Другой круг: Третья часть

***

— Ты бы ещё сразу его сердце изнутри сдавила, — Врам никак не мог остановить поток подколов.

Мы уже добрались домой и теперь сидели в моей комнате. Пока я снимала остатки макияжа и распутывала изрядно потрёпанный за день пучок, он продолжал забрасывать меня ехидными замечаниями.

— Да прекрати уже! — взмолилась я, едва удерживаясь от того, чтобы не кинуть в него расчёской.

— Сама подставилась, мелкая, — попытался он подавить очередной смешок, прикрыв рот ладонью. — Выбирай: либо я буду шутить, либо начну выговаривать за то, что охмуряешь моего менеджера.

— Твоего? — ухмыльнулась я, не удержавшись от сарказма. — Извини, я не знала, что ты положил на него глаз. Могу и уступить собственному отцу, я уважаю возраст старпёров.

— Полегче, мелкая, — недовольно буркнул он, глядя на меня с притворной строгостью. Врам терпеть не мог, когда указывали на его многовековую жизнь, а я не упускала случая его подразнить. — Ещё одно слово — и спать пойдёшь на улице.

— Хочешь сказать, выгоняешь собственную дочь в её же день рождения? — с притворной обидой вскинула я брови, но губы предательски скривились в усмешке.

— Я не выгоняю. Я даю тебе возможность ощутить свежесть вековых сосен и величие луны без фильтра оконного стекла, — не остался он в долгу, устраиваясь в кресле и закидывая ногу на ногу. — Я не настолько старый.

— Восемнадцать веков жизни, — многозначительно подняла я брови.

— Семнадцать, — мгновенно поправил он, раздражённо вздохнув.

— Какая разница? Ты всё равно старше армянской письменности, — с ехидной улыбкой подытожила я.

— А он старше тебя на восемь лет, — парировал Врам, выразительно взглянув на меня.

— А я бессмертная, — беззаботно пожала я плечами, бросив через плечо взгляд.

— Вот именно! — торжествующе воскликнул он, словно ждал, когда я сама затрону эту тему. — Мне даже любопытно, как именно ты ему это преподнесёшь. «Привет, Арман! Помнишь, мы так душевно отмечали моё совершеннолетие? Так вот, на самом деле мне всего пятнадцать. Но не волнуйся, тебя никто не посадит, потому что я пятнадцатилетний бессмертный трибрид!» — Врам издевательски изобразил мой голос, и только под конец я поняла, что он начал завышать его.

— Ты сердишься? — осторожно спросила я, резко обернувшись и оторвав взгляд от зеркала.

— Конечно, сержусь! — не стал он скрывать своего раздражения. — Это мой лучший сотрудник, и если он сделает тебе больно, я вынужден буду его уволить. А я ненавижу терять ценных людей! — произнёс он чуть тише, и я отчётливо уловила нотки родительской, но местами подростковой злости.

— Для начала, если он меня обидит, ему не жить. На его должность назначишь кого-то из помощников, — вернулась я к своему отражению, равнодушно продолжая вытаскивать последние шпильки из уже распустившихся кудрей. — И тебе бы лучше не говорить о кадрах, ты же безжалостно уволил предыдущего менеджера...

— Во-первых, это была идея Майка, — оправдание вырвалось, сработав на автомате. — А во-вторых, это бизнес, и я полностью поддерживаю это решение. Ани никогда не принесла бы нам столько прибыли, сколько приносит Арман.

— Ладно, — мягко оборвала я наш диалог, не желая продолжать бессмысленный спор. — Это ваш с партнёром бизнес, и я не вмешиваюсь.

— Мелкая, — заговорил он спокойнее, его голос стал тише и серьёзнее, — ты можешь разрушить его мир, если вдруг проболтаешься, кто ты, — осторожно проговорил Врам, положив ладони на мои плечи и остановив мои движения.

— Почему ты так уверен, что это зайдёт настолько далеко?

— Я ничего подобного не говорил, — тихо ответил он, наклонившись и встретившись со мной взглядом в отражении зеркала. — Ты просто не из тех, кто может долго задержаться на одном месте и с одним человеком.

— Но тебя же я как-то терплю? — усмехнулась я, стараясь разрядить обстановку.

— Не ёрничай! У нас совсем другая ситуация. От Армана ты рано или поздно устанешь.

— Вот именно, — вздохнула я, соглашаясь, чтобы прекратить бессмысленный спор. — Думаю, твои отцовские наставления добрались до финиша. Остановимся на этом.

Он некоторое время продолжал задумчиво смотреть на меня через отражение в зеркале, раздумывая, стоит ли что-то ещё сказать. Наконец, выпрямившись, он потрепал мои распущенные волосы и молча вышел из комнаты, оставив меня одну.

Я никак не могла понять, он всё ещё злится, или внезапный всплеск раздражения уже утих.

Продолжая мысленно прокручивать наш разговор и размышляя о том, что же принесут ближайшие пять дней, я на автомате переоделась и легла в постель, позволяя накопившейся за день усталости наконец взять верх.

Врам обещал, что мы поедем в место с просторной территорией для стрельбы, где, по его словам, была специальная зона, доступная исключительно семье его партнёра и их друзьям. Я с нетерпением предвкушала предстоящие выходные, которые смогу провести вместе с Врамом в таком необычном месте. Судя по описанию, это был целый комплекс с огромным выбором развлечений. Предназначен он был для людей состоятельных. Просмотрев информацию в интернете, я даже слегка растерялась от цен. Стоимость одной ночи с завтраком здесь равнялась моим расходам за месяц жизни в Америке, если бы я честно тратила деньги.

Ворочаясь с боку на бок, я не могла найти себе места. Сон упорно не шёл ко мне, и я тщетно пыталась понять, что именно мешает заснуть. Причина моего беспокойства раскрылась сама собой, когда дверь в мою комнату тихо приоткрылась. Возможно, всё это время я не могла уснуть именно из-за того, что впервые за долгое время Врам не пожелал мне спокойной ночи?

— Можно? — осторожно, почти неслышно спросил он из-за двери.

— Конечно, заходи, — откликнулась я, медленно приподнимаясь на локтях и откидываясь на спинку кровати.

— Ты так внезапно обрушила на своего приёмного папашу подробности своей личной жизни, что он совсем позабыл вручить подарок в честь твоего дня рождения, — на его губах появилась тёплая улыбка, и он, усевшись на край моей кровати, протянул мне небольшую шкатулку.

Я взяла её в руки и тут же нетерпеливо щёлкнула замком. Внутри оказался тонкий серебряный браслет, а рядом, в уголке, лежали две миниатюрные подвески в виде маленьких серебряных книжечек.

— Они потрясающие, — начала было я, но Врам остановил меня движением руки.

— Это ещё не всё, — он протянул мне книгу по ведьминским искусствам — дизайн был мне уже хорошо знаком: я успела прочесть несколько томов из этого ряда. — Открой страницу шестьдесят девять, — сказал он, выдержав паузу, пока я листала книгу в поисках нужной страницы. Наблюдая, как недоумение на моём лице сменяется интересом, он добавил: — Читай.

— Корвус, — произнесла я негромко, пробежавшись глазами по строкам на латыни, и на мгновение встретилась взглядом с Врамом. — Магический артефакт, изначально созданный ведьмами, но впоследствии доработанный эльфами. Для связи? — удивилась я, оторвавшись от страницы и подняв взгляд на него. — Для этого уже давно придумали телефон.

— Здесь нет сигнала, — спокойно напомнил Врам.

— Но ты можешь выходить в монастырь, чтобы звонить мне раз в день.

— Я звоню тебе не раз в день, — возразил он, чуть нахмурившись.

— Ты прав, — улыбнулась я. — Ты звонишь мне каждые три часа лишь потому, что здесь нет связи. С этой фиговиной ты будешь отвлекать меня от работы ежечасно.

— Именно поэтому это и идеальный подарок, чтобы донимать тебя хоть каждую минуту, — лукаво усмехнулся он.

— Ты бы ещё артефакт слежения подарил, — демонстративно возмутилась я.

— Да перестань ты, — Врам тепло улыбнулся, ласково потрепав меня по волосам. Потрёпывания моей шевелюры «а-ля домашний питомец», похоже, окончательно вошли у него в привычку. — Мне их недавно привезли из Германии. Кстати, напомни мне разобрать тот ящик. Там много чего интересного. А если ты мне поможешь, то я разрешу взять любую вещь оттуда, — заметив моё недовольное выражение лица, он решил защитить достоинства своего подарка. — Это очень полезная вещь, мелкая. К тому же выглядит, по-моему, вполне стильно. Лучше дочитай, как это работает. Все классные штуки всегда создавались для использования ведьмами. Никогда этого не понимал, — насупился он, устроившись рядом, чтобы видеть книгу с правильной стороны. — Сверхъестественный расизм какой-то.

***

— Если коротко, то вот эта штука... — я подняла запястье на уровень глаз Ция, и он с интересом начал разглядывать браслет. — Умеет читать мысли. Их называют Вороньими дневниками, или просто — Корвусами. Они были придуманы как средство незаметной передачи информации. Сам артефакт сделан из тончайшей эльфийской стали, сплавленной с титаном и серебром. Если присмотришься, на нём выгравирован маленький лунный символ. У каждого Корвуса есть пара, — продолжила я. — Обычно она отмечена противоположным знаком или тем, что связано по смыслу. У Врама — солнце. Его Корвус — пара моему. Чтобы активировать, нужна ведьма, длинное правильное заклинание, кровь двух пользователей. После активации ведьма произносит «Леджере» и задаёт код. Когда всё готово, каждый раз, когда кто-то из нас произносит это заклинание с кодом, книга начинает записывать мысли, на которых человек сфокусирован. Эти мысли в тот же момент появляются у второго пользователя. Чтобы прочитать, нужно сказать «И», а потом код. Книжка разворачивается до нормального размера. И слава всему сверхъестественному, что записывается там всё каллиграфическим почерком, а то у Врама, когда он пишет не задумываясь, почерк хуже, чем у терапевтов.

— А закончить как? — спросил Ций, всё ещё рассматривая браслет.

— Заканчиваешь, произнеся код, а потом — «Окулос туос». Работает только на тех, чья кровь была частью ритуала. Главное — не забывать завершить запись. Иначе в дневник уходит всё подряд, даже то, о чём сам не подозреваешь. Я однажды забыла отключить — и уснула.

— Какие у тебя, должно быть, увлекательные сны, — хмыкнул он, приподняв бровь.

— Врам наблюдал за тем, как мы с Корделией играем в пинг-понг.

— Какие у тебя скучные сны, — удивился Ций, перестав на секунду глазеть на книжонку.

— Мы били по колючему ежу жирафами, — невозмутимо пояснила я.

По выражению его лица стало ясно, что он не был готов к такой информации.

— Ты неадекватная, — выдохнул он, и мы оба разразились смехом.

— Ага... — вспомнила я тот день и ещё сильнее рассмеялась. — Он читал мои сны всю ночь, а потом месяц черпал оттуда вдохновения для издёвок.

***

День рождения прошёл по-настоящему великолепно. Без удушающего страха и тревожности, которые неизменно сопровождали меня последние годы. Без суеты и без той неумолимой беготни, что так привычны были в детстве. Впервые за долгое время всё ощущалось спокойно. Уютно. По-настоящему моим.

Представьте себе участок, спрятанный в объятиях густого леса, где время, кажется, идёт совершенно по другим правилам, уступив место спокойствию и величию природы.

У Врама была персональная карта, с которой для нас открывались все приватные и VIP-зоны — будто сам воздух признавал его принадлежность к этому месту.

Сотрудники приветствовали его, называя мистер Пауни, и это звучало непривычно. Я видела его в новом свете — ещё более собранным, респектабельным, отстранённым.

Мы прошли по широкому, мягко освещённому коридору и вышли во внутренний двор, скрытый от глаз чужаков. Там, в окружении зелени и аккуратно выложенных дорожек, находилась площадка для стрельбы из лука. Пространство, где время замерло. Здесь царило умиротворение, которое проникало под кожу и растворяло остатки городской суеты.

На первом плане — идеально выровненная поляна, устланная ковром мягкой зелёной травы. По краям площадки стояли старые сосны и ели — они обрамляли пространство, надёжно защищая от солнца и ветра. Лёгкий запах хвои и свежей земли усиливал ощущение уединения и сосредоточенности. Там не было места суете — только я, Врам, лук, стрелы и природа.

В дальнем конце поляны были установлены мишени, сделанные из прочных соломенных кругов, закреплённых на деревянных стойках. Некоторые из них были украшены простыми бумажными мишенями, другие — узорами, напоминающими средневековые гербы. Рядом с мишенями лежали несколько стрел, чьи оперения переливались разными цветами.

Вдоль боковой линии площадки расположились деревянные скамьи, с резными узорами ручной работы. Рядом стояли небольшие стойки для луков и колчанов. В отдалённом углу поляны притаилась беседка с навесом, где можно было укрыться в дождь или отдохнуть и перекусить у стола с разнообразными угощениями.

Чуть дальше, за деревьями, слышалось негромкое журчание ручья, что придавало месту ещё большее очарование.

Здесь стрельба из лука превращалась в нечто большее, чем тренировка — в медитативный ритуал. Каждый выстрел отзывался в сердце, умиротворяя разум и душу.

— Тебе нравится? — спросил Врам, когда мы остановились у стола, чтобы сделать паузу и утолить жажду.

Я оторвалась от экрана телефона, где мигали новые сообщения от Армана, и, нахмурившись, ответила:

— Ты шутишь? — на лице расплылась улыбка. — Я в полном восторге.

— Неужели, — с лёгкой ухмылкой подмигнул он.

— Я бы даже предпочла подарок в виде VIP-карточки вместо этого наручника, — кивнула я на браслет, сверкающий на запястье.

— Перестань, — закатил глаза Врам, но в его голосе проскользнула тёплая нотка. — Почему вместо? — он посмотрел на меня уже совсем серьёзно. — Если поедешь со мной на день рождения Майка в сентябре, уверен, он непременно организует тебе такую карту.

— Ты сейчас серьёзно? — я уставилась на него с приоткрытым ртом, не скрывая удивления. — А твой партнёр не будет против внезапного гостя?

— Майк не может быть против моей дочери, — с лёгкой улыбкой ответил он. — Как раз представлю тебя.

***

— С того момента я всё чаще просила Врама отвозить меня туда. Наши традиционные семейные понедельники постепенно превратились в регулярные поездки в тот самый комплекс. Это место быстро стало моим личным убежищем — островком тишины и умиротворения, где исчезала тревога и рассеивались мысли. Уголок, в который хотелось возвращаться снова и снова.

***

— Ты какая-то задумчивая сегодня, — тихо проговорила я, подходя к столику Коры.

Она сидела одна, спрятавшись под ширмой за столиком на террасе. Такой выбор места говорил о многом — Кора ждала кого-то. В её взгляде читалась нетерпеливая сосредоточенность. Я не знала, кого именно она ждёт, но по тому, как крепко она обхватила стакан с чаем, было ясно — встреча значимая.

Я сразу заметила её левый глаз — белок покраснел, ведь в нём лопнул капилляр. Кровь собралась в уголке, придавая взгляду болезненную выразительность. Неудивительно, что она старалась держаться в полутени.

Карен, не сумев удержаться от ехидства, уже рассказал мне предысторию этого невезения. Он, как всегда, умудрился совместить насмешку с саморекламой, с удовольствием поведав, что Кора пригласила его на кастинг в театр. Постановка — «Алиса в стране чудес», и Кора, как помощник режиссёра, посчитала, что он идеально подойдёт на роль Кролика в первом акте и Белого Короля во втором. Для Карена это был серьёзный шанс — две значимые роли, которых он не получал со времён окончания университета.

— О жизни задумалась... — протянула она, лениво подняв на меня взгляд из-под упавшей на лицо пряди кудрявых волос.

— И какие же прозрения постигли тебя на этом тернистом пути философских размышлений? — усмехнулась я, облокотившись на витрину кафе.

— Даже не знаю... — продолжила она тем же тоном. — Из двадцати минут пятнадцать я перебирала в голове матерные слова.

