Гвозди

Четверг (16.11.23)

У раковины на тёмной кухне дома Браунов я неспешно наполняла стакан холодной водой. За окном ещё не пробились первые лучи — ночь цепко держалась. Все в доме спали. Шум с первого этажа стих час назад, подсказывая, что компания алкоголиков наконец погрузилась в мир своих воспалённых снов.

Ций заснул совсем недавно. Несколько минут назад он тихонько посапывал, в этом было что-то кошачье. Я невольно улыбнулась. А когда увидела, как во сне он неуклюже борется с прилипшей к губам прядью белобрысых волос, тщетно пытаясь смахнуть их, я чуть не рассмеялась. Подойдя ближе, я осторожно откинула в сторону непослушную прядь. Появившееся на его лице, детское, умиротворение, сразу разгладило его лоб, лицо перестало хмуриться и, казалось, что образы во сне заставляют его улыбаться.

Ощутив жажду, я спустилась вниз. Перерыв все кухонные шкафы один за другим, я окончательно отчаялась. Ни капли человеческой крови — только вегетарианская дрянь Браунов. Вздохнув с досадой, я подошла к раковине и налила себе обычной воды.

— Ты что, не спала? — голос у самого уха явно надеялся на эффект неожиданности.

— Ты не Макс, — уголки моих губ дрогнули в лёгкой усмешке, но взгляд остался прикован к полумраку за окном. — Ты не умеешь подкрадываться, как Дракула. Я уловила твои шаги ещё в коридоре.

— Жаль, — отозвался Ций, отступив на шаг и встав рядом. — Мне нравится, как мистер Браун каждый раз доводит тебя до микроинсульта.

— Не думаю, что у тебя получится так же, — я наконец оторвалась от созерцания неба и повернулась к нему. — Тебя воспитали оборотни. А для такой бесшумной походки нужны родители-аристократы. В идеале — из рода древнейших гибридов.

— Ну, не все имеют такие возможности, как Брауны, — с усмешкой заметил Ций.

— Ты только проснулся? — спросила я, глядя на него.

— Нет, — он бросил взгляд в сторону гостиной. — Спасибо, что убрала мои волосы.

— Ты не спал? — моё дыхание сбилось, а глаза непроизвольно расширились.

— Я проснулся, когда ты встала, — пожал он плечами. — У меня очень чуткий сон, — пояснил Ций и неспешно направился в сторону, где были раскинуты туши ребят. — Ты будешь их будить или я? — спросил Сайн, бросив в мою сторону мимолётный взгляд, когда я прошла в гостиную и встала прямо в центре.

— Где Райс? — прошептала я.

— Его либо убили и съели, — усмехнулся Сайн, — либо он просто раньше всех проснулся.

— Первый вариант звучит убедительнее, — фыркнула я, осмотрелась и вернулась к его вопросу. — Ты буди. У меня в планах не значаться побои с увечьями.

Пожав плечами, он неспешно прислонил ладонь к губам и прошептал: «Плас».

Услышав это, я тут же метнулась в дальний угол комнаты и зажала уши.

— Рота, подъём! — магически усиленный крик сотряс весь дом, будто прогремел не голос, а военный рупор.

Казалось, стены вздрогнули, а воздух задрожал от звуковой волны.

— Ауч... — донеслось с лежбища.

Я стояла, впечатанная в угол, но от картинки перед глазами мои губы расползлись до всё ещё зажатых ушей.

Все подскочили, как кипятком ошпаренные. Сначала — растерянно озирались, пытаясь понять, где они и что происходит. Осознание пришло постепенно — сразу после того, как их головы пронзила оглушающая боль, и каждый, ухватившись за свою, закрыл глаза и с глухим стоном рухнул обратно.

— Старый прикол, — прокомментировал Сайн с кристально чистой, искренней улыбкой и с детским озорством в подпрыгивающих зрачках. — Но каждый раз приносит колоссальное удовольствие.

— Ты спрашивала, почему мы не разрешаем, чтоб нас будил Сайн? — Сэм приоткрыл один глаз, отыскав меня в комнате. — Надеюсь, вопросов не осталось? — тут же вновь зажмурился и начал что-то тихо бурчать себе под нос. — Оливка гуманнее будет в этом вопросе.

То, как он жалобно стонал и обнимал свою девушку, спасаясь от суровой реальности, окончательно добило меня. Я переглянулась с Сайном, и мы оба разразились громким хохотом.

— Почему я ничего не помню? — прошептала Алиса, наконец приподняв голову от мягкой подушки. Не отпуская виски, она с усилием перешла в сидячее положение. — Что вчера было?

— Вчера тебе было очень хорошо, — протянул Раф, растянув губы в своей фирменной, обольстительной, кошачьей улыбке. Он и не думал подниматься с места. — Целых пять раз.

— Это сколько же я должна была выпить? — из её груди вырвался хриплый смешок.

— Достаточно, чтобы получать удовольствие, — заверил её Раф с той же лукавой ухмылкой.

— Отвали со своими шуточками, — найдя в себе силы, а с силами впридачу и подушку под рукой, она метко запустила её в Рафа. Подушка угодила прямо в откинутую голову Брауна, и тот наконец открыл глаза. — И без тебя тошно.

— Мы пытались тебя остановить, — наконец подала голос Вивьен.

— Но ты уверяла, что себя контролируешь, — убрала от себя руки Сэма Белла и, попробовав встать, опять рухнула на место.

— Мы даже тебе поверили сначала, — усмехнулся Сэм. — Правда, вера в тебя улетучивалась с каждым следующим бакалом.

— Блядь... — одновременно застонали близнецы Брауны. — Голова трещит, — так же в унисон выдохнули они.

Эта парочка умудряется синхронизироваться даже с похмелья — поразительно.

— А не надо было так напиваться, — сухо заметила я, подходя к брату и принявшись толкать его в бок, чтобы хотя бы усадить.

— Не нуди, — попыталась закатить глаза Белла, но тут же схватилась за голову, зашипев от боли.

— Алкоголь в малых дозах полезен в любых количествах, — с самодовольным видом изрёк Раф, сам же и посмеявшись над собственной шуткой.

За это он удостоился моего самого хмурого и откровенно презрительного взгляда.

— Вы что, ещё спите? — в дверях гостиной возник подозрительно бодрый Вульф. Его сияющая улыбка и избыточная энергичность вызвали у всех нас откровенное недоумение. Мы и не пытались его скрыть — просто уставились на него, как на редкое природное явление. — Чего вы так смотрите? — с приподнятой бровью он прошёл в комнату. — Подъём! — заявил он, плюхнувшись на диван между Рафом и Вивьен. — Иначе я прибегну к более жёстким методам.

— Это к каким же? — лениво поинтересовалась я.

— Начну петь, — ответил он с таким видом, будто вопрос был невероятен, а ответ очевиден. — Алкоголь ведь не стёр воспоминания о моём изумительном голосе?

— Алкоголь не способен на такое чудо, — вздохнул Сэм и сделав над собой нечеловеческие усилия наконец сел, — скорее мы все сотрёмся в порошок, чем сотрётся воспоминание о таком.

— Твой голос невозможно забыть, — кивнула Белла, стараясь удержаться на ногах и явно гордясь этим достижением.

— Да уж... — протянул Раф. — Он у тебя как у птички.

— Уточните, какой именно птички, — хрипло отозвалась Алиса.

— Как у кукабары в брачный сезон, — с невинной миной выдала Вивьен и тут же получила заслуженную порцию щекотки от Райса.

Взвизгнув, она вскочила, спасаясь бегством от его цепких пальцев.

— Вы облили меня дёгтем, вываляли в перьях кукабары и безжалостно растоптали мою великую мечту о карьере певца, — простонал Вульф с преувеличенной драматичностью, театрально приложив тыльную сторону ладони ко лбу в лучших традициях великосветской трагедии.

Он вызвал дружный взрыв смеха, перемежаемый страдальческими стонами о головной боли.

Спустя некоторое время все уже расположились на кухне, попивая крепкий похмельный отвар, сваренный Сэмом по какому-то тайному рецепту. Над столом витал запах трав и терпкий аромат чего-то подозрительно горького. Даже в этот момент Раф умудрялся жаловаться на жизнь, морщась после каждого глотка, будто его только что заставили проглотить яд. Алиса не отставала — её стенания были не менее жалобными.

