — Я не отрицаю того, что сам сплю как с мужчинами так и с женщинами, как в трезвом, так и в обкуренном состоянии, но это не значит, что ко мне можно прикасаться без разрешения. Никому это не даёт такого права.

— Но я бы не сказал, что Ёнджин тебя изнасиловал, — хмыкает Чонгук. — Ты сам видел — я пытался что-то сделать, потому как смотреть на такое противно. А ты… — Чон кривит губы, не понимая. — Блять, ты сам пошёл за ним, — смотрит на Чимина сверху вниз. Тот хмурится, думая, стоит ли ему и дальше открываться. Всё же решает сказать:

— Просто, — понятия не имеет, как объяснить. — У меня это с детства, наверное.

— Позволять себя трахать даже тогда, когда того не хочешь? — неприятно усмехается Чонгук.

— Моя мамаша залетела по изнасилованию. Поэтому не очень была рада моему рождению, да и материальное состояние было плохое, — Чимин поднимается на локтях, чтобы была возможность смотреть на Чона. — Поэтому решила, как я немного сформируюсь, продавать моё тело лет с восьми. Она внушала мне, что я урод, — невольно кривится от воспоминаний. — И что, занимаясь сексом, что, чувствуя себя желанным, я буду ощущать себя красивым. Собственно так оно и было, — парень одним плавным движением принимает сидячее положение, слегка приблизившись с сидящему на шпалах Чонгуку. — Только со временем отвращение к себе росло, я послал её к хуям, когда мозги появились и начал прокладывать свой путь. Звездой я стал через постель, а мой талант заметили уже потом. И, знаешь, — Чимин говорит с полной осознанностью в голосе. — Я до сих пор сплю с людьми, чтобы почувствовать себя желанным, красивым, чтобы забыться. Это осталось с детства. И я не могу отказать, ты прав. Я просто не могу и я это понимаю, — качает головой, нервно скользя языком по пирсингу. Чон внимательно смотрит на Пака, вдруг усмехнувшись, чтобы как-то разрядить обстановку:

— А, то есть, со мной ты переспать хочешь тупо, чтобы я втрахивал тебя в кровать, не давал права выбора и придушил? — смеётся, на что Чимин не без доли иронии отвечает:

— Ну, грубый секс меня привлекает, если конечно у парня личико красивое. Без взаимности такое вызывает моральное разложение. Уж я знаю, — кивает сам себе.

— Я верю, что ты знаешь, — как-то мрачновато соглашается Чонгук. — Но давай ты не будешь стараться затащить меня в постель, окей?

И вновь на лице Пака появляется эта ухмылка:

— О, ты сам всё сделаешь, я тебя вообще не трону, — пускает смешок.

— У меня, блять, нет желания ебаться с парнем, в которого кончило полстраны, — Чон говорит без злости и без намерения задеть Чимина, но звучит всё равно грубо. Правда, к счастью, Пак принимает это как должное:

— Да нет, я не настолько придурок, чтобы замарать свой член какой-нибудь болезнью. По отношению к себе я этого не позволяю, мне противно подобное, — признаётся, тем самым удивляя Чонгука. Он думал брюнет не любитель защиты. Забавное противоречие.

— Так что я ещё заставлю тебя страдать, — пускает смешок Пак, приближаясь непозволительно близко к Чону. — Ты связался с дьяволом. Теперь не жалуйся, — и резко пихает парня в бок, отчего тот от неожиданности не успевает удержать равновесие и заваливается на рельсы, пока Чимин поднимается на ноги, отряхнув футболку от травы. На его лицо впервые за долгое время просится искренняя улыбка. Он чувствует себя живым и так много бы отдал за это чувство.

— Хэй, пошли, — легонько пихает развалившегося парня, на что тот только прикрывает глаза:

— Куда ты намылился?

— В лес. Тут же рядом хвойный лес, — теперь он смотрит сверху вниз на Чонгука. Тот приоткрывает веки, щурясь от яркого солнца:

— Откуда ты знаешь?

— Хвоей пахнет.

— Блять, у тебя что, сверхчувствительные анализаторы? — ловит на себя скептический взгляд Чимина. — Сука. Точно, — вспоминает о том, что вообще-то так оно и есть. — Ладно, пошли, — перебарывает себя, поднимаясь на ноги. — За каким хуем тебе вообще туда надо?