— Чего это? — хмыкнула я. — Карен говорил, ты с вдохновением выдала целый стендап о своём выпускном, — разочарованно выдохнула я. — Жаль, меня не было.

— Не беда, — подмигнула Кора с лукавой улыбкой. — Повторю сегодня. Мы с подругой устроимся у барной стойки, чтобы ты тоже смогла насладиться этим шедевром.

— О, госпожа моя, благодарю за великодушие, — театрально поклонилась я. — Простой люд не забудет вашей щедрости и будет вечно хранить ваш образ в своих сердцах. Обещаю молиться за вас и ваших потомков.

— Помолись лучше за окружавших меня людей, — хихикнула она, и в её голосе наконец прозвучала живая искра.

— Так что случилось-то? — спросила я, наконец вспомнив, зачем вообще подошла.

— День рождения случился, — коротко ответила Кора, не отрываясь от своего стакана, но наткнувшись на моё искажённое в непонимании лицо, прояснила: — У меня семнадцатого день рождения. Осталось пять дней, чтобы что-то организовать. Честно говоря, я не хочу отмечать, да и лень. Если бы четвёрка одноклассников не давила на меня, я бы вообще не отмечала. Я бы лучше поспала лишних пару часов. «Пятнадцатилетие надо отмечать, это юбилей», — передразнила она кого-то, сделав мерзкий голос и исказив лицо в гримасе. — Достали. — Она театрально закатила глаза, явно устала от этих слов. — Единственное, чего мне действительно хочется, — это огромная гора хинкали со свечкой на верхушке, — буркнула она и вдруг замерла, вглядываясь мне за спину с таким интересом, что я машинально обернулась.

— На что ты так смотришь? — спросила я, проследив за её взглядом... и внезапно встретилась глазами с Арманом.

— С каких пор ему дозволено раздевать тебя взглядом посреди бела дня, в кафе, на рабочем месте, в рабочее время? — ледяным тоном поинтересовалась Кора, даже не мигая.

Её взгляд был настолько прицельным, что, кажется, Арман его почувствовал. Он на мгновение застыл, потом, скользнув глазами к Корделии, замялся и поспешил подняться по лестнице, спасаясь бегством.

— Ну и когда вы успели? — её глаза вернулись ко мне — цепкие, проницательные, почти обвиняющие. В них было всё: удивление, укор, подозрение... и неприкрытый интерес.

Её бровь медленно поползла вверх, пока в голове, очевидно, складывалась общая картина, приправленная её буйным воображением.

— Не твоё дело, — я расправила плечи, слегка улыбнулась — и, оставив её с её мыслями, спокойно направилась обратно к барной стойке.

Я вернулась к делам, а к Корделии подошла девушка в спортивной одежде и села напротив неё. У незнакомки были густые кудри, собранные в высокий хвост, спадавший почти до колен — впечатляющее зрелище, от которого невозможно было отвести взгляд. Она устроилась спиной к витрине.

А мы, тем временем, продолжали работать — за стойкой, с заказами, с рацией, под шум кофемашины и короткие реплики Карена. День шёл своим чередом.

Час был спокойный: завала не было, несколько посетителей сидели уже долгое время и, получив свои заказы, просто наслаждались. Всё дышало в размеренном темпе. Даже кофемашина варила капучино чуть медленнее обычного.

У барной стойки, как водится в такие часы, собралась добрая половина смены. Мы расположились друг напротив друга: кто опёрся на стойку, кто стоял рядом с подносами. Все неспешно болтали о повседневных мелочах, пока разговор не перешёл к обсуждению недавнего турнира по чаевым — того самого, на который я не попала, но о котором уже успела наслушаться легенд. Судя по интонациям и выражениям лиц, накал страстей там был не меньший, чем на финале чемпионата: обсуждали, кто и как «забирал» гостей, кто с каким «оружием» выходил на передовую — с обаянием, сарказмом или суперскоростью.

— Можно прервать вашу идиллию? — раздался знакомый голос, и вся компания синхронно обернулась к Корделии.

— Нам уже пора в расход, — с ленцой потянулся Давид, глянув на настенные часы. — Надо хотя бы видимость работы создать, — добавил он, вставая.

За ним сразу же подскочили Элиза и Эрика, будто сигнал «разбегаемся» был заранее оговорён. Спустя мгновение у стойки стало заметно просторнее, и всё разом вернулось в рабочий ритм.

Между тем Корделия со своей гостьей не спеша уселась за барную стойку. Судя по лёгкой улыбке и расслабленной позе, это была одна из тех редких подруг, рядом с которыми Кора могла позволить себе по-настоящему отдохнуть. Она заказала кофе для девушки и свой любимый чай.

Её подруга вызвала у меня смутное чувство дежавю. Было что-то до боли знакомое в том, как она смотрела: этот прищур, этот взгляд, в котором одновременно читалась уверенность и лёгкое, сдержанное волнение. Голубые, почти кукольно большие глаза с длинными ресницами — они словно подсвечивались изнутри. Улыбка — тёплая, открытая, почти обволакивающая — казалась слишком обаятельной. А черты лица были настолько точны и изящны, будто их кто-то нарисовал от руки, неспешно и с любовью, выделяя и оттеняя всё что нужно. Неуловимое ощущение... я уже видела её... но где и когда — не могла вспомнить.

— Познакомьтесь, — торжественно объявила Корделия, с грацией взмахнув кистью, будто объявляя начало премьеры на сцене театра. — Это рыжик Карен, — указала она на улыбающегося бармена. — Это красотка Ника, — подмигнула мне с хитринкой в голосе и манерно перевела жест к девушке рядом. — А это талантливая трудяга Арина, — её голос вдруг стал мягким, почти нежным.

— Приятно познакомиться, — кивнул Карен, занятый приготовлением кофе, но не забывший о вежливости.

Я всё ещё не могла отвести взгляда от Арины. В ней было что-то... знакомое.

— Вы мне кого-то напоминаете, — пробормотала я, не скрывая заинтересованности. — Возможно, вы уже бывали здесь?

— Нет, — отрицательно покачала головой она, всё так же вежливо улыбаясь. — Я здесь впервые. Но у вас очень вкусно и по-домашнему уютно.

— Рад, что вам нравится, — вернулся к нам Карен, аккуратно поставив перед ней чашку. — Надеюсь, кофе окажется таким же вкусным.

— Не сомневаюсь, — сказала она, снова улыбнувшись — на этот раз чуть шире, открывая идеально ровные, ослепительно белые зубы.

— А где мой чай? — с укором прищурилась Корделия, сверля Карена взглядом, который мог бы расплавить лёд.

— Не бесись, — вскинул он руки в примиряющем жесте, капитулируя. — Сейчас будет твой тимьян с мятой.

— Не бесись? — протянула она с интонацией королевской обиды. — Плохо работаешь, вассал!

Как только это слово слетело с её губ, Арина внезапно прыснула со смеху и, пытаясь сохранить остатки достоинства, прикрыла рот согнутым локтем. В её глазах, едва выглядывающих из-за рукава, плясали озорные огоньки и лёгкое недоумение — как будто она не могла поверить, что кто-то может так пафосно ругаться в реальной жизни.

В этот самый момент меня будто ударило молнией, она сверкнула где-то внутри, и чувство дежавю окончательно накрыло меня. Я видела это раньше: взгляд, в котором отражался свет, и тот самый локоть, закрывающий половину лица — как кадр, врезанный в память.

— Я вас где-то видела... — слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать. — В новостях. В Америке. Это было что-то о спорте... соревнования. Помню фото — крупный план, только ваши глаза, — я замерла, вспоминая, и вдруг чётко увидела перед собой знакомую картинку. — Да... точно, — мои глаза сузились, я всматривалась в Арину, стараясь убедиться. — Вы фигуристка.

— Была фигуристкой, — мягко, но с явным акцентом на прошедшее время поправила она, и её голос стал чуть ниже.

— Армянская сборная? — оживился Карен, подойдя с чаем Корделии.

— Да, — коротко кивнула она, слегка напрягаясь под нашим вниманием.

— А про вас можно где-то почитать? В Википедии или ещё где-нибудь? — не унимался он.

— Найти что-то в сети будет не трудно, — пожала она плечами, сдержанно усмехнувшись и чуть поджав губы. — Если хотите прочитать про череду травм, которые случались в самые неподходящие моменты на взлёте карьеры — вбейте Арина Тюрян. Но я уже год как не катаюсь.

Произнесённая фамилия произвела эффект взорванной бомбы. Словно меня ударили кулаком под дых, и волна от удара пронеслась по внутренностям, как ураган. На секунду перехватило дыхание — лёгкие сжались, в горле застрял тугой ком, а мысли смешались в глухом звоне.

Тюрян.

Оцепенение сменилось осознанием: за одной барной стойкой сидели трое представителей разных ветвей рода Тюрянов. И двое из них, в том числе и непосредственная обладательница фамилии, даже не догадывались об этом. Похоже было на дешевую драму, над которой кто-то сверху смеётся, листая сценарий.

Сначала я почувствовала лёгкое раздражение. Затем — отчётливую, холодную злость на Врама.

Он даже не потрудился предупредить, что фамилия Тюрян может всплыть в открытых источниках. Что про «ту самую Арину» можно найти в интернете за пару секунд.

— А почему? — осторожно поинтересовалась я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно деликатнее.

— Травма, — ответила она коротко, сжала губы и на секунду отвела взгляд, показывая нежелание углубляться в подробности.

— Мы познакомились во время реабилитации, — вмешалась Корделия, и её голос стал мягче. — Обе получили травму спины примерно в одно и то же время и лежали в соседних палатах, — в уголках её губ появилась лёгкая улыбка, та, в которой пряталась ирония, грусть и привкус чего-то очень личного. — Но давайте не забывать, зачем мы сегодня здесь собрались, — она сделала театральную паузу, пытаясь создать интригу, как в цирке. — Чтобы обсудить: моих опьяневших в хлам одноклассников, их феерическую блевоту, пьяные признания в любви на всю дачу и... — мой многострадальный орган зрения, предательски атакованный веткой злополучного дерева.

***

— Подожди... — протянул Сайн, сдвинув брови. — Твоя родственница — спортсменка? Спортсменка со сверхъестественными генами?

— Ну да... — неуверенно подтвердила я, уже предвкушая его реакцию.

— Да это хуже допинга! — возмутился он, будто речь шла о величайшей несправедливости.

— Гены подавлены, — спокойно возразила я. — Она травмируется и восстанавливается так же, как и любой другой естественный. У неё нет ни преимущества, ни защиты. И это, пожалуй, самая ироничная часть.

— Ты прочитала про неё? — его голос стал чуть тише, почти задумчивым.

— Да, — кивнула я, взгляд на мгновение стал рассеянным. — Не знаю, слышала ли я когда-нибудь историю печальнее.

— Расскажешь? — Сайн устроился поудобнее, закинул руки за голову, как будто собирался слушать сказку на ночь. — Мне теперь точно не уснуть без этой душераздирающей главы семейной саги.

— Арина до одиннадцати лет тренировалась в Армении и уже тогда считалась кандидатом в мастера спорта. Все тройные прыжки ей покорялись, а программы собирались в цельную, выверенную композицию. Её перевели к Ричарду Арутюняну в Калифорнию — и буквально через год, в двенадцать, она получила звание мастера спорта и начала осваивать четверные. Вскоре стала бронзовой призёркой юниорского чемпионата мира и финала Гран-при 2019 года, а уже в 2020-м поднялась выше — на вторую ступень пьедестала.

— Звёздный путь, — пробормотал Сайн.

— Вроде того, — кивнула я. — В свой последний сезон она стала первой женщиной в мире, кто приземлил четверной риттбергер, а потом сделала это дважды за программу. «Девушка с большим талантом, прыгучая, бесстрашная, артистичная, гибкая и просто красивая, способная бороться с русскими девушками, не уступая поколенческому помешательству на прыжках и рекордах» — так её описывали в статьях. Во время ковида, когда другие тренировались вполсилы, она набрала феноменальную форму. Отточила всё — до блеска. В её арсенале оказались три разных четверных и два тройных акселя. Пять ультра-си. Её выход на лёд ждали, как ураган. Никто не сомневался, что она оставит за собой пыль на всех соревнованиях.

— Но...

— Но. — Я сделала паузу. — Перед стартом, прямо на тренировке, она упала. Сломала ногу. Её прооперировали. Она встала на ноги. Пропустив половину сезона, она начала тренироваться, намереваясь восстановиться до следующего. Но у неё ещё тогда начались проблемы.

— Здоровье? — нахмурился он.

— Нет, — помотала я головой. — У неё была проблема в голове. Тот прыжок, с которого она упала в прошлый раз, ей давался сложнее, чем раньше. Дело было не в физической форме или технике. Это было психосоматическое расстройство, психологический барьер, преодоление которого давалось трудно. Но она упрямо продолжала тренировать. Била себя, ломала. Перед соревнованиями, как истинный спортсмен-трудоголик, она начала тренировать тот прыжок постоянно, без остановки. И опять упала. Подвернула прооперированную стопу, но, решив, что это обычная боль, не сказав никому, продолжила тренировку. А потом на одном из четверных снова упала. Нога не выдержала такого садизма над ней, и жёсткий лёд, как в наказание, повредил ей позвоночник.

— Её... парализовало?

— Нет. Незначительное повреждение с большими шансами на восстановление. Арина лежала в больнице, а потом её отправили на реабилитацию на родину. На этом всё и закончилось. Несмотря на хорошие прогнозы, она больше не вышла на лёд, отказавшись от карьеры, медалей, рекордов и Олимпиады, которые ей пророчили.

— Просто всё? — прошептал Ций.

— Просто. Она больше не вышла на лёд. Ни соревнований. Ни Олимпиады, к которой шла. Ни даже прощального проката. Всё, что строилось годами, исчезло за одно лето. Она отказалась от всего.

Сайн долго молчал. Потом, грустно прошептал:

— Печально.

— Не то слово.

***

— Не могу поверить, что тебя не будет целых две недели, — протянула я с несчастным видом, наблюдая, как Арман аккуратно застёгивает молнию на своём чемодане.

Голос мой прозвучал тише, чем хотелось, почти на грани капризного нытья. Казалось, ещё чуть-чуть — и я усядусь прямо на тот чемодан, чтобы не дать ему уйти.

Он улетал к отцу на день рождения, а я невольно сжималась от этой мысли, как от холода. Последние четыре дня мы провели вместе — просыпались в одной квартире, вместе уходили на работу и возвращались обратно, уставшие, но довольные. Эта рутина, эта простая, почти бытовая близость так прочно вошла в мою повседневность, что теперь, наблюдая, как он застёгивает чемодан, я ясно осознавала: я не хочу, чтобы он улетал.

Я не хочу Акоба в роли начальника. Не хочу заполнять таблицы по утрам, чувствуя пустоту за спиной, где обычно были его объятия. Я не хочу этих двух недель. Не хочу океана между нами.

С другой стороны, Врам всё чаще выражал недовольство тем, что я проводила с ним мало времени. И, если быть честной, я тоже по нему соскучилась. За эти дни мы почти не пересекались, а завтра нам вместе идти на день рождения его друга — редкая возможность снова побыть вдвоём. А после начнутся две недели, когда я буду почти полностью в его распоряжении. Почти — так как занятия с Корделией участились: она пока свободна и стремится успеть как можно больше.

Новая школа, дополнительные занятия по химии, физике и математике — её день расписан по минутам. Но, как ни странно, она умудрялась всё совмещать. Более того, всё глубже погружалась в театральное дело: уже не просто помогала, а сама писала монологи для актёров, с каждым днём укрепляя свой статус полноценного помощника режиссёра.

Я искренне надеялась, что вся эта загруженность — работа, занятия, поездки с Врамом — не позволит мне так остро чувствовать отсутствие Армана.

— Ты и не успеешь заметить моего отсутствия, — сказал он с той лёгкой уверенностью, что появляется у людей, уже мысленно стоящих в аэропорту. Его взгляд скользнул по списку в телефоне, пальцы автоматически проверяли наличие нужных вещей в чемодане. — Как минимум два дня ты проведёшь за городом. Познакомишься с участниками нашего нового бэнда, — добавил он с улыбкой, будто это должно было стать событием года.