Будучи единственной, кто напрочь забыл большую часть вчерашнего вечера, она с хмурым лицом восполняла пробелы, просматривая видео на телефоне Беллы. На её лице сменялись эмоции: то удивление, то ужас, то горькое принятие.

— Теперь понятно, почему ты с детства так обожал зельеварение, — склонившись к Сэму, я кивнула на отвар в его руках. — Ты как в воду глядел.

— Не только ты у нас расчётливая, — с усмешкой подмигнул он и залпом допил свой стакан.

— Шевелитесь быстрее, — поторопил Вульф, оглядывая всех с видом главнокомандующего. — Будете дальше отсиживаться — не успеем. Нарла схватит нас за шкирку и устроит персональный разнос.

— Он прав, — твёрдо поддержал его Раф, окончательно придя в себя. — Все помнят план? Двигаемся по старой схеме. До восьми мэрия закрыта — персонала почти нет, охраны минимум. Если с нами будет мой уважаемый отец, — он многозначительно посмотрел на сестру, которая только тяжело вздохнула, понимая, что снова придётся примерить на себя роль Макса, — никто нам ничего не скажет. Но ты, милочка, — продолжил он, опередив попытку Вивьен возразить, — всё равно оседлаешь мне спину и станешь невидимкой. Иногда даже звёзды с неба не видны, так что будь добра, прикройся облачком.

— Надеюсь, это не был флирт, — с приподнятой бровью заметил Вульф, с весельем наблюдая за сценой.

— Сирену мне в жёны, — выпалил Раф. Ций тихо прыснул, а Алиса вздрогнула и поперхнулась. Все тут же уставились на неё, но она показала на телефон, намекая на содержание видео. — Нет, конечно, — продолжил Браун. — Я не настолько гнусный, чтобы красть невест.

— Да неужели... — протянула Белла с едва заметной ухмылкой. — А как же та девушка?

— Какая? — Раф искренне вскинул бровь.

— Та учительница из Нью-Йорка, — уточнил Сэм. — Она же была помолвлена.

— Убедили, — с напускным трагизмом вздохнул он, принимая своё поражение. — Поправочка: не увожу невест у друзей.

— Я изумляюсь твоей принципиальности, — захлопал в ладоши Вульф с пафосом политика- популиста.

Алиса, не успев допить настой, застонала и схватилась за голову, словно её пронзила молния. Раф, не упустив момента, расхохотался, не скрывая своего удовольствия от страданий подруги.

— Знаете, что мне нравится в вашей компании? — произнесла я с невинным выражением лица.

Все тут же покосились в мою сторону.

— Тебе в нас что-то нравится? — с искренним недоумением переспросила Маунт.

— Пахнет подвохом, — заметил Сэм. — Типа мы сейчас поинтересуемся: «Что именно?», а она выдаст: «Ничего».

— Умный, догадливый, мамин мальчик — как-никак мой брат. Как говорится, гены не пропьёшь, — подмигнула я ему и продолжила: — А знаете, что меня в вас раздражает?

— Уверен, что список длинный, — с усмешкой вставил Сайн.

— И то верно, — кивнула я. — Но прямо сейчас меня неимоверно раздражает то, что вы быстро отвлекаетесь на всякую чепуху. Если я из-за вас получу отработку — клянусь, каждому перережу горло. Лично.

— Намёк ясен, — Раф мгновенно поднялся с места. — Убираем гостиную и валим отсюда.

Дом был приведён в порядок за считанные секунды. Парни лишь разложили мусорные пакеты, а Белла одним небрежным взмахом руки устранила все следы ночного разгулья. Пустые бутылки, объедки и крошки послушно взвились в воздух и стремглав полетели в мусорку. Подушки и прочие вещи, оказавшиеся не на своих местах, покорно разложились по диванам и шкафам.

Раф извлёк из шкафа одежду отца — ту самую, которую Белле предстояло надеть после перевоплощения. Специфика кровного заклинания заключалась в том, что копировались все детали, касающиеся облика родного человека в конкретный момент — вплоть до одежды. А поскольку троица, живущая под одной крышей с мистером Брауном, была уверена, что в эту минуту на нём лишь пижамные шорты, перспектива явиться в мэрию в таком виде выглядела, мягко говоря, сомнительной.

— Тоталис сангуис, — произнесла младшая Браун, и результат оказался не совсем тем, чего она ожидала. — Он что, в одежде заснул? — удивлённо произнесла она, появившись в дверном проёме между кабинетом и спальней отца.

На ней была абсолютно та же одежда, что и накануне, когда мы пробирались в мэрию. Ни малейшего отличия — что выглядело странно, учитывая, что я ни разу не видела Макса в одном и том же два дня подряд.

— Может, опять в лес ушёл гулять? — предположила я.

— Да нет вроде, — отозвался Раф, появившись за спиной Беллы. — Он же всегда выходит из школы на рассвете. У нас ещё целый час в запасе должен был быть, — добавил он, сверяясь с настенными часами.

Ноябрь начинал напоминать о себе. В Шотландии, конечно, и летом не особенно жарко, но теперь погода уверенно скатывалась в пред зимнюю стужу. До минусовой температуры дело пока не дошло, но десять градусов по Цельсию — это максимум, на который можно было рассчитывать.

Ночами, как обычно, лил проливной дождь. Сидя в такую погоду в комнате, меня обволакивало ощущение, что небо решило вылить на школу весь свой запас влаги. Бывали дни, когда капли без передышки барабанили по витражам с утра до ночи, а здание содрогалось от глухих ударов ветра и воды. Солнце теперь поднималось не раньше восьми, и, будто испытывая отвращение к местному климату, исчезало почти сразу — закат окутывал окрестности уже к четырём, погружая их в долгий, затяжной вечер.

Браун благополучно проигнорировал факт раннего пробуждения отца и продолжил организацию операции «возвращение самовольно отлучившихся на место дислокации». Он подошёл к Вивьен и повернулся к ней спиной.

Лий протяжно застонала, не скрывая недовольства от предстоящего. Но всё же, словно обречённая на неминуемые пытки, схватилась за плечи Рафа и ловко запрыгнула ему на спину. Как и в прошлый раз, она обвила его торс и шею руками и ногами, устроившись с доведённой до автоматизма точностью.

Раф выпрямил спину, отпустил её колени и принял привычную, расслабленно-прямую осанку. В тот же миг глаза Вивьен вспыхнули жёлтым светом. Она прикрыла веки, и её черты начали искажаться. Перед самым исчезновением она уткнулась лбом в плечо Брауна — и растворилась в воздухе.

Белла глубоко вдохнула, сосредоточенно глядя на своё отражение в зеркале. Она медленно повернула ключ. Поверхность стекла дрогнула, как лёгкое колебание воды на поверхности водоёма, на миг исказив наши отражения.

Не теряя ни секунды, мы один за другим шагнули вперёд, покидая дом Браунов сквозь зыбкое мерцание портала.

Оказавшись в комнате зеркал и дождавшись, пока липовый Макс закроет за нами зеркало, мы, не замедляя шага, двинулись в сторону выхода.

Согласно расчётам Рафа, смена того охранника уже должна была завершиться — а значит, никто не обратит внимания на то, что состав нашей «группы» вдруг поменялся. Всё было просчитано до мелочей, и оставалось только пройти спокойно, не вызывая лишних подозрений.

Вышли мы совершенно без помех — охранник лишь мельком взглянул на нас и равнодушно отвернулся. По характерному звуку мы поняли, что Вивьен спрыгнула со спины Рафа. Сразу после этого Браун скорчился в три погибели, вероятно, получив от невидимой спутницы крепкий удар в торс.

Раф, похоже, не упускал возможности её подразнить: то якобы случайно касался её колен, то едва ощутимо проводил ладонью по бедру — под предлогом необходимости удерживать равновесие.

Ответ Лий не заставил себя ждать: уже после первого удара она перестала сдерживаться и смачно, хоть и негромко, отпускала в адрес его похотливых ручонок такую палитру выражений, что даже в аду сочли бы её избыточной.

Когда смех прокатился по нашей группе, Белла резко осадила нас — ни на миг не выходя из роли старшего Брауна. Тон её был настолько убедителен, что тишина воцарилась мгновенно.