— Я ни разу не видел хвойный лес, — непринужденно отвечает Пак, поднимая небольшой рюкзак, когда они проходят мимо большого дуба. Ему очень приглянулось это место ещё с того раза, как они пришли сюда ночью.

— Ох ёпт… — с тяжестью выдыхает Чонгук, ведя парня через широколиственный лес.

Высокие сосны, залитые дневным светом, величественно возвышаются над человеком. Хвоя на деревьях выглядит слегка серебристой. Небо над лесом практически безоблачно. Ощущаешь прохладное дыхание зеленого леса, слышишь лесные шорохи и звуки, которые издают животные, птицы и насекомые. Иголки под ногами шуршали, пока парни шли в глубь леса.

— Какого хуя ты делаешь?

Чонгук портит всю эстетику этим вопросом. Он наблюдает за тем, как Чимин приседает на корточки, вертя в руках попадающиеся под руку шишки и некоторые из них складывает себе в маленький целлофановый пакет. Туда же кладёт и сосновые иголки. В другой же пакет кладёт ягоды с найденного кустарника. Перед этим он правда ещё теребит мозги Чону, мол, съедобные они или нет.

— Для чая, — коротко отвечает Пак. — Очень хороший получится чай с ягодами и шишками. Не пробовал? — с удивлением спрашивает, на что Чонгук, облокотившись о сосну, говорит:

— Ясен хуй нет, — складывает руки на груди.

— Твои родители не заваривали? — поднимается на ноги, завязывая пакетик.

— Мать? Нет, — качает головой. — Она даже не знала о таком методе.

— Отец?

— Ушёл к другой женщине из «ночи». Ха Суён или как там её. Это так важно? — по парню видно, что говорить он об этом не хочет. Взгляд Чимина уплывает куда-то вбок, после чего он приоткрывает рот:

— А, — убирает мешок в рюкзак. — Вот откуда такая неприязнь, — поджимает губы, задумываясь. Чонгук щёлкает пальцами перед ним, спрашивая:

— Идёшь?

— А может погуляем до вечера? — говорит таким тоном, словно разрешения спрашивает.

— Любишь природу? А, — вовремя вспоминает Чон. — Точно.

— Ага, — кивает Чимин, застёгивая рюкзак. — Ты? Любишь?

— Да.

— Вот и славно, — Пак внезапно хлопает в ладоши. — Хочу в ту сторону, — указывает пальцев на восток, на что Чонгук лишь пожимает плечами:

— Значит топай, — подталкивает Чимина вперёд, шагая вслед за ним.

И за этот день кое-что понимает.

Наконец, до Чона доходит. Истина. Образ. Это всё — милая улыбка до ушей, вежливость и доброта, фальшивый смех и поведение, придуманный образ наивного дурака и местной беззащитной шлюхи, которой пользуются направо и налево, видя слёзы «наслаждения» в глазах Чимина. Поэтому иногда его образы не вяжутся между собой, поэтому редко, но Чонгук улавливает выражение, неестественное для его лица, поэтому… Поэтому Чон чувствует напряжение при виде жёсткой похабной улыбки, при словах «ты ещё будешь страдать», при этой грубости во взгляде.

Всё это — хорошо продуманная ложь.

И вот такие, как Чимин, далеко не приносят счастья.

***

— Кому он душу продал, чтобы так крепко спать? — тихо шепчет парень, внимательно наблюдая за хмурым, даже во время сна, выражением лица Чонгука. Последний лежит на кровати в одной из комнат, что Чимин ему выделил. Вещи они не разбирали, решая оставить их в сумке на всякий случай. Уже поздно. Даже очень.

Пак прикрывает дверь комнаты и спускается по лестнице. Шаги очень тихие, беззвучные, что совсем не обнадёживает мать, которая сейчас спокойно смотрит телевизор в гостиной. Чимин проходит внутрь, закрывая за собой две высоких двери. Взгляд тяжёлый, а лицо каменное, не выражающее ничего, кроме пугающего отвращения и равнодушия. Женщина кидает взгляд на сына, который берёт пульт, выключая телевизор:

— Ты что творишь? — грубо спрашивает, с возмущением открывая рот.

Пак суёт ладонь в карман спальных штанов, пятерню запустив в волосы. Откидывает их назад, скользя языком по губам и тихо произносит:

— Тебе не хватило того, что ты свою семью разрушила, Ха Суён?