— Не думаю, что это меня настолько сильно отвлечёт, — бросила я с ноткой раздражения, пряча взгляд.

Внутри всё протестовало: я не хотела, чтобы он уезжал. Ни на день, ни тем более на две недели.

Кстати, о бэнде. Идея, которую Арман вынашивал всё лето и пытался протолкнуть с завидным упорством, наконец получила зелёный свет. Кафе уже давно расширилось: кроме столиков на улице, появилась отдельная каменная веранда с панорамными дверями. Это место сразу полюбили все, кто искал уединение и тепло — особенно в прохладные дни, когда можно было укутаться в плед и наблюдать за дождём сквозь стекло.

Но Арману всё не давала покоя крыша над этой верандой — широкая, пустующая, абсолютно неиспользуемая. Она была отлично видна из любой части кафе: именно на неё выходили панорамные окна. Единственным местом, откуда её невозможно было увидеть, оставалась сама веранда. Эту проблему решили просто — установили внутри три экрана, которые в будущем должны были транслировать всё происходящее наверху.

Идея Армана заключалась в том, чтобы установить на крыше небольшую сцену и создать регулярную музыкальную программу — живая музыка по вечерам с пятницы по воскресенье. Это должно было стать новым дыханием для кафе, подчеркнуть его индивидуальность и привлечь дополнительную аудиторию.

Процесс был не из быстрых: целый месяц шли проверки нормативов, рассчитывались допустимые габариты сцены, согласовывались нюансы. Выяснилось, что без шумоизоляции не обойтись. После долгих согласований и бюрократических перипетий разрешение всё-таки было получено. В ближайшие месяцы начнутся строительные работы, и пока они будут вестись, кафе будет открываться позже обычного.

С музыкальной частью повезло: сын второго владельца кафе играл в группе. Их регулярно приглашали на фестивали и частные мероприятия. Так что выбор коллектива для постоянных выступлений был очевиден — решение буквально само нашло себя.

— Ты ведь сама меня подбила на это, — усмехнулся Арман, мельком бросив на меня взгляд.

— Я думала, ты улетишь на пару дней... Ну, на неделю максимум, — надулась я. — А не на полмесяца!

— Это всего лишь две недели. Ты и моргнуть не успеешь, как я уже вернусь, — попытался он успокоить меня с мягкой улыбкой.

— Я уже моргнула, — демонстративно захлопала я ресницами и уставилась на него. — Может, всё-таки передумаешь и прилетишь раньше?

— Ника, — нахмурился он, вскинув брови. — Не веди себя как капризный ребёнок.

Я недовольно фыркнула и откинулась на кровать, скрестив руки.

— Мне надо в аэропорт через два часа, — прошептал он, устроившись рядом. Его губы едва коснулись мочки моего уха, и голос стал бархатным, тёплым: — Чем займёмся? — добавил он, повернув меня к себе и вглядываясь в лицо.

— Будем смотреть мультики, — отчеканила я с максимальной серьёзностью, увернувшись от его попытки поцеловать меня и повернувшись к нему боком. — С капризными детьми именно так и поступают.

— Серьёзно? — приподнял он бровь, нависая надо мной, чтобы заглянуть в глаза.

— Очень, — упрямо пробурчала я.

— Ладно, — с притворным вздохом сдался он, чмокнул меня в нос и поднялся. — Что будем смотреть?

— Кора посоветовала «Энканто», — буркнула я, в душе негодуя, что он так быстро смирился с моим капризом.

— Ника... — с улыбкой произнёс он, глядя прямо в глаза. — Ты уверена, что хочешь смотреть мультик?

— Нет! — вырвалось у меня, и я сжала губы. — Но ты принесёшь попкорн, и мы посмотрим мультик, — зыркнула я на него. — Дай мне пообижаться!

— Всё, всё понял, — рассмеялся он, уже направляясь на кухню.

***

— Морган, прости, конечно, но я не верю, — рассмеялся Ций, глядя на меня с явным скепсисом. — Ты ведь не капризная.

— Это было больше года назад, — закатила я глаза, драматично вздохнув. — Люди меняются. Он хмыкнул, но продолжал разглядывать меня с недоверием. — И вообще, — добавила я, скрестив руки, — тогда я приняла на себя роль обычной влюблённой девчонки.

***

— Кажется, мы выбирали другое платье, — заметил Врам с оттенком строгости, слегка нахмурившись, как только я вышла к нему в синем, подчёркивающим фигуру, облегающем платье и изящных серых танкетках.

Его взгляд скользнул от подола до плеч, задержался на вырезе и, наконец, вернулся к моим глазам.

На мне должен был быть совсем другой наряд — пастельно-бежевое, с корсетным верхом, украшенным тонкой шнуровкой и изысканными серыми цветами, напоминающими узор на наряде знатной дамы из старинной гравюры и юбка до колен с пышными складками, лёгкая и игривая, как дыхание ветра. Рукава-фонарики дополняли образ, но мы с Врамом единогласно проигнорировали их ещё в магазине, решив, что это перебор.

— Но...

— Мелкая, — перебил он, и в его голосе зазвенела сталь. Взгляд стал тяжёлым, почти отцовски неумолимым. — Хотя бы сегодня соблаговоли выглядеть как моя потенциальная дочь, а не как мать или, чего доброго, старшая сестра.

— Скажи спасибо, что я выгляжу как твоя мать, а не как бабушка, — проворчала я, скрестив руки.

Он зыркнул так, будто одним этим взглядом мог стереть макияж с лица.

— Переоденься, — коротко бросил он, отворачиваясь и давая понять: обсуждение окончено.

— Раз уж так, значит, сам будешь шнуровать мне корсет, — не сдавалась я, сверля его вызывающим взглядом.

— Я знаю, что ты вполне справишься сама, дорогая моя ведьмочка, — усмехнулся он через плечо. — Вперёд, мелкая.

Переодевшись, я подошла к зеркалу и задержала взгляд на своём отражении. Платье сидело идеально, но я ощущала себя в нём непривычно — слишком уж торжественно для моего внутреннего настроя.

«Прическу придётся делать, как всегда, в машине», — с усмешкой отметила я, поправляя волосы. Рассматривая себя в зеркале, я некоторое время прикидывала, не слишком ли вызывающе смотрится бордовая помада на фоне созданного светлого образа. Ответ пришёл сам собой: мне банально лень было её стирать.

Я направилась к Враму. Он мельком взглянул на меня, уголки его губ дрогнули в одобрительной улыбке, и Врам кивнул в сторону выхода.

День рождения партнёра Врама отмечали в том самом комплексе, где царила атмосфера уюта и размеренного шика. Для гостей был забронирован целый этаж с номерами — так, чтобы каждый чувствовал себя особенным, и в то же время не мешал другим. Я услышала, что у именинника есть брат-близнец, и это пробудило лёгкое любопытство. Близнецы — редкость в Армении, и эти двое станут первыми, кого я встречу вживую.

По плану мы должны были приехать с утра, принять участие в прогулке и лёгком фуршете до основного застолья. Но из-за того, что я провожала Армана, мы добрались туда ближе к вечернему застолью.

После полутора часов пути Врам припарковался, и я уже собиралась выйти, как вдруг к машине подошёл он.

Высокий — под два метра, с осанкой человека, знающего себе цену, и чуть ленивой походкой, за которой угадывалась мощь хищника. Чересчур привлекательный, как будто сошедший с обложки байкерского журнала. Чёлка лёгкой волной спадала на лоб, как специально продуманная деталь образа. Кожаная куртка, коричневая футболка, широкие штаны и тяжёлые ботинки — всё сидело на нём слишком безупречно.

Украшения на нём были сдержанные, но выразительные. Тонкая цепочка, пара колец, браслет из кожи и металла. Мой взгляд невольно зацепился за чёрную серёжку в левом ухе — маленькую, матовую, но сразу притягивающую внимание. И тут же возникло странное, почти иррациональное чувство: он — одинокий. У него есть байк, сигареты с мятным запахом, и ночи, в которых он, скорее всего, молчит, слушая ветер.

Люди с подобным стилем в Армении считались неформалами. Эрик — с неординарными цветами одежды, Элиза — которая меняла цвет волос каждые несколько месяцев, и даже Корделия — со своим расслабленно-пофигистическим стилем.

Они всегда бросаются в глаза в этой стране, где молодёжь хоть и свободнее прежнего, но всё ещё осторожно цепляется за нормы. А они — были иными.

Иным был и он, с головы до пят.

— Сколько лет, сколько зим, — с широкой улыбкой вышел из машины Врам и шагнул к мужчине, раскинув руки. — С днём рождения, холостяк!

— Надо с этим завязывать, — пробурчал он с лёгкой усмешкой, туша сигарету и по-братски обнял Врама, глухо хлопнув его по спине. — Видимся от случая к случаю, как старики, что встречаются разве что на кладбище.

— Здравствуйте, — сказала я негромко, не желая вмешиваться, но всё же привлекая внимание. — С днём рождения.

— Здравствуйте, — Он прищурился, взглянул на меня чуть внимательнее, будто примеряясь к моей интонации, и протянул: — Спасибо... — и, не отрывая взгляда от меня, склонил голову в сторону Врама, обращаясь к нему. — Думаю, пора заходить внутрь. А то твоя леди может замёрзнуть в таком тонком платье.

Его вежливый тон с примесью ироничного галантства завершал образ заядлого холостяка.

Врам, усмехнувшись, кивнул.

Сам мужчина мягко подал мне руку, подставив локоть — классический жест джентльмена из другого времени. Я немного смутилась, но, не желая показаться неучтивой, вложила свою ладонь в его локоть, и мы направились к дверям.

Едва мы вошли в просторный вестибюль, отделанный тёплым деревом и бархатом, нас сразу заметили. Со стороны одного из диванов, где, по всей видимости, находился второй именинник, поднялась волна оживления.

— Наконец-то ты добрался, — с лёгкой укоризной, но с очевидной радостью в голосе, произнёс мужчина, точная копия того, с кем я только что заходила под руку.

Несмотря на внешнюю схожесть, братья были полной противоположностью друг другу. В отличие от неформальной небрежности и раскрепощённости первого, второй выглядел строго, собрано, элегантно — в нём чувствовалась отточенность во всём. Волосы аккуратно подстрижены чуть короче, чем у первого, с безупречно выровненной линией висков. Белоснежная сорочка сидела идеально, подчёркивая спортивное телосложение, а запонки цвета холодного серебра едва уловимо отражали свет от люстры, добавляя в образ сдержанный лоск. Бордовый галстук был затянут с безупречной педантичностью — деталь, сразу выдававшая в нём человека, не терпящего неряшливости даже в мелочах.

Пиджак, небрежно откинутый на спинку дивана, нисколько не нарушал строгость внешнего вида — скорее, дополнял её лёгкой не формальностью, допустимой лишь на собственном празднике. Брюки с идеально отутюженными стрелками завершали образ. И всё бы ничего, но взгляд сам собой зацепился за обручальное кольцо на безымянном пальце его правой руки. Мгновенно в голове вспыхнуло: он женат.

Мой гениальный аналитический ум сложил, вычел и пришёл к выводу: это и есть партнёр Врама, отец парня, играющего в той самой группе, которая будет выступать в кафе.

— Прости нас за задержку. И с днём рождения, — тепло обнял Врам второго близнеца, слегка похлопав его по спине.

— Здравствуй, — ответил тот, взглянув через его плечо на меня.

Я сделала шаг вперёд, мягко улыбаясь:

— Здравствуйте. И с днём рождения вас, — произнесла я с вежливой улыбкой, чувствуя лёгкую волну внутреннего смущения под его внимательным взглядом.

— Ты ведь Ника? — спросил он, скорее утвердительно, чем с интересом, словно давно хотел увидеть меня лично. — Наслышан о тебе.

— Надеюсь, вы слышали только хорошее, — произнесла я, отдав дань классике, стараясь сохранить лёгкость в голосе.

Он усмехнулся, сдержанно, но тепло:

— Прелестная, добрая и заботливая дочь. Внимательный, трудолюбивый и способный работник, — начал он перечислять с такой уверенностью, будто каждое слово было давно подтверждено фактами. — Не думаю, что есть и плохое.

Всё, что он говорил, звучало как дань вежливости — уважительно-доброжелательно и без излишней строгости. А по-настоящему искренним в этой сцене знакомства, без налёта наигранной галантности, был его взгляд — от него веяло теплом и надёжностью.

— Знакомьтесь, — Врам мягко подтолкнул меня за локоть ближе к ним. — Моя дочь, Ника.

— Дочь? — с удивлением приподнял брови близнец с серьгой, смерив меня взглядом и усмехнувшись. — А я-то думал, ты наконец девушку себе нашёл, — хмыкнул он, бросив на Врама многозначительный взгляд.

— Ника, знакомься, — Врам закатил глаза, но на губах всё ещё играла лёгкая улыбка. — Майк, мой партнёр, — представил он мужчину в костюме, затем обернулся. — А это его жена, Ида, — кивнул он в сторону женщины, с которой поздоровался ранее.

Ида была словно вырезана из фарфора. Хрупкая, невысокая, с утончёнными чертами лица и завораживающей спокойной улыбкой.

В Англии большинство девушек выше ста семидесяти сантиметров, и я никак не могла привыкнуть, что в этой стране метр с кепкой — это обычное дело у женщин, и часто встречается у мужчин.

Но Ида воспринималась не как «маленькая», а как нежная фея, парящая над всеми вокруг. Всё в ней было изысканным — от аккуратного маникюра до прозрачных серёжек, играющих в её волосах, собранных в небрежно элегантную укладку. В светлом платье цвета слоновой кости с глубоким декольте и разрезом до середины бедра она выглядела поразительно молодо.

— А это его младшая дочь, Арпи[1], — добавил Врам, кивнув в сторону юной девушки, сидящей рядом с матерью.

На ней было платье с асимметричным подолом укороченным спереди, ткань которого при каждом движении переливалась разными оттенками нежно-бирюзового. Она сидела с безупречной осанкой — словно даже в повседневной жизни позировала невидимой камере. Я узнала её сразу. Арпи не раз мелькала на афишах модных брендов, и теперь, увидев её вживую, я поняла, почему её так часто приглашают. От отца ей достался высокий рост и внутренняя уверенность, читающаяся в каждом движении, в каждом повороте головы и выразительном взгляде. А от матери — изысканная нежность черт, чистота линий лица и прозрачная, почти фарфоровая кожа.

Она представлялась мне слиянием двух стихий: воздуха — холодного, отрезвляющего, и света — пробуждающего всё вокруг с первыми утренними лучами. А её имя окончательно подтверждало мои представления о ней.

— А вот это похотливый старик Майкл, — нарочито громко прошептал мне Врам, наклонившись к уху с лукавой улыбкой. Он не пытался сохранить конфиденциальность сказнного — скорее, нарочно поддразнивал Майкла.

— Эй! — с деланным возмущением отозвался Майкл, стянув с себя кожаную куртку и бросив её на спинку ближайшего кресла. На свет показались его руки, испещрённые татуировками. Там были тонкие линии и массивные рисунки. Будто, на каждой отдельной мышце была выбита своя особая история. — Не надо портить первое впечатление, — усмехнулся он и, словно выжидая, перевёл взгляд куда-то за нашу спину. — А вот и мой любимый племяш, — добавил он, с той же искоркой в голосе, кивая в сторону приближающегося юноши.

Высокий юноша подошёл к нам с той непринуждённой грацией, которую нельзя было спутать ни с робостью, ни с попыткой произвести впечатление — он просто знал себе цену. Его костюм повторял стиль отцовского: строгий, выдержанный, но на этом сходство заканчивалось. Галстук висел беспечно развязанным, как небрежная деталь картины, которая делает её живой. Верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, открывая взгляд на крепкую шею и серебристую цепь, поблёскивающую при свете люстр. Рукава были закатаны до локтей, открывая жилистые рельефные предплечья. Даже сквозь костюм угадывалось спортивное телосложение и недюжая сила.