Раф же, выпрямившись, перешёл к делу и с привычной уверенностью приказал нам разделиться на те же две группы, что и днём ранее. Он размахивая руками рассказывал, что необходимо добраться до бара порознь, чтобы не вызвать подозрений.

При очередном хаотичном взмахе руки он нечаянно коснулся на этот раз, кажется, к груди Ви.

Реакция последовала мгновенно — воздух рассек звонкий хлопок, и на щеке Рафа на пару секунд проступило покраснение.

— Я же случайно! — возмутился Раф, приоткрыв рот и потерев челюсть двумя пальцами. — Я ведь тебя даже не вижу!

— А удар у неё, надо сказать, не хилый, — заметил Сэм, сдерживая смешок.

Вульф в ответ довольно хмыкнул, одобряя действия своей девушки.

— Все — к бару, — скомандовал Раф, всё ещё разминая челюсть. — А то с такими темпами на мне живого места не останется.

Мы двинулись в сторону бара неторопливым шагом, вполголоса переговариваясь между собой. Каждый старался выглядеть так, будто утро началось с кофе, а не с магии, головной боли и невидимых пощёчин. Лёгкая непринуждённость в движениях, ленивые усмешки, короткие реплики — всё, чтобы слиться с фоном пробуждающегося города.

Марко приходил в бар каждый день ровно в семь тридцать. Первым делом он проходился по всем поверхностям влажной тряпкой, педантично проверяя чистоту, а затем устраивался с кружкой чая у служебного входа. Этот незатейливый утренний ритуал он проделывал с точностью до секунды.

О распорядке Марко Рафу, естественно, рассказала я. Они хорошо ладили, так что отвлекающий манёвр не должен был вызвать затруднений: пара слов, разговор ни о чём, пару-тройку шагов в сторону... — и мы бы незаметно проскользнули внутрь.

Дальше — служебный вход, проход в катакомбы, тайный тоннель, соединяющий старый особняк Браунов с городом, и путь до Сатуса, не представляющий особой сложности.

— Марко! — радостно окликнул Раф, едва тот появился на пороге служебного входа с неизменной кружкой чая в руках.

Брауну даже не пришлось прилагать усилий — Марко, узнав его, сам подошёл ближе, приветливо улыбаясь. Это дало нам идеальный шанс — не теряя времени, мы один за другим бесшумно скользнули внутрь.

В мгновение ока мы с Сэмом, Максом-Беллой и невидимой Ви оказались за дверью склада. За нами, неспешным шагом вошёл Ций — будто просто прогуливался. Следом, с таким же невозмутимым видом, появился Вульф. Оба действовали спокойно и уверенно — словно всё шло точно по плану.

А вот Алисы всё не было.

— Вы где Лис посеяли? — донеслось откуда-то сбоку — голос нашей невидимки звучал раздражённо.

— Она у бара, — не оборачиваясь ответил Ций, небрежно ткнув большим пальцем себе за спину.

Мы с лже-Максом переглянулись и, не сговариваясь, рванули к узкой щели между дверью и косяком. Маунт сидела на полу, оперевшись спиной о тёмное дерево барной стойки — почти прямо напротив нас, с подтянутыми к груди коленями; руки обвивали их в замкнутом, защитном жесте.

Она не выглядела растерянной или испуганной — скорее, сосредоточенной. В её взгляде читалось напряжённое ожидание.

Дверь склада резко распахнулась, как под натиском сильного порыва ветра. В тот же миг Алиса дёрнулась как марионетка, которую кто-то резко потянул за нити. Она неестественным образом поднялась на ноги и с подкашивающимися коленями ввалилась к нам. Не удержавшись на ногах, она распласталась на деревянных половицах склада.

Сэм метнулся к двери и быстро, но аккуратно закрыл её, стараясь не издать ни звука. А Вивьен тем временем вернула себе видимость. Она стояла над Алисой, уперев кулаки в бока. Её взгляд был тяжёлым, прямым — пронзал насквозь. Алиса медленно подняла голову вверх, всё ещё опираясь руками в пол, и с виноватым выражением во взгляде встретилась с ней глазами.

— Ты чего творишь? — процедила Лий, сверля Алисy испепеляющим взглядом.

— Раф не сказал, как собирается зайти внутрь, — сказала она, медленно поднимаясь с пола. — А если ему кто-то понадобится?

— Раф знает, что делает, — спокойно вмешалась Белла, уже вернувшая себе привычный облик.

— Но ведь он и тебе не сказал, как попадёт к нам? — не унималась Алиса. — Он велел сразу прыгать в катакомбы и убираться. Сказал, что догонит.

— И что?! — взорвалась Вивьен, но Вульф тут же шикнул на неё, призывая к тишине. — У нас не операция по спасению мира! И он не в смертельной опасности!

Мы с Беллой продолжали наблюдать в щёлку, когда Раф с Марко вошли в помещение, непринуждённо болтая о чём-то пустяковом. Казалось, это самое обычное утро, а не часть тщательно спланированной операции.

Всё-таки Раф был умен — по-настоящему.

И это, как ни странно, пугало меня куда больше, чем хотелось бы признать.

Он был прирождённым стратегом, блестящим вруном, артистом до кончиков пальцев. Умел играть на публику так, будто сцена была его вторым домом. Не поверить ему было практически невозможно — он был естественным и гармоничным. Игра была его вторым «я». Он без зазрения совести манипулировал людьми, как разыгрывал шахматную партию на доске. Он знал свои сильные стороны — и, не задумываясь, использовал их с пугающей точностью, не беря в расчёт урон, который мог нанести окружающим.

А ещё... он был мстительным. Это были не просто колкие выпады в адрес обидчиков — это была по-настоящему холодная месть с изощрёнными, точными ударами. И почти все самые гениальные — в своей яркости, абсурдности и жестокости — воспоминания Сэма так или иначе были связаны с очередным планом Рафаэля Брауна. В неудержимом порыве насолить кому-то, фантазии ему было не занимать.

Сэм с Алисой подошли ближе и, затаив дыхание, уставились в щель рядом с нами, наблюдая за действиями Рафа.

Снаружи раздался глухой грохот. Марко, нахмурившись, извинился перед Рафом и поспешил проверить источник шума.

А Раф, едва тот скрылся за дверью, резко изменился в лице и почти бегом направился к складу.

Увидев его стремительное приближение, мы вчетвером — я, Белла, Сэм и Алиса — как по команде дружно отпрянули от щели. Сердце застучало громче, а в воздухе повисло напряжение.

В кладовую стремительно вбежал Раф, и, застал нас застывшими в полной тишине.

— Вы чего? — удивлённо спросил он, первым нарушив напряжённое молчание. — Нам пора сматываться. Я там всего две коробки уронил — ветром, — отмахнулся он. — Марко быстро разберётся. — Он перевёл взгляд на Сэма и Беллу: — Бегом в катакомбы! Перевоплощайтесь — и вперёд! А вы... — он кивнул по очереди на Маунт, Вивьен и Вульфа, — прыгайте каждый в объятия своего грузчика. — Подойдя к Алисе, что стояла рядом со мной, Раф потянулся, чтобы взять её на руки, но, заметив, что никто не двинулся с места, резко обернулся в недоумении: — Алло! — щёлкнул он пальцами, и его голос стал резким. — Я для кого тут распинаюсь? Быстро! — приказал он таким тоном, что воздух на секунду сжался. Первой очнулась Вивьен. Молча направилась в нашу сторону. — Спасибо, — кивнул ей Раф. — Хоть кто-то... — перед тем как обойти его, Ви на мгновение остановилась, положила руку ему на плечо, наигранно улыбнулась — и ударила его коленом в пах. Раф простонал, хрипло выдохнул и рухнул на колени, скрючившись и держась за причинное место. — Адекватный, — прохрипел он, продолжив незаконченную фразу. — Это за что?

— Для профилактики, — равнодушно пожала плечами Вивьен, обогнула его, собираясь податься мне на руки. — Чтобы жизнь раем не казалась.

Из бара донёсся звук захлопнувшейся двери — видимо Марко уже разобрался с коробками.

Белла и Раф переглянулись, как по сигналу. Не теряя ни секунды, младшая Браун метнулась к потайному входу в катакомбы, скрытому магией. Пара уверенных движений — и замок сдался.