Густые каштановые волосы, были влажные, будто он только что вышел из душа. Они спадали на лоб, беспорядочными прядями слегка прикрывая глаза. Глаза... те самые, что у Майкла: чуть прищуренные, с хищной искрой — дерзкие, внимательные, затаившие весёлую насмешку и вечную иронию. Его взгляд скользнул по каждому из нас, мгновенно фиксируя, улавливая, считывая. И именно в этот момент мой взгляд задержался на его левом ухе — на серебряной серьге, выдававшей, что он в дядю, а не в отца.

В голове мелькнула мысль: этот парень точно в вкусе Корделии. При обсуждении книг и экранизаций я незаметно для себя провела анализ вкусов Корделии в отношении мужчин и вывела приблизительные параметры её идеального типажа. На мой взгляд парниша идеально подходил под её параметры. Его облик был собран из кусочков её литературных симпатий — немного роковой герой, немного наглый фаворит, и ни капли покорности. Всё в нём — от походки до этой лёгкой ухмылки — было беззастенчиво обворожительно. Настолько, что взгляд прилипал, будто нарочно, и с трудом отпускал. Он был соблазнительным сочетанием мальчишеской небрежности и мужской харизмы.

— Это мой сын, — Майк подозвал его к себе поближе. — Теодор.

— Просто Тео, — с ленивой уверенностью поправил парень, скользнув взглядом по всем собравшимся, прежде чем задержаться на мне.

— Очень приятно познакомиться, — произнесла я с мягкой улыбкой и протянула руку для обычного рукопожатия. — Ника.

Вместо рукопожатия парниша подхватил мою ладонь и, едва коснувшись губами её тыльной стороны, оставил на коже почти невесомый поцелуй — формальный, но с каким-то старомодным шармом из века дуэлей и шелковых перчаток. Я на секунду застыла, пытаясь понять, не приснилось ли мне это.

— Береги свою дочь от этого Казановы, — с усмешкой предупредил Майкл, обращаясь к Враму.

— Не стоит, — вмешалась Арпи, поднимаясь с места. В голосе её звучала лёгкая насмешка, а во взгляде — осведомлённость. — Как оказалось, наш Тео любит девушек постарше. Не думаю, что она в его вкусе.

— Сколько тебе лет? — перевёл на меня взгляд Тео, небрежно отпуская мою руку, но всё ещё пристально разглядывая.

— Восемнадцать, — ответила я, не теряя самообладания.

— Она вполне в моём вкусе, — лениво бросил он сестре.

— Ну конечно! Я и не сомневалась, — огрызнулась Арпи и недовольно задрала свой чудный носик.

Она явно привыкла к выкрутасам брата — галантному обхождению с противоположным полом, с лёгким пренебрежением, от чего, видимо, девушки теряли головы.

— Перестаньте, — спокойно, но с нажимом произнесла их мать, поднимаясь с места и одним жестом усмиряя своих отпрысков.

— Поверь, — повернулся ко мне Врам с полусерьёзным взглядом, — здесь единственный, кого стоит бояться, — это Майкл.

— Не буду скрывать, — подхватил тот, устраиваясь в кресле с бокалом в руке. — Я подумал, что ты нашёл себе новую пассию и хотел убедить тебя, чтобы уступил мне её. Я никогда не прочь приударить за красивой, харизматичной и обаятельной девушкой.

— Старикан, тебе сорок два сегодня стукнуло, — хмыкнул Врам. — Отцепись уже от девушек. Тебе пора к женщинам переходить.

Хихикнув на последней фразе Врама, я краем глаза заметила, как Тео, всё ещё не теряя своей расслабленной грации, одарил меня ехидной, почти заигрывающей улыбкой. Но моё внимание привлёк не он, а его отец, который подошёл к нему почти вплотную и, не желая нарушать общее веселье, наклонился к его уху. Тео не отреагировал никак — продолжал вежливо улыбаться всем, будто ничего не происходило. Подстёгнутая интересом я напрягла слух.

— С каких пор в нашей семье слово «опрятно» означает «развязанный галстук и влажные волосы»? — прошептал Майк с раздражением в голосе. — От тебя требовалось лишь один вечер провести в галстуке и с лёгким лаком на голове. Разве было трудно исполнить мою просьбу?

Тео, по-прежнему не меняя выражения лица, не спеша повернулся к нему боком, и в этот момент я заметила на его шее, чуть выше воротника, тень татуировки — изогнутые линии, которые исчезали под тканью рубашки.

— Скажи спасибо, что я вообще остался в туфлях и сейчас не стою в кедах, — прошипел он в ответ. — И что на пальцах ни одного кольца.

Голоса их были спокойны, почти ласковы — как у актёров, отыгрывающих бытовую сцену в театре. Но именно поэтому в этом шёпоте ощущалось куда больше напряжения, чем в любой ссоре с криками.

***

— И сколько же было парнише лет? — поинтересовался Ций, устроившись поудобнее, будто собирался выслушать целую исповедь.

— Вы с ним ровесники, — спокойно ответила я.

— А почему тогда не он, а Арман? — задал, на мой взгляд, довольно глупый вопрос Сайн, нахмурившись так, будто пытался найти в этом логическую несостыковку.

— Ну, для начала, Армана я встретила куда раньше. — напомнила я. — И потом, — на мгновение я задумалась, — Тео слишком сильно напоминал мне Сэма. Взгляд, походка, манера держаться... Тень прошлого вернулась, чтобы снова сбить меня с толку. А ещё... я его, мягко говоря, не особо интересовала.

— Почему это? — вскинул бровь Сайн, то ли удивлённый, то ли возмущённый.

***

Вечер начался с неторопливого знакомства с остальной частью группы. Под мягкое освещение и фоновую музыку они по одному подходили, пожимали руки, перебрасывались фразами. В них не было ни напряжения, ни показной любезности — просто лёгкая, тёплая неформальность.

Оказалось, что Теодор больше не является частью основного состава. Он покинул группу уже довольно давно, хотя формально и числится участником. Сейчас он играет с ними лишь время от времени — по случаю, по настроению, или если его специально зовут на репетиции.

Позже, когда атмосфера застолья достигла своей кульминации, все были навеселе и вокруг стоял гул всеобщего веселья — Майк, с бокалом в руке, подошёл ко мне и напомнил, что завтра мне перед уходом вручат VIP-карту, о которой его просил Врам.

— Потанцуем? — с легкой небрежностью подошёл ко мне Тео, когда зал наполнился звуками вальса.

— Конечно, — ответила я и вложила ладонь в его протянутую руку.

Он повёл меня к центру танцпола, где уже кружились пары, уступая друг другу пространство.

Когда наши шаги слились в едином ритме танца, я подняла взгляд и посмотрела прямо ему в глаза:

— И сколько же твой отец капал тебе на мозги, что мне нужно понравиться?

— Прожужжал мне с утра все уши, — не стал отрицать он. — Отец считает, что это очень важно. Даже убеждал немного поухаживать за тобой.

— Я так понимаю, такая перспектива тебя совершенно не интересует? — усмехнулась я, легко вращаясь под его рукой.

— Может, ты и приёмная, но схватываешь всё с поразительной скоростью — можно сказать, на лету, — ответил он, давая понять, что знает обо мне больше, чем я о нём. — Кстати, танцуешь ты весьма недурно.

— Танцевать меня папа учил, — пожала плечами я. — Ну и вообще я сообразительная.

— Сообразительности тоже папа научил?

— Именно, — подтвердила я. — И кто же она?

— В смысле? — нахмурился Тео, не поняв.

— Дама сердца, — уточнила я, внимательно следя за выражением его лица. — Кто она?

— Да тебе детективом работать. — Он усмехнулся, но во взгляде появилось что-то усталое, почти смирившееся: — Моя лучшая подруга, — ответил Тео на мой вопрос. — И у меня правило: не встречаться с друзьями семьи...

— Чтобы легче было бросать?

— Именно.

— Она сейчас здесь? — поинтересовалась я.

— Нет, — коротко ответил он, погрустнев и сжав губы. — Она не приняла приглашение. — Он пожал плечами, отмахиваясь от собственных слов, а его взгляд — стеклянный и непроницаемый — устремился не на меня, не в зал, а куда-то внутрь, вглубь себя. Я, сама того не желая, коснулась чего-то, к чему лучше было не прикасаться. — Она никогда не принимает их.

***

— Бедный парнишка застрял в самой беспощадной ловушке из всех возможных. Классическая, безжалостная френдзона, — посочувствовал ему Ций.

***

— Это что, новый том? — с интересом спросила я, когда Корделия наконец появилась, отсалютовав мне и плюхнувшись на стул рядом.

Она, как всегда, опоздала на свои привычные тридцать минут. Эти опоздания были почти ритуальными — если бы она пришла вовремя, все бы насторожились, заподозрив неладное, вплоть до предвестия конца света.

Я же, по устоявшейся традиции, пришла раньше времени и давно уже устроилась на втором этаже «Зангака» — в самом уютном уголке между полками, за длинным белым столом. В зале звучала фоновая музыка, приглушая и без того тихий шёпот немногочисленных посетителей заведения. Мой взгляд был устремлён в окно напротив, откуда открывался вид на кинотеатр «Москва».

Здание со строгими, элегантными чертами советского модернизма несло на себе печать времени, когда кино оставалось священным ритуалом, а не просто развлечением. Архитектура кинотеатра с его высокими окнами и выверенными геометрическими формами звучит, как тонкий аккорд прошлого века, храня в себе атмосферу классических кинопоказов и торжественных премьер.

Это величественное здание раскинулось на площади, названной в честь французского шансонье армянского происхождения Шарля Азнавура. В центре площади красовался фонтан с каменными скульптурами изображающими знаки зодиака. Вода, струящаяся из его множества источников, словно представляет собой поток времени, который неумолимо движется, но всегда возвращается.

От мыслей о вечном и бренном меня оторвала Корделия — уже отдышавшаяся и с деловым видом устроившаяся за столом. Она раскрыла очередной том учебника и пристально посмотрела на меня. Ещё недавно в её отношении сквозила лёгкая жалость: она щадила меня, не перегружая заданиями. Но, убедившись, что я действительно схватываю всё на лету, Корделия сменила тактику. Теперь на каждую тему отводилась ровно неделя — ни днем больше. Обучение шло с точностью швейцарских часов. Временами у неё возникало справедливое сомнение в столь стремительном усвоении материала, и тогда она устраивала что-то вроде экзамена, проверяя прочность заложенных основ. Убедившись, что фундамент не трещит, мы шли дальше.

В последние разы её подход к моему обучению начал напоминать военную муштру. На сегодня она задала чрезмерно много — пятьдесят одно упражнение. Каждый раз со строгостью в голосе она повторяла: всё должно быть выполнено в тетради — для отработки идеального почерка и закрепления материала. И каждый раз я приносила полностью сделанное домашнее задание. Тогда она, довольная, но с лёгким подозрением в глазах, увеличивала объём на следующий раз. Корделия вошла во вкус — казалось, она уже воспринимала всё это как научный эксперимент. Вот и в этот раз она произнесла очередную фразу с азартом игрока, сделавшего ставку, и с хитринкой в глазах:

— Надеюсь, ты сделала домашку. Иначе сегодня состоится казнь... и прольётся кровь, — с ленивой усмешкой пробормотала Кора, перекидывая сумку на спинку стула.

Вместо ответа я молча выложила перед ней аккуратно исписанную от корки до корки тетрадь. Корделия кивнула, в её взгляде промелькнуло лёгкое одобрение. Она старалась сохранять образ строгого преподавателя, чья похвала — редкий трофей.

— Вот и прелестно, — перешла она на русский, щёлкнув страницами новой книги в светло-зелёной обложке.

В последние недели она всё чаще переходила на русский, приучая мой слух к ритму языка, его акцентам и интонациям. Новые темы, разумеется, сопровождались армянскими пояснениями — для надёжности.

— Сегодня у нас новая тема, — сообщила она, указав карандашом на двадцать четвёртую страницу. — Причастие. Обозначает признак предмета, создаваемый действием самого предмета или действием над этим предметом. Отвечают на вопросы: какой? какая? какое? какие?

— Ага... — свела я брови, делая вид, что хоть что-то поняла. — Можешь перевести на человеческий?

— Например, — хихикнула она, указывая на упражнение. — Любящий человек. «Любящий» — это причастие, потому что из глагола «любить» получилась самостоятельная часть речи, которая отвечает на вопрос «какой?».

— Благодарю за человеческий, — произнесла я на русском, не скрывая ироничной благодарности.

Мой взгляд случайно скользнул по длинному столу, за которым мы сидели, и застыл на фигуре в конце ряда. Высокий парень, развалившийся на стуле с книгой перед собой, но совершенно точно не читающий её, прожигал взглядом спину Коры. Его пристальный взгляд казался почти осязаемым, будто сгусток напряжённого воздуха, повисший между нами.

Я пыталась понять, кто он. В его облике было что-то знакомое. И вдруг мозаика сложилась — это был тот самый нервный парень с кудрявыми волосами, с которым Кора ожесточённо спорила у дверей кафе в день нашего знакомства. Тогда он стоял ко мне спиной, и я не смогла рассмотреть его лица, но силуэт был точно его. В прошлый раз он запомнился порывистыми жестами и срывающимся голосом. Сейчас же он выглядел иначе: тише, собраннее, застывший в ожидании подходящего момента.

Он выглядел как незавершённый портрет. В облике ещё звучал отголосок детства, но уже начинали вырисовываться черты мужчины. Лицо — свежее, тронутое утренним ветром, ещё не знавшее ни бессонных ночей, ни тяжести решений.

Вьющиеся волосы цвета ночного неба мягко ложились на высокий лоб. А густые, выразительные брови охраняли взгляд — сосредоточенный, внимательный, почти изучающий. В тёмных глазах теплилось что-то, что казалось старше его самого — наблюдательность, смешанная с упрямством. Прямой, крупный нос, чёткие линии губ и лёгкий налёт щетины придавали лицу тот хрупкий баланс между юностью и взрослением, что длится всего несколько лет и никогда не возвращается.

Одет он был скромно, но со вкусом: тёмно-синяя рубашка-поло плотно облегала плечи, подчёркивая спортивное телосложение. На запястье — массивные чёрные часы, тяжеловатые для его возраста, но на удивление уместные: напротив, они подчёркивали ту взрослую серьёзность, что ложилась на его лицо, стоило лишь взгляду остановиться на Корделии.

— Алло, — щёлкнула пальцами перед моими глазами Корделия, возвращая меня в реальность. Её брови сердито изогнулись, голос прозвучал с лёгким раздражением: — Ты вообще меня слушаешь?

Я виновато распрямилась, и в этот момент её телефон завибрировал. Она взяла телефон, бросила взгляд на экран — и раздражение, вызванное моей не сосредоточенностью на уроке, мгновенно сменилось на раздражения куда более яростной формы. Не сказав ни слова, она одним движением отклонила вызов и с глухим стуком бросила гаджет на стол. В её глазах промелькнули усталость, словно этот звонок — не первый и точно не желанный.

Когда Кора вновь обратила внимание на меня, кудрявый парень медленно поднялся с места. Он держал в руке телефон и, не отводя взгляда от Коры, направился прямо в нашу сторону. Его шаги были уверенными, но хрипловатый голос выдал напряжённость:

— Привет.

Кора вздрогнула, будто кто-то холодной рукой коснулся её плеча. На пару секунд она задержала взгляд на окне. Она рассматривала знакомый городской пейзаж как картину в музее — стараясь найти в нём что-то обнадёживающее. Возможно, надеялась, что всё происходящее — лишь игра воображения, и видение вот-вот рассеется. Затем она медленно повернула голову ко мне и посмотрела прощальным взглядом солдата, собирающегося на войну. И только после этого развернулась к нему.

— Ты не берёшь трубку, — продолжил он, остановившись рядом.

— И? — её голос был стальным, ровным, без эмоций.

— Я звоню тебе уже несколько дней, а ты не берёшь трубку, — повторил он чуть громче, не скрывая раздражения. — Я думал, ты хотя бы занята. Но нет! Тебе просто плевать, да?

— Я. Не. Хочу. С тобой. Говорить, — произнесла она, чеканя каждое слово, как выстрел. Губы сжались в тонкую линию, в глазах застыл лёд. — Не моя вина, что ты не в состоянии это понять.

Парень замялся. Его плечи поникли, уверенность исчезла, дыхание стало прерывистым:

— Я думал... мы уже помирились.