— Быстро внутрь, — скомандовала она и, не дожидаясь, начала буквально заталкивать всех по очереди в проход. — Продолжите свои разборки там, под землёй.

Когда последний из нас скрылся в тоннеле, Белла захлопнула вход, запечатала его заклинанием и, прислонившись к каменной стене, сделала глубокий вдох грудью и медленно, протяжно выдохнула, сбрасывая напряжение, накопившееся за утро.

Раф припал к прохладному каменному полу катакомб с видом человека, на плечи которого одновременно рухнули все беды человечества. Но я почему-то была уверена — у него уже ничего не болит.

Да, сверхъестественные ощущают боль ничуть не слабее обычных людей, но по его гротескно-мученическим стонам и позе, словно отрепетированной накануне перед зеркалом, было ясно: перед нами не страдалец, а артист, утопающий в собственной театральной драме. Причём с амбициями на «Оскар» и с размахом обязательного выхода на бис.

Из прохода в кладовую донеслись шаги — Марко, без сомнений, услышал шум и решил проверить, что происходит. Мы замерли и переглянулись, а лицедейство под названием «страдания Брауна» тут же прекратилось.

Без лишних слов, все поднялись и рванули вперёд. Всё происходило почти зеркально: точно так же, как днём ранее мы мчались через катакомбы в сторону Финиса, теперь спешили обратно к школе.

Добравшись до места мы оставили Вивьен и Алису в их комнате, а сами, сбавив темп, начали подниматься вверх по массивным, каменным пролётам школы на свою кухню.

Как только последний из нас пересёк порог, кирпичики мягко и бесшумно сдвинулись, закрывая проход.

Белла подошла к камину и, сконцентрировавшись, наложила чары. Мгновение — и готический, мрачный камин исчез, растворившись в воздухе. Вместо него снова появилась привычная светлая стена, ровная и скучная, как и положено быть стене в общежитии.

— До завтрака осталось полчаса, — сообщил Вульф, в полудрёме развалившись на диване и бросив взгляд на часы.

— Значит, нам пора, — Белла тоже бросила взгляд на циферблат.

— Куда пора? — на моём лице было искреннее недоумение.

— К папе, — невозмутимо ответил Раф, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Сдаваться.

— Что сделать?! — мои глаза округлились.

— Мы всегда идём к Максу и признаёмся в шалостях, — пожал плечами Сэм. — Чтобы он узнал всё от нас.

— Зачем?! — Я едва не развела руками.

— Мистер Браун не наказывает за честность, — спокойно пояснил Ций, проходя мимо и усаживаясь в кресло.

— Вы... — я покачала головой. — Невероятные. Тогда зачем вообще вся эта конспирация?

— Чтобы не попасться раньше времени, — загнул один палец Раф.

— Ни в коем случае не попасться Нарле, — подхватила Белла.

— Потому что тогда нас бы и папа не спас, — заверил Раф.

— И, самое главное... — протянула Белла.

— Не испортить веселье, — в унисон закончили Брауны. Это было похоже на мантру, которая в прошлом неоднократно повторялась. Они смотрели на меня с лёгкой, снисходительной улыбкой, как на желторотого новичка.

— И конечно, я не могу отказать себе в удовольствии обхитрить режим города, — добавил Раф с гордым и довольным видом.

— Вы... вы реально в конец шибанутые, — выдохнула я, направляясь к креслу.

Но не успела опуститься, как Сэм мягко, но решительно подхватил меня за локоть.

— Ты идёшь с нами, — без тени сомнения заявил он.

— С чего это вдруг? — я уставилась на него.

— Признаваться ходят дети Макса, — в его глазах мелькнул лукавый блеск. — А по документам теперь эта привилегия касается и тебя, — он ехидно лыбился и в его улыбке отражалась вся его кошачья сущность.

Я закатила глаза, но уже знала, что спорить бесполезно.

— Не кипишуй, — усмехнулся Раф, когда мы вышли в коридор и начали спускаться по лестнице к кабинету Макса.

— Говорить в основном будем мы с Рафом, — успокоила Белла с мягкой улыбкой.

— А я вообще хожу исключительно как свидетель, — подмигнул мне Сэм. Лукавая улыбка не сходила с его лица, будто он собирался поучаствовать в комедийном шоу в качестве зрителя.

Мы уже стояли у дверей кабинета, и впервые за два с половиной месяца я наблюдала поистине редкое зрелище: близнецы Брауны... стучались. К собственному отцу?! Да неужели!

Обычно они врывались без предупреждения — с шумом, с разговорами, с абсолютной уверенностью, что им здесь всегда рады. Впрочем, как и я. Можно подумать, мы просто невоспитанные. Но дело не в манерах — совсем не в них. Просто, когда ты стучишься к Максу, он с большой вероятностью не откроет, делая вид, что его нет, лишь бы не отвлекали.

Мы стояли у двери и покорно ждали, пытаясь имитировать уважение, которое никто из нас всерьёз не воспринимал.

Этот бессмысленный ритуал вежливости мне надоел, и я без лишних слов резко дёрнула ручку, распахнув дверь.

— Доброе утро, — бросила я и без лишних церемоний направилась к дивану.

Устроившись на нём, я скрестила ноги и приготовилась наблюдать за представлением.

— Доброе утро, — отозвался Макс, подняв на меня взгляд, а затем перевёл его на стоящих в дверном проёме. — А вы почему не заходите?

— А можно? — залепетала Белла невиннейшим голоском.

— С каких пор вас это волнует? — прищурился Макс, откладывая бумаги в сторону.

— Конечно волнует, — поспешно кивнул Сэм, заходя первым и устраиваясь рядом со мной в условном зрительном зале.

— Папочка, нам очень важен твой комфорт, — добавила Белла с напускной детской простодушностью, следом ступая в кабинет.

Она направилась к отцу, легко, как кошка опустилась на подлокотник его кресла, обвила шею, как змея, и, хлопая ресницами, посмотрела ему прямо в глаза.

— Да неужели? — Макс приподнял брови, явно не купившись на спектакль, особенно когда с другой стороны от него точно так же устроился Раф. Он обнял отца за плечи и уложил подбородок ему на макушку с демонстративной нежностью. — Что-то я этого раньше не замечал, — уже совсем настороженно заметил Макс.

— Как не замечал? — с притворной обидой прошептал Раф, не поднимая головы. — Ещё скажи, что не замечал, как сильно мы тебя любим.

Эти носители фамилии цвета шоколада — хотя в случае Рафа скорее оттенка чего-то не очень приятно пахнущего — играли свою показную нежность настолько усердно и приторно, что аж душно становилось. Со стороны это выглядело абсурдно. Почти гротескно.

А теперь добавим к этому тот факт, что он знал их вдоль и поперёк — не просто как родитель, а, что особенно пикантно, как эмпат. Он с полувзгляда разгадывал их манипулятивные намерения, чувствовал весь букет их эмоций. Можно лишь представить, как сильно он ощущал их каждое натужно-сладкое проявление «искренней» любви и фальшивого раскаяния.

Наверняка происходящее в его глазах походило на дешёвый спектакль в захудалом любительском театре, где реплики пишутся на коленке, актёры путают роли, забывают текст, а режиссёр давно повесился с горя.

— Меня пугает ваш внезапный прилив нежности, — спокойно произнёс Макс, пристально глядя Белле в глаза.

— Почему? — в унисон отозвались близнецы, с неприлично синхронной наивностью в голосе.

— Вы постучались, — произнёс он, не меняя позы и не моргнув. — Обычно вы заходите так, как только что зашла Ронни. А именно... — он на мгновение замолчал, подбирая нужное слово, — нахально, — наконец заключил он, кивнув самому себе. — Если бы не этот стук, я бы решил, что вам просто что-то нужно. Деньги, может быть... или разрешение на очередную глупость... — Он медленно перевёл взгляд на нас и продолжил, понижая голос: — Но с вами Сэм. — Его бровь чуть приподнялась. — И даже Ронни вы притащили. — На лице крёстного появилось откровенное недоумение. Он пытался понять, с какого перепугу я вообще тут оказалась — и почему сижу в развалку на его диване, в роли молчаливого свидетеля этого нелепого фарса. Макс знал меня достаточно неплохо, и ему явно не верилось, что я явилась сюда просто понаблюдать, как его чада подлизываются к нему. — Вы что-то сделали, да? — наконец спокойно предположил он, выдержав небольшую паузу.