— Значит, передумай, — холодно бросила Кора, повернулась обратно, взяла в руки карандаш и уставилась в учебник, резко и бесцеремонно прервав разговор.

— О боже, — взорвался он, его голос пронзил библиотечную тишину, как камень стекло. Одно мгновение — и все взгляды обратились к нам. Шёпоты и шорохи стихли, воздух наполнился запахом любопытства и предвкушением кульминации разворачивающейся драмы. — Ты... — он резко выдохнул, стараясь удержать себя в рамках приличия, но гнев всё же прорвался наружу. Он сделал глубокий вдох и на одном дыхании выпалил хриплым, но отчётливо слышным голосом: — Ты — жестокая, высокомерная, холодная, наглая, лицемерная, манипулятивная, подлая, циничная, эгоистичная, самовлюблённая, меркантильная, мстительная сука с явными признаками нарциссизма.

Кора медленно подняла на него взгляд. Спокойный. Холодный. На этот раз она смотрела не сквозь него, а прямо в глаза — пронзительно, остро, точно лезвием, рассекая до самой сути.

— Всё сказал? — голос её был ровным, почти ласковым, но в этой ласке было что-то жуткое — как в тишине перед бурей. — Ты отлично подготовился к экзамену по армянскому, — её тонкий сарказм скользнул, как ледяной нож. — Словарный запас у тебя явно расширился. Молодец. — Она медленно поднялась, стоя теперь перед ним во весь рост, и с грацией хищницы вскинула подбородок: — Может, ты и прав, и я правда такая. Но, понимаешь ли, сказанное тобой меня нисколько не задевает. И твоя высокопарная тирада, не отменяет того, — она, не отрывая взгляд от его глаз, шагнула ближе и ткнула его пальцем в грудь, — что ты — недоделанная отцом и недоношенная матерью жертва аборта. — Воздух в книжном сгустился. Кажется, само пространство затаило дыхание. Ни один человек не шелохнулся, понимая, что стал случайным свидетелям чужой драмы. — Раз уж ты и так оскверняешь эту планету своим незапланированным присутствием, — её голос не повысился ни на йоту, и от этого он звучал ещё страшнее, — то хотя бы прояви уважение. Дай людям посидеть в чёртовой тишине, почитать, поучиться. Это место предназначено для получения знаний, а не для того, чтобы ты изощрялся в красноречии и комплименты мне отвешивал. — Её взгляд опять стал леденящим. — И если тебе правда нужно здесь остаться, советую выйти, вернуться в сознание и войти обратно.

Парень потерял опору под ногами — закрыл глаза, сжал челюсть и начал глубоко и шумно дышать, пытался унять бурю внутри. Его пальцы дрогнули, затем резко сомкнулись на запястье Коры — грубо и отчаянно. Впрочем, на её лице даже мускул не вздрогнул.

Он резко откинул её ладонь от своей груди, словно сбрасывая с себя её слова, как яд с кожи. Без единого слова схватил рюкзак, с неестественной поспешностью затолкал туда все свои вещи и, не оборачиваясь, прошёл мимо полок, оставляя за собой напряжённую тишину и цепкие взгляды.

Кора же... Кора просто вновь заняла своё место, будто ничего не произошло. Сложив ноги, вытянулась к столу, пододвинула к себе учебник и, не моргнув глазом, взяла в руку карандаш. Абсолютно безмятежно, будто вся сцена с обвинениями, проклятиями и взглядами была не более чем шумом за окном. Только чуть сжавшаяся линия губ выдавала: её чертовски эффективное спокойствие давалось ей с большим трудом. Она научилась контролировать эмоции и скрывать боль в таком юнном возрасте. Это было поразительно.

— Ты так просто позволишь ему уйти? — опешила я, то и дело переводя взгляд от проёма, за которым скрылся парень, к Корделии, пугающей своим спокойствием.

— А что ты предлагаешь? — безмятежно усмехнулась она, глядя прямо мне в глаза. — Погнаться за ним и лишить некоторых нитей ДНК только потому, что я считаю, что такое не должно больше никогда рождаться?

— Да! — кивнула я с жаром. — Хотя бы! И то это гуманно.

— Очнись, Ника, — покачала она головой, будто уговаривая наивного ребёнка, но с той же ледяной усмешкой, не покидающей её лица. — Жизнь уже наказала его. Убив — я только облегчу его страдания. Он не хочет обвинять себя за то, что я с ним больше не общаюсь. Если ему удобно обвинять меня, то меня это никак не касается.

— Это... бред, — выдохнула я, глядя, как снаружи в воздухе кружится одинокий оранжевый лист, прежде чем коснуться земли.

— Бред? — приподняла она бровь, и в её голосе снова появилась ироничная искра. — Ты ведь учишь русский. В слове «картавость» есть буква «р». «Феминитив» — слово мужского рода. «Трудновыговариваемое» — трудновыговариваемое. «Двадцатичетырёхбуквенное» — двадцатичетырёхбуквенное. Леденцы и сосульки вообще каким-то образом наоборот назвали. А «гиппопотомонстросескиппедалофобия» — это боязнь длинных слов.

Кора очень искусно перевела тему обратно к занятию, и я не могла не указать на это.

Я прикусила губу, с трудом подавляя улыбку.

— Молодец, — фыркнула я. — Профессионально соскочила с темы.

— Я не соскакиваю. Просто пытаюсь объяснить, — она выдержала паузу и, улыбнувшись, произнесла: — В этой жизни единственное, что имеет смысл, — это бред.

***

— У вас семейное — виртуозно ставить на место, принижать и хамить людям? — с показным интересом спросил Сайн, прищурившись.

— Скорее всего, — не раздумывая, усмехнулась я. — Только, видишь ли, Корделия — это совершенно другой уровень. Где я училась, там она преподавала.

***

— Я не понимаю, почему ты ни с кем не встречаешься? — с вызовом бросила я, сцепив пальцы на столе и глядя на Корделию.

В кафе царила лениво-вязкая тишина: гул улицы почти не проникал сквозь стекло, и воздух, пахнущий кофе и ванилью, был неподвижен. Посетителей почти не осталось, и мы с Кареном уже добрых полчаса стояли в праздной болтовне, перебрасываясь пустяками. К нам вскоре присоединился Давид, без лишних слов усевшись рядом с Корой.

А потом я ощутила на плече тёплую тяжесть подбородка Армана — он подошёл вплотную сзади, обвил талию и притянул к себе с едва заметной улыбкой, словно хотел напомнить, что он здесь.

Сама же Корделия здесь уже час. Она должна была встретиться с кем-то из друзей. Но пока — наслаждалась нашей компанией, неторопливо потягивая чай и время от времени вставляя язвительные ремарки в разговор.

— Потому что сложно найти парня, когда ты сама — мечта любой девушки, — без тени смущения произнесла Кора, усевшись поудобнее, будто это был неопровержимый факт. — Своего рода джентльвумен.

— Джентльвумен, — повторил Арман с легкой ироничной усмешкой, отчего мы все разом прыснули от смеха.

— Да, — наигранно серьёзно подтвердила Кора, сдерживая улыбку. — В Нике, кстати, тоже иногда такое проскакивает, — подметила она, окинув меня внимательным взглядом. — Но тебе повезло, — добавила, кивая Арману. — Он адекватный, не дармоед, умный, добрый, заботливый...

— Можешь не вываливать всё своё красноречие на мою рекламную кампанию, — оживился Арман, отодвинув подбородок с моего плеча, но не отпуская меня. — Она уже приобрела товар, — подмигнул он.

— У меня ощущение, что ты неосознанно всё время показываешь мужчинам, что в тебе больше мужского, чем в них, — остановила я Кору, прежде чем она успела огрызнуться.

— Осознанно, — произнесла она как бы невзначай, мимоходом, но с предельной ясностью.

— Что? — переспросила я, не скрывая удивления.

— Это не ощущение, — спокойно пояснила она, чуть приподняв подбородок. — Я действительно это показываю. И делаю это совершенно осознанно, — проговорила Кора с ледяной уверенностью, от которой холодок пробегал по пяткам. Она умела создавать ощущение, будто идёшь босиком по утреннему инею. — Ну реально, — отмахнулась она, будто говорила об очередной глупости. — Вы можете представить меня замужем?

— Нет, — хором ответили мы с Арманом.

— Конечно... — протянул Карен, чем заслужил наши косые взгляды. — Нет.

— А вот я могу, — отозвался Давид с загадочной интонацией. — Только у меня сразу всплывает в голове итог твоего брака.

— И какой же? — прищурилась Кора, предвкушая забавный поворот.

— Муж в реанимации, ты — в бегах.

— А почему не в тюрьме? — удивлённо спросил Арман, сохраняя серьёзность на лице.

— Кора? В тюрьме? — показательно посмеялся Давид. — Очень смешно. Слишком немощно для неё. Её найдут только если она сама этого пожелает, — уверял он нас. — И то, в конечном итоге, Кору не найдут. Корделия сама их найдёт.

— И то верно, — поддержал Карен с таким видом, будто подписывался под каждым словом.

— Хотя, если уж фантазировать, думаю, и реанимация слишком мягкий вариант, — задумчиво протянула я, щёлкнув пальцами.

— Соглашусь, — оживлённо подхватила Кора. — Если потрудиться и представить меня в браке, то, скорее всего, ситуация будет такова: мой муженёк ляпнет что-то, не подумав, я со всей любовью тресну его сковородкой по башке. Далее он — аккуратно был бы свёрнут в ковёр — лежал бы и дышал бы бензином...

— Вряд ли бы он ещё дышал, — вставил Карен, даже не улыбнувшись.

— Вот именно! — хлопнула в ладоши Кора. — А я бы не оставила такую крупную улику, как труп. О реанимации и речи не идёт.

— Даже морг звучит как-то... неубедительно, — сказал Арман, покачав головой.

— Ты прав, — кивнул Давид с видом маэстро. — Думаю, ситуация больше располагает к антуражу и эстетике ночного леса, — он закрыл глаза, плавно водя рукой. — Тишина, лес, туман. Бензин, ковёр, лопата. Огонь, дым, прах.

Минуты текли, растворяясь в ритме рабочего вечера, а стрелки часов подскакивали всё ближе к пику людского скопления. Середина декабря вступила в свои права: улицы пестрели гирляндами, воздух напитался пряностями и предвкушением праздника, а кафе само дышало ожиданием. Поток посетителей становился плотнее с каждой минутой, и я всё ещё не могла перестать удивляться тому, как незаметно и изящно осенний уютный антураж уступил место рождественской сказке.

Как по щелчку, бархатная осень с её оранжево-золотыми акцентами перетекла в зиму: мягкий свет стал чуть холоднее, на полках появились шишки, свечи и еловые ветви, а вместо латте клиенты один за другим заказывали какао с маршмеллоу или пряный глинтвейн. Всё казалось немного волшебным — как будто в это место уже пришёл праздник, только немного раньше календарной даты.

Лучший доносчик в мире кофе и пряностей — Карен — в дуэте с предателем Арманом заложили меня Корделии с потрохами. Стоило мне отвернуться всего на пару минут, как они уже вовсю расписывали, как я добавила в меню новый согревающий напиток собственного изобретения — «Ginger Amaretto Glintwine».

Услышав об этом, Кора мечтательно приподняла брови и повела носиком по воздуху, будто уловила аромат чего-то необыкновенно восхитительного. Естественно, после такой подставы она настояла на немедленной дегустации. Всё это было сказано таким тоном, будто речь шла не о глинтвейне, а об эликсире жизни для умирающего. От этого тона не спасают ни усталость, ни логика, ни аргументы.

Я только кивнула. Отказывать Коре — всё равно что предлагать ей умерить сарказм: абсолютно бесполезно.

Ожидание глинтвейна сопровождалось ожиданием опаздывающего лучшего друга. Она то цокала языком, то надувала щёки, то бурчала под нос, выражая недовольство по этому поводу. Наблюдая за тем как я колдую над напитком, она мне поведала, что дружат они два года, но за это короткое время стали ближе, чем многие за десятилетия. В её голосе сквозила та особая смесь раздражения и скрытого тепла, присущая лишь тем, кто действительно дорожит человеком, которого ругает.

По её рассказам парень был хорош собой и умен.

Меня изначально поразил тот факт, что в свои шестнадцать он уже в совершенстве владел девятью языками и учил десятый.

И на этом его таланты далеко не заканчивались.

Судя по её рассказам, он был вундеркиндом — тем, кто вроде бы с другой планеты, но каким-то чудом сидит с тобой в одной комнате. Каждый новый штрих, который она добавляла к его портрету, казался всё более невероятным. Но при этом в её глазах не было ослеплённого обожания — скорее, искреннее восхищение, тонко замешанное на уважении и дружеской привязанности.

— Я тоже не меньший полиглот, — с вызывающим видом заявила Кора после того, как я её обвинила в зависти к способностям друга.

— Ты же свободно говоришь только на двух языках, — прищурилась я, не отрываясь от своего занятия. — Армянский и русский. Или я чего-то о тебя не знаю?

— Языки буллинга, токсичности, жестокости, мести и манипуляции — уровень C2, — с невозмутимым видом начала загибать пальцы она. — Холод, наглость, подлость и ирония — C1. Высокомерие, лицемерие, цинизм и корысть — B2...

— Про сарказм не забудь, — на полном серьёзе вмешалась я, добавляя последние ингредиенты в коктейль.

— Как я могу забыть? — её губы расползлись в коварной ухмылке. — Мой сарказм не оценивается экзаменационной уровневой шкалой. Я ведь носитель. Мне в пору создать школу сарказма и самой раздавать сертификаты, — рассмеялась она.

— Готово, — сказала я, ставя перед ней дымящийся бокал, автоматически улыбнувшись. — Я дала попробовать Арману — он был в восторге. Как и Карен со всем персоналом. И даже мой отец похвалил. Так что наслаждайся.

— А что в нём? — Кора поднесла напиток к носу, вдыхая аромат, и с любопытством заглянула в бокал.

— Белое вино, амаретто, мёд, апельсин, яблоко, гвоздика, корица, анис, мускат и имбирь, — перечислила я автоматически, так как моё внимание занимал знакомый силуэт, появившийся в дверях.

— Я так понимаю, ты намешала сюда всё, что сама же любишь? — усмехнулась она, слегка покачивая бокал, чтобы лучше уловить оттенки аромата.

— Можно и так сказать, — пробормотала я рассеянно, взглядом следя за приближающимся к барной стойке парнем.

Когда он подошёл ближе, я наконец узнала его — Тео. Он был неузнаваем: тёмная вязаная шапка скрывала каштановые пряди, длинное пальто подчёркивало фигуру, а стиль в целом оказался подозрительно близок к тому, что я видела на Майкле. Те самые кольца, о которых он как-то упоминал, теперь блестели на пальцах — их было немало, и каждое, видимо, имело особую историю. Они отражали свет ламп, поблёскивая и вызывающе заявляя о себе.

Но всё равно — за этой оболочкой я безошибочно прочла знакомую дерзость во взгляде и ту самую полуулыбку, которую он, похоже, никогда не снимал.

— Привет... — начала я чуть громче, чем стоило бы, и сразу заметила, как Тео дёрнулся. Он резко поднял на меня глаза, в панике указывая на Корделию со спины и показывая крест руками, как арбитр, прерывающий матч. Teo молил не выдавать нашего знакомства. — ...ствую вас, — прокашлявшись, продолжила я с наигранной уверенностью, ловко выкрутившись из ситуации. — Приветствую вас в нашем заведении. Чем могу быть полезна?

Он выдохнул с облегчением и направился к Коре. Оперевшись локтем о барную стойку, посмотрел на неё так, будто весь день только и ждал этой встречи.

— Привет, волчонок Дели, — с какой-то почти детской нежностью вымолвил он, прикусив губу, пытаясь сдержать сияющую улыбку. — Скучала без меня?

— Умирала от тоски, — горестно вздохнула она, поднеся ладонь к груди. Но, как только их взгляды встретились, в лице Коры произошла перемена: она посерьёзнела, а голос её стал угрожающе спокойным. — Теодорий, Теодоро, Теодорос, Теофилий, Теофилос, Теофиль... Ещё раз опоздаешь — и моя семья к ужину получит шашлык из Теодора Тер-Минасяна. Сядь на место, дурак, — указала она на соседний стул, и, повиновавшись, он протянул ей кулак.

Это был жест приветствия, в котором чувствовалась ритуальность: они обменялись лёгким касанием кулаков, ладоней. В конце прикоснулись плечами и в финале синхронно отсалютовали друг другу. Их близость была очевидна. В их отношениях чувствовались лёгкость, непринуждённость, устойчивость, преданность и тепло, щедро приправленные ироничными дружескими подколами.

Тео, сидящий сейчас у барной стойки, стал для меня настоящим открытием. Казалось, его на время выпустили из террариума, где без яда — дерзости, насмешек, ехидства — было не выжить. А теперь он мог быть спокойным, мягким, даже трогательным. Ни следа от прежней отстраненной полуулыбки, той, что была его неотъемлемой маской на вечеринке. Ни намёка на ту самоуверенность, с которой он расшнуровывал галстук перед танцем.

Даже взгляд — обычно заигрывающий и бесцеремонный, как у его дяди, — неожиданно стал нежным, заботливым и трепетным, как у его отца, когда тот смотрел на свою жену. То же молчаливое восхищение, то же беззвучное признание в каждой черте лица.

И вдруг я поняла. Кора, с её вечной независимостью и привычкой держать всё под контролем, совсем не в курсе, кому принадлежит кафе. А сама Корделия — это и есть та самая лучшая подруга, которая не принимает приглашений. Та, о которой Тео говорил с почти горькой улыбкой. Та, ради которой его взгляд, обычно такой небрежный, становился полным искреннего трепета.

***

— Я требую этот коктейль! — театрально воскликнул Ций, едва не свалившись с дивана.

Он начал убеждать меня приготовить глинтвейн с таким рвением, будто это было делом жизни и смерти.

— Сомневаюсь, что в этом доме найдётся всё необходимое, — сопротивлялась я, уже предчувствуя, как это закончится, но цепляясь за последние крохи упрямства.

— Ты шутишь? — наконец сел он, сменив горизонтальное положение на вертикальное. — В доме Браунов, где живут мистер Браун и его сын, не может не быть белого вина или амаретто. В придачу с ними живёт Белла, которая маниакально любит мёд. Ещё она кичится домашним запасом трав и специй — вот тебе гвоздика, корица, анис и имбирь. А мускат, яблоки и апельсин они купили сегодня для закуски, — парировал Сайн. — Там ещё лайм с мандаринками и киви имеются. Ты с таким добром можешь приготовить несколько разновидностей коктейлей.

— А если чего-то всё-таки не найдётся? — пробормотала я, обречённо поднявшись с места.

— Сымпровизируешь, — потянул меня за руку Ций, ведя к выходу с балкона. — Только есть нюанс, — задумчиво добавил он уже на лестнице, услышав оживлённым голоса из гостиной. — Тебе придётся приготовить коктейли для всех.

— В смысле? — остановилась я, нахмурившись, — я не планировала в ближайшее время возвращаться к профессии бармена.

— Я не знаю, что где лежит на кухне Браунов, — объяснил он. — А если мы спросим у Беллы, то придётся сказать зачем нам всё это. Узнает Белла, узнают все. Отвертеться не удастся, придётся готовить всем. Иначе начнётся митинг в честь твоего коктейля.

— Блеск, — прорычала я, чувствуя, как моя внутренняя барменская сущность недовольно захлопывает дверь и пишет заявление об уходе. — Именно так я и собиралась провести сегодняшнюю ночь.

— Да ладно тебе, — широко улыбнулся Ций. — Я буду поддерживать атмосферу. Подкину тему для разговора, сделаю вид, что помогаю, может, даже почитаю стихи, — подмигнул он. — Кстати, я пока не понимаю, в какой момент всё пошло не так, что ты решила уехать? — завёл он отвлекающий разговор, и мы зашли в гостиную к ребятам.

Когда всё необходимое оказалось на столе, и мы с Цием устроились на кухне, я закатала рукава, вдохнула аромат пряностей и начала нарезать фрукты. Он устроился на табурете напротив, лениво покачивая ногой, и с вниманием, которого я от него не ожидала, смотрел, как я вливаю вино в кастрюлю.

Вскипев в кастрюле, белое вино наполнило пространство лёгкой пряной дымкой, в которой слышались и нотки амаретто, и намёк на приближающееся Рождество. Происходящее на кухне отделяло нас от остального мира — только мы, приглушённый свет, мерное постукивание ножа и тихий треск огня под кастрюлей.

— Ну? — напомнил о себе Ций, облокотившись на столешницу. — Ты обещала объяснить, когда всё пошло не так.

Я бросила в вино дольку имбиря и на мгновение задумалась, прежде чем заговорить.

***

— Вижу, ты веселишься?

— Смотри, чему научилась! — воскликнула я, едва заметив силуэт Врама вдалеке.

Я прищурила один глаз, сложила пальцы, сжимая тетиву, и, щёлкнув, натянула на лук воображаемую стрелу. В ту же секунду меж моих пальцев вспыхнула огненная стрела — яркая, пульсирующая, живая. Я отпустила её, и пламя, со свистом рассекло воздух, устремилось вперёд, вонзившись точно в центр нарисованной на дереве мишени. Огонь мгновенно начал пожирать сухую кору, но вторым щелчком я погасила его, не дав разгореться. От бушующего пламени осталась лишь тонкая обугленная отметина — чёрный след, как автограф.

— Неплохо, — одобрительно протянул Врам, наблюдая, как дым лениво поднимается вверх от едва заметного ожога.

Я лишь хмыкнула в ответ, едва заметно повела плечом и улыбнулась уголками губ.

Для Врама это была высшая степень одобрения — сдержанное, почти равнодушное «неплохо», за которым скрывалась гордость, не привыкшая к показной сентиментальности. Он не был склонен к щедрой похвале и восторгами не разбрасывался. Его «неплохо» стоило больше, чем чьи-либо аплодисменты.

Когда я впервые научилась согревать предметы и людей, не обращая их в пепел, вызывать пар, а не пламя, реакция была той же. Когда я тренировала на нём заход в мысли, он сказал только «хорошо». А когда сумела не только создать, но и подчинить себе форму огня, изменяя её по собственной воле, — он просто улыбнулся.

Я не раз ловила его взгляд — тот, в котором читалась гордость, не нуждающаяся в словах. Он редко хвалил меня напрямую, но стоило оказаться в обществе других, как его голос преображался. В нём звучала твёрдость и светлая гордость, когда он произносил: «Моя дочь».

Каждый раз, когда он представлял меня на вечерах или собраниях, в его взгляде вспыхивал тот самый огонь — не пламя наставника, а тепло отца, гордящегося дочерью.

Хотя, по правде говоря, впечатлить окружающих было несложно. Когда тебя воспринимают как трудного ребёнка из приюта, достаточно просто не материться, знать, где ставить «пожалуйста» и «спасибо», и не лезть в разговор с глупыми вопросами — и ты уже чудо чудесное.

Но когда мы оставались одни, он никогда не говорил вслух о своей любви. Ни громких признаний, ни пафосных фраз — умиротворяющая тишина, между разговорами по делу. Этой тишине не нужны были слова. Его любовь не нуждалась в объяснениях — она просто была. В его молчаливой заботе, в неявных жестах, в том, как он всегда находил время для меня, даже если его не было.

В подарках, которые подбирались не ради эффекта, а с вниманием к мелочам. В чашке чая с корицей, что ждала меня каждое утро. В традиции, которую он сам и создал: отвозить меня утром и забирать поздно вечером. Сам же и научил меня водить машину, но на этот ежедневный ритуал это никак не влияло — как будто, посадив меня за руль, он лишился бы чего-то очень важного. Он это делал не потому, что не доверял мне, а потому что мир, в котором он пожил с лихвой, был чуть меньше достоин его доверия. Его настойчивость не раздражала — она грела. Казалось, он убеждён, что в этом и заключается его долг — каждый день доставлять меня в точку назначения живой, целой, под своей защитой. Словно без него я могла раствориться во тьме чужого города. Его неуёмная забота умиротворяла меня, создавала ощущение уверенности в завтрашнем дне, делала невероятно счастливой.

— Я могу создать что угодно, — с восторгом улыбнулась я, ощущая, как в груди разливается волнение от осознания собственных возможностей. — Пока, правда, пробовала только оружие: стрелы, мечи, ножи, иглы...

— Мелкая, — перебил меня Врам, и в его голосе прозвучала непривычная серьёзность. — Нам нужно поговорить.

Моя улыбка моментально угасла. Я чуть наклонила голову, вглядываясь в его лицо. В этот раз оно не скрывало тревоги. Глаза потемнели, в них поселилась тень чего-то, с чем он боролся.

— Что-то случилось? — спросила я тихо, уже зная, что ответ мне не понравится.

— Сегодня ты собиралась к Арману? — Врам произнёс это спокойно, но в его голосе уже ощущался предвестник чего-то серьёзного.

— Нет... — протянула я, озадаченно всматриваясь в его лицо. — Мы договорились увидеться в среду. Почему спрашиваешь?

— Это хорошо, — он попытался изобразить улыбку, но уголки губ дрогнули, предательски выдав печаль. — У меня новости.

Сердце екнуло. Легкая дрожь пробежалась по спине. Тело само предчувствовало, что сейчас его выбьют из равновесия.

— Какие новости? — слова вырвались шёпотом, а внутри всё сжалось.

Я не знала, чего именно боюсь, но было стойкое ощущение, что он собирается со мной попрощаться.

Врам на секунду закрыл глаза, надавил пальцами на переносицу, надеясь, впечатать терзающее его беспокойство между бровями и успокоится. После короткой паузы, которая мне показалась бесконечной, он наконец заговорил:

— Когда ты только появилась, я подал запрос на поиски твоего брата. Ответ пришёл не так давно. Он жив. Он находится под опекой Максимилиана Брауна. Я не знаю его точного адреса — эта информация надёжно засекречена. Но пятнадцатилетний трибрид Сэмануэль Морган зачислен в школу Сатус. Это на окраине города Финис в Шотландии. Учится там уже четвёртый год после несчастного случая с родителями и сестрой, попавшими в автокатастрофу.

— Я... — едва смогла вдохнуть. — Я очень рада... Он жив, это... главное.

— Ты не понимаешь, — тихо перебил он, и в голосе его уже не было силы. Только усталость, что копилась годами. Он медленно выдыхал каждый слог, сдерживая что-то большее.

— Что именно я не понимаю?

— Ты не сирота. Не девочка без имени и рода. Есть люди, у которых есть юридические права на тебя. Люди, которых твои родители указали в завещании, как полноправных опекунов, назначенные твоими родителями в случае... непредвиденных обстоятельств. Максимилиан Браун и Лекс Миллер — твои законные опекуны. Они могут дать тебе защиту такого уровня, о которой я могу только мечтать. На любой территории. На любой земле. Достаточно только, чтобы они подали официальное прошение и оформили бы над тобой опеку... И тогда... У тебя появится броня от охотников любого государства. Они больше не смогут к тебе прикоснуться.

— Но ты... — я стиснула зубы. — Ты тоже можешь...

— Я не могу! — резко перебил он, голос вздрогнул от сдерживаемой боли. — Всё, что мы сделали... вся эта система, это покровительство, документы — всё это нелегально. Я смог прикрыть тебя здесь, но за границами этой страны ты никто. И даже здесь — временно. Всё, что я могу тебе дать, — это укрытие, но не безопасность. А теперь... у тебя есть шанс на настоящую защиту. И ты должна это понять.

Кровь во мне вскипела мгновенно, как только он произнёс последние слова.

— Что ты мне предлагаешь?! — мой голос прозвучал на грани срыва.

Я резко вскочила и направилась прочь, пытаясь укрыться от Врама, от самой себя, от сумбура мыслей.

Врам следовал за мной по пятам. Отступать он явно не собирался. Я пыталась укрыться в библиотеке, но он вошёл следом — как тень, не давая ни секунды на уединение.

— Вернуться к брату, — произнёс он твёрдо, как приговор. — Тебе нужно туда. Ради твоего же блага.

— Глупости! Ради моего блага? — развернулась я к нему, ощущая, как внутри всё клокочет. — Ради моего блага? Ты серьёзно? Мне здесь хорошо! Здесь ты. И мне этого достаточно. Мне совершенно не нужно быть там с ними, на краю света. Ты предлагаешь мне поехать к ним и поступить в школу? Учиться? Тратить на всех них время? Я не хочу!

— Какое время, мелкая? — перебил он, шагнув ближе. — Ты бессмертна, у тебя впереди...

— Как и мои родители! — выпалила я, и в комнате повисло удушающее молчание.

Он отшатнулся, как от пощёчины. Его лицо застыло. Ни звука. Ни вздоха. Только исподлобья — тот самый взгляд, полный усталости, боли и чего-то непроизнесённого.

— Такое ощущение, что ты просто хочешь избавиться от меня, — прошипела я, шагнув назад.

— Нет, — тихо выдохнул он, под тяжестью накатывающей грусти и отчаяния. — Не хочу. Но так нужно. Так будет лучше.

— Мне. Не. Нужно, — отчеканила я, не отводя от него взгляда. — Ты не слышишь меня. Мне нравится моя жизнь! Мне нравится моё здесь и сейчас! Тем более я ни разу в жизни не была в школе. Мне не нужна никакая школа, особенно если это будет комната, полная сверхъестественных буйных подростков с полными штанами амбиций и хаоса!

Я резко развернулась, и с грохотом захлопнула дверь своей комнаты прямо перед его носом, оставляя его в глухой, пробирающейся под кожу тишине.

***

— Ты рассказывала об этом Сэму? — вдруг поинтересовался Ций, отрываясь от лениво перемешиваемого лимона в бокале.

Я, не отводя взгляда от кастрюли, где уже томилось белое вино, медленно кивнула.

— Естественно. Где-то месяц назад, — уточнила я, добавляя в напиток палочку корицы и осторожно засыпая мускат.

— И он не обиделся? — удивился Сайн, привалившись к холодильнику и крутя в руках банку мёда.

— Нет, — покачала я головой, позволив аромату специй медленно наполнить кухню. — Сказал, что поступил бы так же. И, честно говоря, я ему верю. А кто бы не поступил? — задумчиво провела ложкой по краю кастрюли. — Отказаться от стабильности, комфорта и уже выстроенной жизни ради чего-то непонятного.

Ций хмыкнул, глядя, как клубится пар от напитка.

— Значит, всё-таки нападение стало последней каплей, — произнёс он, почти себе под нос, явно вспомнив мой краткий пересказ жизни в кабинете психолога, который он любезно подслушал.

Я не сразу ответила. Секунду стояла, вглядываясь в винную гладь, а потом медленно произнесла:

— Нападение — это был просто будильник. Я проснулась. Увидела мир, в котором никто не даст мне гарантии, что завтра будет так же, как вчера. А здесь... здесь хотя бы есть Сэм. И он, как бы это ни звучало, остался единственным, кого я до сих пор называю «моим».

***

«Я уже вышла и через час буду дома», — проговорила я мысленно, прикрыв багажник одной рукой, а другой придерживая раскрытую книгу, которую заботливо поставила на край, пока укладывала вещи.

Чернильная строка не заставила себя ждать.

«Поосторожнее с машиной.»

Я закатила глаза, на секунду оторвавшись от своего занятия.

«Врам, я умею водить!» — мысленно возмутилась я, чувствуя, как внутренний голос набирает обороты.

«Ты получила права с помощью гипноза,» — последовал язвительный ответ, появившийся на странице, как рукописный упрёк.

«Мне было лень возиться с экзаменатором два часа. Но ты ведь сам меня учил и видел, что я вожу внимательно. Чёрт!»

Чернила мигом вспыхнули новой строчкой:

«Что случилось?»

«Стрелы из контейнера вывалились. Я ухожу.» — мысленно буркнула я, захлопнув книгу.

— «Мелкий старпёр», окулос туос, — процедила я вслух, деактивируя Корвус. Браслет мягко обхватил запястье, вернувшись на своё привычное место.