— Какого ты плохого мнения о нас! — возмутился Раф, подняв голову с макушки отца и чуть отстранившись, придавая лицу выражение оскорблённого достоинства.

— Мы просто соскучились по совместному времяпрепровождению, — предложил Сэм с самым миролюбивым выражением лица, подбрасывая Браунам удобную реплику для дальнейшего удобрения семейной идиллии.

— Да, — тут же подхватила Белла, как будто действительно только об этом и думала.

— Ты так много работаешь, — с лёгким укором добавил Сэм, делая упор на жертвенность родительского труда.

— Мы совсем с тобой не видимся, — Брауны снова сработали как единый организм, дружно кивая и друг другу, и отцу, с видом детей, мечтающих лишь о тёплых семейных объятиях.

Макс тяжело вздохнул, прикрыв глаза обречённым жестом. Его прокачанная способность к «разоблачению фальши: уровень бог» уже заставила сделать выводы и мысленно смириться с неизбежным.

— Вы что-то сделали с домом, да? — тяжело выдохнул он.

— Нет... — замотал головой Раф, слишком быстро.

— Что ты! — с оскорблённым видом поддержала Белла.

— Ну... — начала я, чувствуя, что эта клоунада затянулась, и пора её заканчивать, но не успела.

Сэм тут же прикрыл мне рот рукой, а второй мягко, но решительно прижал за затылок, не давая поднять голову.

— Разве что самую малость... — смягчил он признание, будто речь шла о сущем пустяке.

— Но мы предупреждаем: мы убрались, — синхронно протараторили близнецы.

И всё это с такими жалостливыми, чрезмерно искренними глазами, что если бы на месте бессмертного гибрида эмпата был бы среднестатистический родитель, то у него уже случился бы нервный срыв.

— У меня только один вопрос, — Макс поджал губы, глядя на нас с прищуром. — Вы... воздержались от совокупления у нас дома? — выпалил он на одном дыхании, как будто хотел поскорее избавиться от этой фразы.

У троицы синхронно расширились глаза, будто их обдали ледяной водой. Я невольно прыснула в ладонь Сэму, которая всё ещё прикрывала мой рот, зажмурилась и разразилась бесшумным смехом, едва сдерживая судорожные подёргивания в плечах.

— Конечно! — возмутилась Белла, её лицо за секунду сменило целую гамму чувств — от ужаса до благородного негодования.

— Как ты вообще мог о таком подумать? — выразил общее потрясение Сэм, с осознанием того, что это был прежде всего камень в его огород.

— Ну... — с сомнением протянул Макс, оглядывая нас всех в поисках хотя бы крупицы правды. — Не знаю...

— Ничего подобного! — хором выпалили все трое, как на репетиции.

— Хорошо, хорошо, — Макс поднял руки в жесте капитуляции, не желая углубляться в тему. — Я понял.

Макс аккуратно освободился от объятий своих детей, откинулся на спинку кресла и снова внимательно оглядел нас. Он пытался убедиться, что никто из нас не прячет за пазухой очередную катастрофу. Взгляд его остановился на Рафе — долгий, пристальный, с оттенком любопытства и лёгкого подозрения.

— Что? — Раф смутился, съёжившись под его сверлящим взглядом.

— Расскажешь потом, как ты всё провернул, — спокойно, но многозначительно сказал Макс. — А я пока пойду проверить целостность семейного гнезда. — Он поднялся без спешки, с совершенно невозмутимым лицом, хотя прекрасно понимал, что лучше быть готовым к худшему. — И попрошу вас... — взгляд снова стал строгим, а голос угрожающе тихим — выйти вон из моего кабинета.

Макс без лишних слов выпроводил нас из кабинета, а сам направился к выходу из школы.

Провожая Макса взглядом, все трое — как по команде — напряглись: в глазах мелькнула настороженность, движения стали скованными. Я с удивлением переводила взгляд с одного на другого, пытаясь понять, причину такой реакции. Вроде бы всё было чисто. Никакой разрухи. Следов ночных безумств не осталось. Мы действительно убрались. Даже придраться было не к чему.

— Как всё прошло? — раздался голос с лестницы, ленивый, но с оттенком любопытства.

Мы подняли головы и увидели остальную часть вчерашней бригады.

Ций стоял, облокотившись на деревянные перила, глядя на нас сверху вниз с прищуром, как прокурор, которому предстоит вынести вердикт.

На несколько ступеней выше стояла Вивьен, рассеянно поглаживая голову резного дракона на перилах, будто тот мог дать ей ответы на мучающие её вопросы.

Рядом с ней, прямо на ступеньках, сидела Алиса — опершись спиной на ноги Ви. Вид у неё был, как у человека, который пока не определился, в каком состоянии он сегодня находится.

А Вульф, как ни в чём не бывало, играл с браслетом-ножом: ловко прокручивал его между пальцами — то подбрасывая вверх, то ловко подхватывая, не отрывая взгляда от сверкающего лезвия. В его движениях чувствовалась расслабленная уверенность. Он действительно умел превращать оружие в зрелище.

— Как прошло? — переспросил Раф, и его лицо внезапно озарилось лучезарной, детской улыбкой. — Меня ждёт хнефатафл с папой.

— Что тебя ждёт?! — Мои глаза чуть не вывалились из орбит.

В голове моментально промелькнули два варианта: либо это какая-то изощрённая форма экзекуции, либо редкое, наверняка смертельное, заболевание.

— Хнефатафл, — с удовольствием повторил он, будто мне от этого всё должно было проясниться.

— Она не знает, что это, — вмешался Сэм, с лёгкой усмешкой. — Нас родители не учили в него играть.

— И не удивительно, — фыркнула Белла, глядя на восторг брата с таким выражением лица, с каким смотрят на людей, внезапно увлекающихся раскопками древнего мусора. — Хнефатафл был популярен в Северной Европе ещё до появления шахмат.

— Шахматы, между прочим, уже десятый век исполнился в Северной Европе, — пробубнила сверху Вивьен, продолжая гладить деревянного дракончика, будто он был её главным собеседником.

— Теперь понятно... — протянула я, криво улыбнувшись, но, встретившись глазами с Рафом, неожиданно для себя напряглась, и улыбка резко слетела с моего лица. — Что?

— Я должен тебе рассказать правила! — с энтузиазмом объявил он.

— У нас урок, — попыталась я соскочить с этого сомнительного удовольствия часа нордической стратегии.

— У нас ещё полчаса, — неумолимо отрезал Раф.

— Сочувствую, — вздохнула Алиса, глянув вниз через решётку перил. — Он не управится за полчаса, на собственной шкуре опробовано, поверь, говорю, как сертифицированный эксперт по Рафу.

— Сейчас поднимемся, возьмём вещи, и я тебе всё разрисую, — с воодушевлением сказал Раф, не обращая внимания на реплику Маунт и, не дожидаясь согласия, взял меня под локоть и, как одержимый, потянул к лестнице.

— Ваши вещи у нас, — Вульф остановил нас, протянув коричневый рюкзак Сэму, который уже начал подниматься за нами, как только меня потянул вверх назойливый Браун.

Ций молча протянул Рафу его сумку, не комментируя происходящее. Маунт тем временем оставалась сидеть на ступеньках, не проявляя ни малейшего желания шевелиться. Рядом с ней лежали две сумки — её собственная и сумка Беллы.

Белла подошла к подруге и, не говоря ни слова, забрала свою. Сумка была точной копией той, что держал Раф, разве что отличалась цветом: у неё — глубокий синий, у него — тёплый серый.

Сумки близнецов, массивные и добротно сшитые, скорее напоминали дорожные саквояжи двух кочующих художников, которые в любой момент могут сорваться в путь, прихватив с собой весь свой мир. Сложно было поверить, что они предназначены просто для школьных вещей — скорее казались чемоданами для бегства от цивилизации.

Мой чёрный рюкзак висел на плече Вивьен, болтаясь между её локтем и боком. Я аккуратно убрала руку Рафа со своего локтя — без резкости, но с очевидным намёком. Подошла к Ви и осторожно стянула рюкзак с её плеча.

Это движение выдернуло её из глубоких раздумий: она моргнула, возвращаясь в реальность, и оторвала взгляд от резного дракончика, который, похоже, ввёл её в гипнотический транс. В её глазах мелькнуло лёгкое удивление, будто она и не замечала, что всё это время таскала на себе мою сумку.

— В общем, слушай внимательно, дитя, — начал Раф с важностью старого мудреца, стоящего на пороге передачи великого знания. Мы уже направлялись к нужному кабинету, благополучно пропустив завтрак. — Каждый раз, когда мне нужно что-то сообщить отцу, мы играем в хнефатафл. Это своего рода... до дрожи приятная традиция, — его лицо расплылось в широкой, совершенно искренней улыбке, той самой, с которой дети смотрят на родителей, вдруг согласившихся поиграть с ними, несмотря на занятость и взрослые дела. — Отец показал мне эту игру, когда мне исполнилось семь. Летний вечер... десятое августа... свет падал через окно прямо на доску... — с закрытыми глазами он словно снова видел тот момент, погружаясь в лирику собственных воспоминаний.

— Вообще-то он учил нас обоих, — вмешалась Белла, разрушив идеальную картину воспоминаний брата.

— Ты пробыла там от силы десять минут! — возмутился Раф и с укором в голосе продолжил: — И до сих пор не умеешь играть.

— В семь лет рисование показалось мне более занимательным, — невозмутимо пожала плечами Белла, даже не удосужившись прикрыть иронию.

— Эта игра — не просто потеха, — продолжил Раф, гордо вскинув подбородок со сгущённым пафосом в голосе. — Это война. Это стратегия. Хнефатафл — это забава королей и конунгов, которые играли в неё, пока ветер трепал паруса их драккаров.

И тут я отчётливо услышала те же слова — только шёпотом и откуда-то сбоку. Я повернула голову. Рядом стоял Вульф и почти беззвучно повторял за Рафом, как актёр, подыгрывающий в тени сцены.

Я уставилась на него с застывшим вопросом на лице: с каких это пор он практикует эту близнецовую манеру — включать стерео?

Райс, уловив мой взгляд, пожал плечами и с кривоватой, но обаятельной улыбкой пояснил:

— Меня тоже отец учил играть, — сказал он просто. — Только у стаи Райсов правила немного... изменены.

К тому времени мы добрались до кабинета и начали рассаживаться по местам.

Я устроилась на последней парте рядом с Цием. Перед ним занял своё обычное место Райс, а прямо передо мной воссел король Хнефатафла.

Пролог к настоящему испытанию был окончен и начиналось оно — моё истязание настольной стратегией времён викингов.

На парту передо мной лег блокнот. Раф, не теряя ни секунды, с педантичной аккуратностью принялся вычерчивать какие-то квадраты, стрелки, символы.

Я краем глаза посмотрела на часы. До начала урока оставалось двадцать пять минут. То есть... спастись мне уже не удастся.

— А чем отличаются ваши правила? — Обратилась я к Вульфу, решив развлечь себя разговором до того, как окажусь в цепких тисках Рафа и доски с квадратиками.

— У нас немного другая цель в игре, — спокойно начал он, лениво прокручивая ручку между пальцами, — она отличается от классических правил Браунов. Но чтобы понять разницу... — Он кивнул в сторону Рафа, который увлечённо выводил в блокноте линии и походил на генерала разрабатывающего боевой план. — ...сначала стоит усвоить классическую версию игры, — закончил Вульф.

Браун повернул ко мне блокнот, в котором было прочерчено поле для игры с сеткой одиннадцать на одиннадцать: ни одной кривой линии, всё строго, как архитектурный план. Выглядело это как карта города, где стены и улочки прорезаны с хирургической точностью.

— Итак. Начинай внимать, — сказал он с серьёзностью хранителя священного знания и начал активно тыкать ручкой в разные участки поля. — Ты играешь либо за защитников, либо за атакующих. — Он подвёл ручку к самому центру рисунка.

Там, в сердце поля, чётко вырисовывался крест, составленный из маленьких квадратов, обведённых чуть жирнее остальных. А в самом центре креста — особая клетка, прорисованная особенно тщательно, почти церемонно, словно это был алтарь или трон, вокруг которого вращается весь остальной мир.

— У защитников есть король. Он сидит в центре, на троне — как и положено, — продолжал Раф, не отрывая взгляда от блокнота. — Его окружают двенадцать телохранителей, — ручка скользнула к внутреннему кольцу фигур, расположенных вокруг центральной клетки.

Затем он провёл линию к самому краю сетки.

По четырём сторонам, ровно по краям, как стража у городских ворот, стояли ещё какие-то символы — армия. Линии не дрожали, всё было чересчур ровно, почти математически выверено.

В тот момент я наконец поняла, почему Раф когда-то решил, что хочет посвятить часть своей бессмертной жизни архитектуре. Всё стало на свои места. У него, наверное, вместо рук — линейка, встроенный циркуль и перфекционизм в подарок.

Я и с линейкой не сумела бы начертить так ровно, как он вывел эти линии от руки. Каждая клетка — как вырезанная из шаблона, каждая метка — на своём идеальном месте. Это был не просто рисунок, это была демонстрация порядка, одержимости симметрией и, возможно, скрытого величия ума, замаскированного под театральную придурковатость.

— Атакующих больше — двадцать четыре, — продолжил Раф, завораживающе понижая голос. — Они выстроены по краям доски. В течении игры они подкрадываются со всех сторон, сжимая кольцо. — Он поочерёдно указал ручкой на каждый из четырёх краёв поля, как будто водил по границе осаждённой крепости. — Все фигуры ходят одинаково — как ладья в шахматах: вперёд, назад, влево или вправо, на любое расстояние. Никогда по диагонали. И никогда через другие фигуры. Ни одна. Ни король, ни телохранители, ни атакующие. — Затем он указал на углы поля, едва заметно помеченные точками: — Только трон и углы для них недоступны — кроме, конечно, самого короля. Если враг оказывается между двумя твоими фигурами по прямой — он мёртв. Иногда, чтобы захватить вражескую фигуру, можно прижать её к трону или одному из углов. Фактически, трон и угловые клетки становятся союзниками. Зажал — убрал. Всё просто, — уверил меня Раф. А я всё ещё не понимала, зачем мне вся эта информация. — А вот с королём сложнее. Его нельзя просто схватить, как обычную фигуру. Он — важная персона, с захватом которой игра заканчивается победой атакующих. Чтобы выиграть, им нужно загнать его в ловушку и замкнуть кольцо — окружить с четырёх сторон или прижать с трёх, если одна из сторон упирается в трон. Трон, как ты уже поняла, — особая клетка. На ней может находиться только сам король. В начале игры трон — это и есть его стартовая позиция. С неё и начинается всё веселье. Задача короля — добраться до одного из четырёх углов. Это его убежище. Корабль, который увезёт его прочь из пекла. — Он бросил на меня взгляд, проверяя, успеваю ли я за его мыслями. — Если он достигнет одного из углов — победа достаётся защитникам. Но если атакующие замкнут кольцо и поймают его, зажмут в ловушку — они побеждают.

— Очень интересно... — протянула я, выдавив из себя ровно столько энтузиазма, сколько требовалось для вежливости. — Но, кажется, ты управился за двадцать минут, — заметила я, бросив взгляд на часы над доской.

— Это он тебе ещё про стратегии и комбинации не рассказывал, — хмыкнул Сайн с лёгкой ноткой сочувствия. Похоже, он знал, о чём говорил.

Я сглотнула, осознав, что сегодняшние перемены будут сопровождаться нескончаемым словесным поносом Брауна.

— Говоришь, чем отличаются ваши правила? — переспросила я у Райса, слегка тряхнув головой, пытаясь вытряхнуть из неё навязчивые образы того, как я с остервенением вырываю язык Рафаэлю посреди его вдохновенного монолога.