Вздохнув, я опустилась на корточки и начала собирать стрелы с асфальта — острия мягко поблёскивали на солнце, словно иронично посмеивались надо мной.

— Вам нужна помощь? — донёсся до меня ровный мужской голос, и я, всё ещё стоя на корточках, обернулась через плечо.

— Буду благодарна, — ответила я спокойно и подняла глаза на мужчину, который уже сделал шаг вперёд и присел рядом, аккуратно подбирая одну из выпавших стрел.

Он двигался неспешно, с той деликатной внимательностью, что бывает у людей, привыкших обращаться с оружием или, по крайней мере, с вещами, которым не хочется причинить вред.

— Это ваше снаряжение? Или в комплексе его выдают? — спросил он, видимо, решив развеять тишину, окутавшую нас.

— Моё, — кивнула я, мягко выдохнув. — Но, насколько знаю, здесь всё можно взять в аренду. Хотя, — я взглянула на одну из стрел, ловя в ней отблеск солнца, — не уверена, что такие вещи стоит доверять прокату. Некоторые вещи должны быть свои. Как обувь. Или привычки.

Асфальт был чист — ни одной заблудшей стрелы, ни одного забытого элемента снаряжения. Я медленно поднялась с корточек, выпрямив спину и сгребая ладонью сбившиеся пряди с лица. Стрелы мягко заскользили в контейнер, издав лёгкий металлический звон. Осталось только взять последние — те, что держал он.

Развернувшись, я подняла взгляд на мужчину. С приветливой, почти ободряющей улыбкой он протянул руку вперёд, чтобы передать мне стрелы. Его пальцы лишь едва коснулись моих, но этого было достаточно.

Щёлк.

Глухой, предательский звук — словно кто-то замкнул цепь. На моём запястье что-то появилось. Холодный, гладкий металл охватил кожу, будто материализовался из воздуха. Браслет. Я знала, что это. Читала об этом. Разработка эльфов. Магическая блокировка. Она подавляла магические потоки ведьм и нимф. Надёжно. Без боли, но с пугающей эффективностью.

Осознание пришло мгновенно и я уже не удивилась, когда мой взгляд поднялся — и уткнулся в дуло пистолета. Чёрное, глухое, матовое. Такой же был у Осидора Смита — в день нападения. Если пули идентичны, то есть большая вероятность, что мне грозит смерть.

И только сейчас я уловила жжение в лёгких. Я задержала дыхание в предчувствии боли. Вербена. Её запах витал в воздухе — вкрадчивый, горький, и такой же узнаваемый, как страх.

Как я могла допустить это? Когда успела стать такой доверчивой? Такой медленной? Такой... размазнёй?

— Виронника, если я не ошибаюсь? — произнёс он на чистом английском.

В одно мгновение тёплый, почти дружелюбный облик стал источать убийственный холод, от которого можно было мгновенно покрыться инеем.

Его лицо застыло в безжизненной маске, глаза потемнели, стали как лёд. Знакомый до отвращения взгляд — хищный, выверенный, лишённый эмоций. Классический взгляд охотника.

— Вы... преступник? — выдохнула я, голос дрогнул, словно в нём поселился слабый, почти детский страх. — Мне кажется, вы меня с кем-то путаете. Моё имя — Корделия. Я... я не понимаю, что происходит, — я с трудом моргнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Голос стал тоньше и прерывистее. Я действительно поверила в то, что говорила.

— Да ладно, — скривился он в полуулыбке, в которой не было и следа веселья. — Не стоит разыгрывать тут сцены. Я видел, как ты колдуешь.

Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отпрянула назад, упираясь спиной в край открытого багажника. Лопатки коснулись металла, холодного и резкого, как его голос. Удары сердца глухо отдавались в горле.

— Это какое-то недоразумение... — прошептала я, по-детски распахнув глаза. Но внутри уже всё трещало и пылало — адреналин нарастал с каждой секундой. — Что вам нужно?

Он приподнял пистолет, прицелившись мне в лоб. Всё пространство вокруг замкнулось на одной точке — на чёрной окружности дульного среза.

— Мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Без глупостей, — произнёс он ровно, будто читая с бумажки.

Базовая фраза. Шаблон, который я в своё время выучила... и вычеркнула из памяти, надеясь не услышать больше никогда.

— А если я откажусь? — я медленно приподняла уголки губ, позволяя себе улыбку.

Не добрую.

Холодную.

Смелую.

Почти безумную.

В венах полыхал огонь, и вся робость куда-то исчезла — вместе со слезами.

Вот оно — снова. То самое чувство. Будто прошедшего года и вовсе не было. Неконтролируемая улыбка сама всплыла на губах, растягиваясь всё шире и приоткрывая угрожающий звериный оскал.

В голове, как по команде, сложился план. И цель была не обезвредить. Это был отчётливый план убийства. В чистом виде. Логичный. Практичный. Безжалостный.

В подсознании громко щёлкнул ручник, не дав мне усомниться ни на секунду в том, что его необходимо прикончить.

Внутренний голос шептал: «Это необходимо. Это правильно. Это заслуженно.»

Он не успел даже моргнуть.

Пальцы сжались на древке стрелы, и я метнула её, как дротик, в его ногу. Глухой хруст — и стрела пробила кожаный ботинок не дойдя до плоти. Но этого было достаточно.

Я бросилась в багажник, одним резким движением захлопнула крышку изнутри, нащупав кнопку экстренного закрытия. Мгновение — и я уже переползала между сиденьями, запутываясь в одежде и сжимая в руках ещё несколько стрел и лук.

Добравшись до переднего сиденья, я схватила руль, вставила ключ, и двигатель взвыл, отзываясь на ярость в моих венах. Я дала по газам. Шины взвизгнули на бетонной парковке, и машина рванула вперёд, оставляя позади запах горелой резины.

Раздался глухой удар пули по заднему стеклу. Я резко дернулась, но, вопреки ожиданию, стекло не осыпалось, не треснуло — лишь слегка свибрировало от удара.

— Слишком медленно, — прошептала я сквозь сжатые зубы, вжимаясь в кресло и впечатав педаль в пол.

В зеркало заднего вида показался силуэт байка. Чёрный, обтекаемый, как из фильма о будущем. Он приближался быстро, слишком быстро. Двигатель рычал с дикой яростью, и огонь фар вцепился в меня, как взгляд охотника, который не намерен упустить добычу.

Впереди, сквозь сумеречный свет фар, проявился знакомый обрыв. Место, куда я каждый раз бросала взгляд, проезжая мимо.

Я сбросила скорость, съехала на гравий, чувствуя, как машина подрагивает подо мной, словно чувствуя моё напряжение. Резко дёрнув ручник, я схватила две стрелы, быстро сломала их заострённые металлические наконечники о край двери и, не дав себе ни секунды на размышление, распахнула её и бросилась вперёд.

Ноги скользили по гравию, камешки предательски ускальзывали из-под подошв, но я не сбавляла темпа, пока не оказалась у самого края. Ветер ударил в лицо, и в этой почти кинематографичной паузе я услышала визг тормозов.

Байк остановился в нескольких метрах. Мужчина спрыгнул с байка, не снимая шлема, и направил на меня пистолет.

Четыре метра.

Всего четыре метра между мной и смертью.

Четыре метра — между жизнью и встречей с родителями.

— Хотите пронзить мне мозги? — съязвила я, как в старину.

— Ты же понимаешь, да, что лук и стрелы тебе ничем не помогут? — невозмутимо ответил он, словно не слыша мою иронию.

— Ну, я всё-таки попробую, — проговорила я и, действуя с хладнокровной точностью, наложила сразу три стрелы на тетиву.

Резко оттянув её, я выпустила стрелы одну за другой. А третья, надломленная, полетела ему в лоб, закрытый шлемом. Мужчина увернулся, не переставая смотреть в мою сторону.

— Ты не уйдёшь, Виронника, — процедил он, напрягая голос.

— Посмотрим, — прошептала я и шагнула назад, как в замедленном кадре, спрыгивая с обрыва.

Падение оказалось коротким: я приземлилась на ноги и мгновенно скрылась в густых зарослях. Мой преследователь склонился над обрывом, пытаясь разглядеть меня. Стараясь не терять ни секунды, я достала одну из сломанных стрел и с яростной решимостью вбила её в браслет, попутно разодрав себе кожу. Резкая боль пронзила запястье, но проклятый артефакт лопнул, как хрупкое кольцо из стекла.

Задыхаясь от напряжения, я вырвалась обратно к дороге, где стояла машина Врама, и через минуту вновь оказалась на обрыве.

Он уже сел на байк, собираясь свалить отсюда куда подальше, чтобы придумать что-то новенькое. Но я была быстрее.

С вампирской скоростью я выдернула стрелы из шин, и его транспорт стал бессмысленным грузом. Шины мотоцикла, с громким шипением начали выпускать воздух.

— Сюрприз, — выдохнула я одними губами.

Он не успел отреагировать, как я разожгла пламенем мести деревянную стрелу и проткнула шлем из эльфийского металла насквозь.

***

— Изощрённое убийство, — присвистнул Ций. — Сожгла его заживо. В его собственной броне. Ты прямо как мстительница сошедшая со страниц древнего эпоса.

— Знаю, — вздохнула я, не сводя взгляда с бокалов, в которые только что разлила глинтвейн.

Янтарный напиток покоился в прозрачных бокалах в тишине зимнего утра. Он светился мягким, медовым светом, отражая пламя свечей и отблески рождественского уюта. Внутри, как солнечные лодочки на тёплой глади, лениво покачивались тонкие дольки апельсина и яблока. Среди них прятались ароматные сокровища — палочки корицы, звёздочки аниса, гвоздика, кусочек имбиря и тень муската. В глубине напитка искрился амаретто, оставляя бархатистый, густой шлейф — как ласковый голос, доносящийся издалека.

Этот глинтвейн был символом уютного семейного рождественского вечера у камина, где вино разносило тепло по венам, а специи нашёптывали сказки с хэппи эндом.

— Позови этих оболтусов, — кивнула я на проём между кухней и столовой. — Всё готово. Пусть хоть раз почувствуют, что значит вкус настоящего уюта.

— Мне послышалось, или кто-то сказал «готово»? — в проёме, как по волшебству, возник Раф. Увидев бокалы, он сверкнул глазами и, не дожидаясь лишних слов, крикнул остальным: — Глинтвейн на столе!

Сам, конечно, подорвался к напитку первым, как кот к миске с тёплым молоком.

— Валим отсюда, — склонившись к Сайну, прошептала я.

***

— Слишком сильно расслабилась... — прошептала я, глядя в мерцающее за окном ночное шоссе.

Машина мягко плыла по дороге, утопая в огоньках города, которые отражались на стёклах, как рассыпанное золото. Салон был наполнен тишиной — почти священной. Только ровное дыхание Врама за рулём и шелест шин по асфальту напоминали, что мы всё ещё движемся вперёд.

— Распустилась, как лепестки на солнце, а теперь вот — холод по венам, — пробормотала я, чуть прикрыв глаза.

Я больше не могла вести. Как только я покончила с телом и села за руль, меня накрыла волна истерического смеха. Идиотская улыбка расползлась по лицу, а за ней прорвался хохот — глухой, надтреснутый, вырывающийся из глубин грудной клетки, как истерзанная, окровавленная птица.

Это было не весело.

Это было... облегчение, с оттенком ужаса.

Пальцы дрожали на кожаной обшивке руля, и в висках стучала одна мысль: исчезнуть отсюда как можно скорее. Я сразу предупредила Врама, где нахожусь, и попросила забрать меня.

— Успокойся, — тихо, но настойчиво проговорил Врам, бросив на меня короткий взгляд, полный тревоги и сдержанности.

Он пытался вернуть меня в адекватное состояние.

— Успокоиться? — мой смех вырывался как икота: громкий, нервный, рваный. — Я не почувствовала запах вербены, Врам! Он стоял от меня в трёх шагах и нагло вёл со мной диалог, пока я, такая вся бдительная и непобедимая, дружелюбно улыбалась! — на английский я перешла сама не замечая. Жесты стали порывистыми, резкими, словно руками я пыталась оттолкнуть собственное разочарование. — Я раньше чуяла охотников на расстоянии — как акула запах крови. Я сама за ними следила. Я знала, как они себя ведут, как они двигаются, как смотрят, как подкрадываются, как заговаривают, как дышат. Я привыкла считать, что не совершаю одной и той же ошибки дважды. Как желторотый птенец! Но, несмотря на подобный опыт, в этот раз я лоханулась ещё больше! Если бы он не надел мне на руку браслет, я бы и вовсе не почувствовала вербену В прошлый раз я хотя бы уловила запах до того, как меня обезвредили.

— Мелкая, это...

— Означает, что я слишком сильно расслабилась! — я закончила за него, мысленно отхлестав себя этими словами по щекам. — Непозволительно сильно расслабилась! — голос сорвался, и я перешла на армянский, как будто родной язык бабушки мог придать моей злости больше значимости.

Врам не перебивал. Его хмурый взгляд был направлен вперёд. Вдали в свете фар, он искал выход из этой провальной ситуации.

— Может, ты и права... — наконец выдохнул он, намереваясь поставить точку. — Думаю, стоит задуматься о переезде в Шотландию. — Он помедлил. — Пожалуй, пора брать ноги в руки и валить под защиту крёстного, пока твоя самоуверенность не сыграла с тобой в последний раз.

— Ты ведь можешь попасть под раздачу, если я останусь... — выдохнула я, ощущая, как в груди копится тревожная тяжесть.

— Не думай об этом, — отрезал Врам резко, как режут канат. Его взгляд был твёрд, и в нём читалось недвусмысленное: «Не смей брать на себя мою судьбу». — Лучше подумай, какую легенду мы озвучим. Куда ты улетаешь? Почему? Чем всё это объяснить? — он говорил быстро, деловито, с видом человека, просчитавшего все ходы и мысленно собравшего меня в путь уже давно. — И, самое главное, как ты скажешь об этом своему парню.

— Не делай вид, что ты уже не придумал всё за меня, — усмехнулась я, пытаясь найти опору хоть бы слабой волне юмора, чтобы окончательно не свихнуться.

— Почти, — кивнул он с хитрой полуулыбкой. — Даже придумал, как мы усилим тебя в качестве оборотня. Думаю, тебе понравится. Это будет... впечатляюще. — Он подмигнул, словно подкинул мне сладкую наживку посреди горькой правды. — Но про Армана я не думал, — добавил он, взглянув уже спокойнее. — С ним разберёшься сама.

***

— И ты просто рассталась с ним? — спросил Ций, когда мы уже устроились наверху.

Решили на время присвоить комнату Сэма с Рафом и раскинулись каждый на одной постели.

— Нет, — покачала я головой, и волосы тихо прошелестели по подушке.

— А как тогда?

— Я просто ушла, — резко бросила я. — Ничего не сказала и ушла.

— Интересно...

— Что именно? — повернулась я к нему, уловив в его голосе что-то неуловимо задумчивое.

— Насколько сильно он тебя ненавидит в эту минуту, — сказал он, переводя взгляд с потолка на меня.

В его голубых глазах не было ни осуждения, ни насмешки — только спокойное, честное любопытство.

— Думаешь, он меня ненавидит? — удивилась я, подняв брови.

— Скорее всего... — выдохнул он, выпуская из груди накопившуюся мысль и перевёл взгляд обратно на потолок. — Исходя из твоего рассказа, можно сделать вывод, что он тебя любил, — проговорил он почти шёпотом, и хрипотца в голосе предала следующей фразе нежелательную искренность. — А ненависть — это любовь, искалеченная обидой.

— Скорее всего... — отозвалась я эхом, чувствуя, как внутри снова колется то, что я уже успела назвать прошлым, отчётливо понимая, что не расскажу Сайну тех подробностей, которые расписала поминутно для Сэма.

***

В квартире Армана царила та самая редкая тишина, что не звенит пустотой, а наполняет пространство теплом. Мягкий свет настольной лампы разливался янтарным пятном по стене, преломляясь в изогнутых боках винного бокала, стоявшего на столе. Рядом — небрежно открытая коробка с попкорном, из которой мы то и дело вытаскивали по горстке, не отрывая взгляда от экрана. На телевизоре шёл чёрно-белый фильм — старый, с выцветшими диалогами и долгими паузами, но именно его Арман давно хотел мне показать.