— У нас всегда два раунда, — спокойно начал Райс, откинувшись на стуле. — Играем поочерёдно за защиту и за нападение. Суть в том, что король — это вожак стаи. — Он взглянул в сторону прочерченного Рафом игрового поля, словно видел перед собой не блокнот с рисунком, а что-то большее. — Когда ты спасаешь вожака, получаешь столько баллов, сколько членов семьи у него есть в реальности на данный момент. Очевидно, сейчас за вожака дают четыре балла. — когда он это сказал, я заметила, как Ций тепло улыбнулся. Оно и понятно — даже мне стало тепло на душе от того, что Ция включают в состав семьи по всем фронтам. — Но даже если ты спасёшь вожака, — продолжил Вульф, — игра не окончена. Остальная стая тоже должна спастись. То есть все защитники. За каждого — один балл. — Он посмотрел на меня, мягко улыбаясь: — Побеждает тот, кто по итогам двух раундов набрал больше всего баллов.

— Интересные правила, — задумчиво протянула я. — А кто их придумал?

— Моя... не помню уже, сколько там «пра», бабушка, — усмехнулся Райс. — Она говорила, что игра должна учить важному: спасать нужно не только короля, но и народ. — Он на секунду замолчал, затем, чуть тише, добавил: — Король — важное звено для любого народа. Но не бывает короля без народа. Потому и важна каждая жизнь. — Его голос был спокойным, философски глубоким. Это были не просто слова — это была целая идеология.

Я хотела спросить что-то ещё — но в этот момент дверь в класс открылась, и в кабинет вошёл учитель математики. Разговор мгновенно оборвался.

Сегодняшнее расписание уроков походило на персональный подарочный пакет от учебной системы — сплошь любимые предметы, один за другим. Утро началось с математики, в которой мы с Сэмом, словно сговорившись с числами, преуспеваем с самого детства. За ней последовала история естественных — предмет, в котором мне не приходилось напрягаться: всё давалось легко, словно это не наука, а давно прочитанная книга, чьи страницы я могла листать в памяти.

Следующим по плану должен был быть английский. Мисс Стейси заранее пообещала освободить нас от занятия, и, казалось, всё шло именно к этому. Однако жизнь, как всегда, внесла свои коррективы — мисс Стейси вовсе не появилась в классе. Официальных объяснений нам не дали, но догадки у нашей компании возникли сразу. Мы были уверены, что её отсутствие связано с казусом, произошедшим накануне на уроке мифологии с фениксом.

О том, что занятия не будет, мисс Унус сообщила по окончании урока истории и мы разошлись кто куда.

Сайн молча собрал вещи склонился к моему уху и шепнул, что заглянет за порцией крови и сразу направится в библиотеку.

Остальные, не теряя времени, разошлись по своим кружкам.Двери в мастерские и кабинеты по дополнительным дисциплинам Сатусе были всегда открыты — в любой час, в любой день. Все ученики, начиная с десятого класса, могли появиться там без предварительной записи — просто потому что захотели.

Некоторые из нас на дополнительные занятия ходили постоянно.

Вивьен исправно посещала политологию по настоятельному требованию матери. Правда, при первой же возможности старалась от неё увильнуть.

Алиса же ходила на психологию к мисс Унус. Впрочем, двери кабинета Зои были открыты не всегда — помимо дополнительных занятий, она вела ещё и основную учебную программу. Тем не менее, Алиса появлялась у неё с завидной регулярностью и была единственной из всей нашей компании, кто посещал её на постоянной основе.

Кабинет Зои — как, впрочем, и она сама — обладал удивительно притягательной и уютной аурой. После Лекса она была самая приближённая к семье Браунов. Белла и Раф безоговорочно ей доверяли. Несмотря на строгость мисс Унус на занятиях, близнецы чувствовали себя в её кабинете довольно свободно — и врывались туда с тем же размахом, что и к отцу.

Вульф, даже после того как изучение иностранных языков перестало быть обязательным, всё равно продолжал посещать занятия по испанскому. Как я недавно выяснила, его мать была родом из Испании, и, изучая испанский, он отдавал ей дань уважения — напоминая себе и окружающим, что язык его матери для него не просто родной, а значимый, почитаемый и любимый.

И, конечно же, Брауны. Оба с упоением посещали занятия по рисованию. Если Беллы не было в комнате, то с девяностопроцентной вероятностью она находилась в мастерской — растворяясь в красках, линиях и образах. Остальные десять процентов своего свободного времени она отдавала фехтованию: заглядывала туда спонтанно, неожиданно, скорее чтобы выпустить пар, чем ради самой тренировки. Раф, напротив, посещал уроки рисования по заранее установленному графику, всегда обговаривая дни с сестрой. Было видно, что ему это приносит удовольствие, но той безграничной одержимости, что жила в Белле, в нём не было.

После уроков я вернулась в комнату, рухнула на кровать и, уставившись в потолок, принялась размышлять, что делать дальше. Первым пунктом в этом хаотичном списке значился разговор с Лексом. Возможно, ему удалось найти хоть что-то о сверхъестественной форме. Или, может быть, у него есть новости по делу родителей, которыми он обещал поделиться в случае моего отказа от вмешательства в процесс расследования. На крайний случай, он меня развлечёт подробностями о фениксе и мисс Стейси.

Выйдя из комнаты и накинув рюкзак на одно плечо, я увидела, как Сэм и Раф играют в хнефатафл. Браун ещё на уроках упоминал, что прежде чем сесть играть с отцом, нужно «для настроя» разгромить Сэма — так сказать, «разок размяться». В обязательную программу по поддержанию формы также входила игра с Райсом: сперва по классическим правилам, а затем по версии стаи.

Они сидели друг напротив друга, а между ними на низком столике красовалась изящная деревянная доска. Два «военачальника» обдумывали стратегию сражения без единого слова. Судя по сосредоточенным взглядам, партия была в самом разгаре.

Рядом с Сэмом на диване лежала Белла. Она устроилась на животе. Колени удобно покоились на его ногах, а перед ней на полу раскрылась книга, которую она читала с увлечением. Её не волновали ни стратегия, ни победа — только текст.

Не успела я выйти, как в комнату, без стука и малейшего предупреждения — в духе своих отпрысков, — вошёл Макс.

— Рафаэль, Сэмануэль и Беллатриса! — прорычал он с угрозой, от которой воздух аж сгустился.

— Это не мы! — хором пролепетала троица. Рефлекс самосохранения сработал моментально — фраза явно была отработана годами.

Все трое вскинули глаза на Макса, хлопая ресницами безгрешных ангелов, пытаясь угадать, за какой проступок были озвучены их полные имена.

— Что — не вы? — Макс скрестил руки на груди.

— Я не знаю, — пожал плечами Раф, изображая полное недоумение.

— Кажется, мы пока не успели напортачить, — спокойно проговорила Белла, сев в позу лотоса и выпрямив спину, как на сеансе групповой медитации.

— Так что, в любом случае, это не мы, — уверенно подвёл итог Сэм, словно расставил точки над i.

— То есть это не твоя рвота в домашней библиотеке, Сэм? — Макс сузил глаза, и они полыхнули фиолетовым.

— Нет, — тут же выпалил мой брат, как по команде.

— И не твоя, Белла?

— Нет! — с крайним возмущением отозвалась она, будто её оскорбили до глубины души.

— И не моя! — поспешил откреститься Раф, вскинув руки в жесте капитуляции, хотя на него пока только посмотрели. — Как ты вообще мог такое подумать?! — добавил он с уже знакомой обиженной интонацией, сцепив руки на груди так драматично, будто его честь подверглась грубому посягательству.

— А чья тогда? — голос Макса стал спокойным, а глаза вновь потемнели до привычного бархатного чёрного.

Видимо, эмпатия не уловила лжи — даже я почувствовала, что удивление ребят было неподдельным.

— Раф, я вернулся, — с этими словами открылась дверь, и на пороге возник Вульф.

Макс стоял к нему спиной, и я заметила, как его глаза на долю секунды вспыхнули фиолетовым. Это всегда случалось, когда он задействовал способности внезапно, инстинктивно.

Райс, будто наткнувшись на нечто смертельно опасное, замер на месте. Он стоял как вкопанный в дверном проёме, сжав дверную ручку и поняв, куда он попал, решил было тихонько отступить, закрыть дверь — и исчезнуть с лица земли.

Но не успел.