Я устроилась, поджав ноги, свернувшись клубочком в его объятиях, стремясь спрятаться от реальности и завтрашнего дня. Его рука обвивала меня надёжно и бережно, а я, переплетя наши пальцы, крепче прижалась, пыталась удержать момент, вытянуть из него всё до последней крупицы. Мне хотелось впитать каждый миг: приглушённое дыхание, его редкие смешки, едва ощутимую вибрацию грудной клетки, и даже этот глупо-прекрасный чёрно-белый фильм, который внезапно стал самым важным фоном в мире.

«Это неважно. Мне плевать. Я тебя прощаю» — прозвучало в фильме.

— Это одна из моих любимых сцен, — почти шёпотом произнёс Арман, указав на экран. — Не каждый способен на принятие и прощение.

Я кивнула, сохранив улыбку, хотя внутри всё болезненно сжалось. Я не могла не видеть — он замечал, как я отвожу взгляд, как подолгу молчу, взвешивая каждое слово. Несколько дней он расспрашивал меня с особой осторожностью, будто боялся задеть невидимую вуаль, которой я прикрывала свою истерзанную душу.

Он чувствовал. Конечно, чувствовал. Мысли, которые я старалась прятать, отступающие ночами страхи, утреннюю тревогу, слишком крепкий чай и недопитое вино. Мои «всё хорошо» больше не звучали для него как правда.

Я медленно провела пальцами по его запястью, стараясь прочесть по коже то, что никогда не смогу сказать вслух. Запомнить всё до самой мелочи — изгиб вены под кожей, тёплое дрожание от лёгкого прикосновения, то, как в ответ подрагивают ресницы, когда он ловит мой взгляд. Как пахнет его кожа — терпко, с примесью знакомого парфюма и чем-то принадлежащим только ему.

Он не знал, что это наш последний вечер.

А я знала.

Именно поэтому не могла позволить себе ни слезы, ни дрожи в голосе. Только — быть. Просто быть рядом. Слушать, как он говорит, стараясь уловить каждую звук, каждую интонацию, чтобы потом не вспоминать, а воссоздавать. Чтобы память не смела стирать ни одного кадра.

Наш последний вечер...

— Ты прав, — прошептала я, не сводя взгляда с его лица. — Это действительно...

Его пальцы, тёплые и осторожные, коснулись моего подбородка, прежде чем я успела договорить, заставив поднять голову. Я подняла взгляд, и всё остальное исчезло. Весь мир сузился до его глаз — глубоких, внимательных, будто читающих меня заново. Фильм, свет, попкорн — всё это стало ненужным фоном, несущественным шумом за пределами этой тишины.

Он склонился ближе, и воздух между нами стал плотным, как перед грозой. А потом — поцелуй. Медленный, бережный, как признание. Не страсть, а ощущение, что в этих нескольких секундах спрятано всё: забота, благодарность, прощание и боль от того, что времени осталось слишком мало.

И я ответила, не сдерживая дрожи — той, что рождалась не в теле, а где-то глубже, в самом центре моей бесконечно юной, но уже уставшей души.

— Арман... — начала я, едва отрываясь от поцелуя, голос мой дрогнул — неуверенный, предательски мягкий.

Я хотела сказать ему, что завтра исчезну, как утренний туман, как будто нас и не было.

Но он тихо, почти умоляюще, приложил палец к моим губам — ласково, бережно, словно закрывая за мной дверь, которую я ещё не решилась захлопнуть.

— Ты можешь хотя бы иногда промолчать в такие моменты? — его голос был тихим, и всё же в нём звучало больше, чем в самых длинных речах.

Не упрёк.

Не приказ.

Просьба.

Нет — мольба.

Мольба человека, который на одну ночь хочет притвориться, что ничего не меняется. Что утро никогда не наступит.

И я замолчала. Не потому, что он попросил, а потому, что не смогла выговорить эти слова — слова, которые разбили бы в дребезги и его, и меня.

Арман смотрел на меня так, что время вдруг утратило всякий смысл. Он любовался․ Его улыбка была тиха и тёпла, как вечернее солнце, касающееся горизонта. Пальцы медленно отодвинули прядь волос с моего лица, и в этом жесте — простом, почти невесомом — таилась вся глубина его чувств. В его глазах пылало не только желание, искра близости, но и невыразимая нежность, от которой щемило в груди.

Я даже не знала, что мне давалось болезненнее: уезжать и оставить себя без всех них или оставлять его без себя.

Его дыхание стало чуть глубже, а взгляд — напряжённее, почти благоговейным. Моя рука, дрогнув, скользнула к его рубашке, и я медленно, не отрывая от него взгляда, начала расстёгивать одну за другой маленькие пуговицы, будто открывала какую-то тайну, доступную только мне. Ткань мягко соскользнула с его плеч, и в это же мгновение он потянулся ко мне, не спеша, осторожно — боясь неосторожным движением разрушить дарованное нам волшебство.

С нежностью, вплетённой в каждое движение, он снял с меня блузку, разгадывая моё тело через прикосновения. Его губы оставляли тёплые поцелуи на коже, словно отмечая каждый дюйм пространства, который теперь принадлежал только этому моменту.

В этот раз всё ощущалось иначе.

Не потому что прикосновения стали другими — нет, он всё так же бережно касался меня, всё так же смотрел в глаза. Но я будто наблюдала за собой со стороны. Каждое движение, каждое движение моих пальцев по его коже — всё это больше напоминало не страсть, а молитву.

Безмолвную.

Отчаянную.

Прощальную.

Впервые после первого раза я задумалась, нравится ли мне, что между нами происходит, или нет?

Было ощущение, что я ему вру. Арман не подозревал, что в каждом моём действии были скрыты горечь, сожаление и извинение. Он думал, что это просто ещё одна ночь, одна из множества, которые ещё должны быть. Но в моей голове было только одно слово: «прощай».

Мы лежали в тишине. Единственным звуком было его дыхание — ровное, тёплое, живое. Его рука обвивала меня, как всегда — легко, неосознанно, с привычной уверенностью. А я, как всегда, напрягала слух — слушала, пыталась выучить наизусть каждый стук его сердца, чтобы потом, где бы я ни оказалась, различить его сквозь любую какофонию мира.

С каждым ударом моё сердце начинало биться всё медленнее, будто замедлило шаг, не желая идти вперёд, туда, где не будет его прикосновений, его голоса, его смеха. Оно инстинктивно пыталось продлить мгновение, в котором мы были вместе, удержать этот хрупкий покой, прежде чем всё рассыплется.

Я закрыла глаза, уткнувшись носом в его грудь, и почувствовала, как наворачиваются слёзы. Не от боли, нет. А от невозможности остановить время. От бессилия перед расставанием, которое ещё не наступило, но уже вплелось в полотно этой ночи.

— Спи, — прошептала я, нежно поглаживая его волосы, словно убаюкивая не мужчину, а память о нас, которую вскоре придётся оставить.

Его губы едва коснулись моей ладони, которой я гладила его скулы. Он закрыл глаза, и через несколько минут его дыхание стало глубоким и ровным — размеренное дыхание человека, которому снятся простые, добрые сны.

Я ждала. Сидела, смотрела в последний раз на любящего меня человека и ждала. Только через час, когда уже не оставалось сомнений, что он погружён в глубокий сон, я потянулась к его вискам.

— Коджитэйшелс, — едва слышно выдохнула я, позволяя магии развернуться внутри меня, как шелест невидимого плаща.

Мир перед глазами начал медленно растворяться. Я прикрыла веки и перешагнула грань, оставив реальность позади — чтобы проникнуть в его разум.

Просторный офис утопал в свете — не электрическом, а рассеянном, небесном, пробивающемся сквозь стеклянные стены, словно само небо решило обнять это место. Панорамные окна открывали захватывающий дух вид на грохочущую Ниагару. Вода, бурля, низвергалась с высоты, обдавая всё вокруг вечным туманом. И даже отсюда, с сотого этажа, казалось, можно было услышать её дыхание.

Офис был оформлен с утончённой простотой. Никакой показной роскоши — только сдержанный стиль, в каждой детали которого чувствовался отпечаток его характера. Гладкий тёмный стол из ореха, мягкие кожаные кресла, тонкий аромат древесного ладана — едва уловимый, как дыхание воспоминаний. На стене — ни фотографий, ни картин, лишь часы с изящным циферблатом и тихим, упрямым тиканьем, как напоминанием: здесь ценят время.

Всё здесь настолько точно отражало сущность Армана, что казалось: он вот-вот выйдет из-за перегородки, откроет ноутбук, предложит чай и, как всегда, уставится в экран, погружаясь в работу.

Обернувшись, я замерла. Вдоль стены тянулись огромные стеллажи, как тени прожитых лет. Они были уставлены папками — десятками, с аккуратно выведенными от руки надписями: «2019, Январь — Июнь», «2020, Июль — Декабрь»... Это были архивы жизни, рассортированные по полкам, как главы книги, написанной не чернилами, а днями, событиями и тишиной между ними.

На столе лежала новая папка — обложка ещё хранила запах типографии, но страницы внутри уже дышали жизнью. Я взяла её в руки. С каждой перевёрнутой страницей сердце билось всё быстрее.

Открыв первую страницу, я наткнулась на свой первый рабочий день в кафе.

Я с силой зажмурила глаза и стиснула зубы до хруста, пытаясь вернуть самообладание.

Через несколько секунд мышцы лица расслабились, но я всё ещё стояла с закрытыми глазами. В нос ударил запах бумаги, впитавшей в себя едва уловимый аромат лаванды — тот самый, что витал в его квартире, исходил от его одежды.

Я встряхнула головой, открыла глаза и заставила себя продолжить начатое. Страница за страницей я перебирала содержимое папки: даты, заголовки, выдержки, пронумерованные, как в досье. Я как хирург скальпелем, отделяла здоровую ткань от заражённой.

Я оставляла то, что не касалось нас. Всё, что говорило лишь о работе не задевая наши отношения: сухие заметки о делах, формальные записи, краткие диалоги между коллегами. Я оставила даже некоторые дружеские реплики, без подтекста и намёков. Я дарила им право на жизнь, неосознанно пытаясь оставить хоть что-то, что связывало нас.

Но всё, где были мы, по-настоящему мы — я вытаскивала осторожно, изымая у прошлого право свидетельствовать. Каждое прикосновение. Каждый непростой взгляд. Каждая зафиксированная мелочь:

«Она засмеялась, запрокинув голову мне на плечо.»

«Случайно коснулись пальцами.»

«Принесла кофе в четыре утра и уснула на диване.»

С каждым листом, отложенным в отдельную стопку, я заживо вырывала чувства, с которыми больше нельзя было жить. Вытягивала из ткани его разума, в которую я была вплетена, нити воспоминаний о себе.

Последний лист․ Он ещё хранил тепло недавнего момента. Я взяла его с особенной осторожностью — казалось он взорвётся от одного моего прикосновения.

Сердце билось в груди, как набат — гулко, болезненно, слишком сильно.

Это был наш последний день․

Последняя строка.

Последняя подпись.

Я... разорвала страницу пополам.

Слеза прокатилась по щеке, но я не остановилась. Не вытирала слёзы — просто продолжала. Одна за другой страницы рвались в моих руках, и вместе с ними рвалась моя душа. Моё сердце.

Я остановилась. Продолжать эту пытку больше не было сил.

Посмотрела на горсть разорванных и ещё целых листов, вытянула ладонь — и тёплое, живое пламя облизало бумагу. Последние крупицы воспоминаний Армана сгорели молча, превращаясь в пепел, который осел на моих пальцах. От них остался только дым. Ничего уже нельзя было вернуть.

Стены вокруг задрожали. Сознание Армана вздрогнуло от утраты. Я резко поднялась, сглатывая слёзы, отворила дверь и шагнула прочь.

Я вернулась в темноту комнаты — туда, где он спокойно спал рядом, ничего не подозревая.

Я всё ещё была в его объятиях, но он уже был не со мной.

Я задержала дыхание, пытаясь продлить этот миг. В последний раз я видела его так близко — лёгкая складка между бровей, губы, которые совсем недавно произнесли моё недоимя имя.

Всё внутри кричало: останься, не уходи, свернись клубком, сделай вид, что ничего не случилось.

Но вместо этого я прижалась губами к его виску и прошептала:

— Прости.

Как тень, я выбралась из его объятий и скользнула вглубь комнаты — тихо, сдерживая каждый шаг, будто ступала по раскалённому стеклу. По обломкам собственной вины, впивавшимся в пятки, обжигая и разрывая плоть.

Мой взгляд задержался на нём.

Волосы растрепались по подушке, дыхание было ровным, но лицо — неспокойным. Что-то тревожило его во сне.

Где-то в книгах я читала, что после ментального вмешательства у естественных начинаются кошмары. Тяжёлые, липкие, как сажа на коже. Но начнутся ли они у него сегодня — или позже? Я не знала.

Я отвела взгляд, пытаясь не думать о последствиях.

Мне предстояло ещё одно испытание — выйти из комнаты, в которой оставляла своё счастье. Я подошла к двери, как к краю обрыва. Каждый вдох становился труднее. Холод уже осязаемого одиночества обволакивал лёгкие изнутри.

Пальцы потянулись к ручке. Захотелось обернуться. Но меня остановил вибрирующий телефон. Экран мигнул — сообщение от Врама. Как напоминание: пути назад нет.

Я не обернулась.

Рука легла на холодный металл.

Я открыла дверь — и вышла.

Из комнаты.

Из квартиры.

Из здания.

Из его жизни.

Всё, что осталось от меня, — лёгкий шлейф аромата на подушке. Напоминание, которое исчезнет с первым сквозняком.

Сев в машину, я не проронила ни слова. Врам всё понял по одному взгляду. В свинцовой тишине он завёл двигатель и машина тронулась, мягко вписавшись в ночной поток. Город начал медленно отступать за окнами, превращаясь в размытые огни и силуэты.

Тридцать минут до аэропорта. Два часа до вылета. Ощущение было такое, что я лечу не через границу, а перехожу черту, которую уже нельзя будет перейти обратно.

Рука машинально потянулась к запястью, и я начала медленно расстёгивать ремешок часов, которые остановились день назад. Мне показалось это слишком символичным, и я даже не стала менять батарейку. Стрелки застыли в момент, когда закончился мой последний рабочий день — словно зафиксировали финал.

Кора часто говорила, что каждый человек проживает свой круг. У кого-то он широкий, у кого-то — короткий, а кто-то и вовсе замирает в точке. Стрелки перестали наматывать круги — и этот, до боли приятный круг тоже завершился.

Я смотрела на часы мысленно прощаясь с ними, молча открыла бардачок машины и уронила их в ворох забытых мелочей. Им совершенно точно не место там, где буду я.

Слёзы катились сами собой. Я больше не плакала — просто глаза отпускали боль не спрашивая разрешения у меня. Слёзы отделились от меня и жили по своим собственным законам.

— Не волнуйся, — прошептал Врам почти неслышно, его пальцы осторожно сжали мою ладонь. Его прикосновение было тёплым и уверенным — как якорь среди бури. — Я позабочусь о нём.

— Я знаю, — ответила я без эмоций, не отводя взгляда от огней ночного города за стеклом.

Высокие здания с неоновыми вывесками проносились мимо, отражаясь в идеально чистом стекле машины, которое, как выяснилось, было не просто тонированным, но и пуленепробиваемым.

Всё было продумано.

Как всегда.

— У Армана небольшое сотрясение, он потерял отдельные фрагменты памяти за последний год, — проговорила я на автомате, повторяя знакомую формулировку, которую Врам в последние дни почти как мантру проговаривал вслух, будто старался внушить — и себе, и мне — что это правда. — Это не критично, и память может восстановиться

— Он полежит недельку в больнице и вернётся к обычному режиму, — продолжил Врам, заканчивая за меня ровно в том месте, где мои слова начали дрожать. Его голос был спокойным, но в этом спокойствии ощущалась усталость — тихая, едва уловимая.

Я не ответила. Только сжала его руку сильнее, стараясь не расплакаться снова.

***

[1]

Арпи — на армянском: солнечный свет