— Вульфрик Райс! — голос Макса был как звон удара по металлу. — Стой где стоишь! — Он резко обернулся и с такой скоростью приблизился к Райсу, что тот даже не успел отшатнуться. Макс встал перед ним, возвышаясь, как гора. Глядя сверху вниз, он давил на него и морально, и физически. — Это твоё добро с запахом аконита на кресле и белом персидском ковре в моей библиотеке? — спросил он нарочито вежливо, с натянутой улыбкой.

— Ну... — Райс сглотнул и опустил глаза, как школьник, застигнутый родителями за вырыванием страницы с двойкой из дневника.

Высокий, статный Вульф выглядел настолько маленьким и жалким, что казалось — его можно сдуть слабым дуновением, как пылинку.

— Отвечай! — тон отца семейства Браунов стал металлическим.

— Да... — промямлил Райс с такой неуверенностью, будто надеялся, что, если скажет это достаточно тихо, никто не услышит.

Меня чуть не прорвало — сцена была слишком комичной, чтобы воспринимать её всерьёз. Но я взяла себя в руки — коротко прыснув в кулак.

— Поздравляю, — с почти отеческим благодушием произнёс Макс, мягко опуская руки на плечи Вульфа. — У меня для тебя сюрприз.

— Я так понимаю, сюрприз — это уборка, да? — обречённо выдохнул Райс, уже видя, как его руки срослись с тряпкой навечно.

— Бинго, — всё тем же ласковым тоном продолжил Макс и утвердительно кивнул. — Тряпка и швабра уже ждут тебя в доме. Приду — проверю. — Он хлопнул Вульфа по плечу, отходя к двери, словно давал напутствие на подвиг.

— А как же кресло и ковёр? — попытался выкрутиться Райс. — Я не думаю, что смогу очистить их полностью. Может, всё-таки магией...?

— А ты поменьше думай, когда тебе указания дают, — прервал его Макс тоном, в котором исчезло всякое снисхождение. — Магией я и сам могу. И это уже не наказание. Чистить будешь руками. Физический труд облагораживает и выбивает дурь из головы.

— Я вас понял... — кивнул Вульф, чуть вздохнув, но всё же поднял глаза. — Только не говорите отцу.

— Не волнуйся. Фред ничего не узнает, — бросил Макс и, завершая сделку, протянул Райсу ключи от зеркала.

— Ну ты и влип, чувак... — не сдержался Раф, хихикнув.

— Ещё один писк — и вы поедете с ним, — не обернувшись, бросил Макс через плечо.

— Теперь понятно, почему ты раньше всех проснулся, — я наконец-то дала волю давно сдерживаемому смеху — он вырвался из моей груди с треском и скрипом, как только за Максом захлопнулась дверь.

— Завали, а, — буркнул Райс, не поворачиваясь. — И без тебя тошно.

— Эх... получается, игра с тобой отпадает, — с преувеличенным сожалением вздохнул Раф.

— Мы вообще-то ещё не закончили, — напомнил Сэм, качнув головой в сторону доски.

— Закончили, — Раф лениво переставил одного из белых телохранителей. — Как бы ты ни пошёл, ты уже проиграл.

— Почему? — я склонилась ближе, изучая положение фигур на поле, которое до сегодняшнего дня было для меня тёмным лесом.

— Это одна из моих любимых позиций, — самодовольно хмыкнул Браун, указав на аккуратно выстроенную защиту. — Называется «туннель». С отцом такое уже не прокатывает. Но Сэм категорически не умеет играть за нападение.

— А ты чего стоишь, слушаешь? — вдруг повернулась к Вульфу Белла. — Кресло само себя не очистит.

— Ой, какая же ты добрая, — протянул Райс, язвительно подчеркнув последнее слово и не дожидаясь ответа развернулся и вышел из комнаты.

— Так вот, — вновь повернулся ко мне Раф, его взгляд был поучающе серьёзен. — Защитники роют проход — прокладывают узкий коридор из своих фигур, по которому король, как вода по руслу, должен просочиться к одному из углов. Король не может бежать один — он постоянно должен быть под охраной: слева и справа от него стоят союзники, оттесняющие захватчиков, не дающие сомкнуть ловушку. — Он сделал плавные движения рукой показывая на доске, построенный им маршрут. — Суть в том, чтобы расчистить путь до угла. Необязательно прямой — зигзаг тоже подойдёт. Если на каждом шагу короля будут прикрывать две фигуры по бокам, а иногда и третья — сзади, то преследование нападающих будет заблокировано. И он не спеша, уверенно, шаг за шагом выйдет по туннелю к спасительному углу. Обычно новички даже не догадываются, что происходит — думают, что ты просто тянешь время. А потом — раз, — и король уже в двух клетках от свободы, и окружать его поздно. Главное — не бросать всех в бой, не лезть вразнос. Каждая фигура — как кирпич в этом проходе. Один промах — и туннель рушится. А если всё сделано верно — король, как по тропе сквозь чащу, выходит из самой гущи врагов — целый и невредимый. — Он откинулся на спинку дивана, продолжая: — Просто не надо забывать про отвлекающие манёвры. Иногда надо нацелиться на другие углы, чтобы сбить противника с толку. Но как только туннель построен — играть уже нет смысла.

— Если он построен безупречно, — поправил его Сэм, вглядываясь в доску.

— А есть сомнение? — Раф вскинул бровь. — Ну-ну... — цокнул он, усмехаясь.

— Хорошо, — выдохнул Сэм. — Ты выиграл.

Они обменялись рукопожатием, а я, сжав ремешок рюкзака в руке, молча направилась к выходу.

— Ты куда? — поинтересовалась Белла.

— Очевидно, в библиотеку, — не дожидаясь моего ответа, отозвался Сэм.

— О, я с тобой, — Раф тут же поднялся с места.

— С чего это вдруг? — прищурилась я, приподнимая бровь.

— Делать нечего, — пожал он плечами.

В его случае аргумент был весомее некуда.

— Может, останешься и уроки поделаешь? — попыталась отвязаться я, уже чувствуя нарастающее раздражение от предстоящей нескончаемой болтовни.

— На завтра всё готово, — ответил он с такой самоуверенностью, что я едва не поверила.

— Даже химия? — с насмешкой уточнила Белла, скрестив руки на груди.

— Нет, — без малейшего стыда покачал он головой. — На химию я ещё год назад окончательно забил. Но математика, физика, биология и география сделаны. — С этими словами он распахнул передо мной дверь и с преувеличенной галантностью пригласил выйти первой.

Я и не заметила, как мы дошли до библиотеки. Браун был на редкость молчалив — взгляд сосредоточенный. Он витал где-то далеко. Или, наоборот, копался в себе. В любом случае, казалось, он пытался распутать сложный клубок мыслей. Не сказав ни слова, он исчез, едва мы переступили порог библиотеки, растворившись между высокими книжными полками, став частью этого бумажного лабиринта.

Я же направилась к самому дальнему столу и с привычной небрежностью бросила свои вещи рядом с Сайном. Он не удостоил меня даже взглядом — полностью поглощённый объёмным фолиантом, что лежал перед ним.Я присела на край стола, и склонилась над раскрытой книгой, пытаясь понять, что именно удерживает его внимание.

На иллюстрации в книге был изображён мужчина — первая и единственная созидающая нимфа. Длинные кудрявые волосы спадали ему на плечи, как венец света. Он парил в воздухе, окутанный тончайшим сиянием, а за его спиной вспыхивал священный свет — совершенный, чистый, нетронутый. Свет казался продолжением самого существа, живым отражением его природы.

Одного взгляда на изображение было достаточно, чтобы понять — Сайн читает «Книгу Потока». Видимо, моя недавняя лекция произвела такое впечатление, что он решил отложить подготовку к контрольной мистера Дурума и с головой погрузиться в мир потоков бытия. Признаться, я была уверена, что именно он первым возьмётся за дело. Остальные же, похоже, предпочитали классическую ученическо-студенческую стратегию — откладывать неизбежное до тех пор, пока тревожное «Это уже завтра?» не раздастся как набат.

От созерцания Сайна меня отвлёк появившийся Браун. Он устроился прямо напротив Ция. Мой взгляд зацепила книга в его руках — тоненький томик, не более двухсот страниц. Я вытянула руку и слегка изменила угол обложки, чтобы разглядеть название: «Как стать миллионером за неделю». Пока моя бровь медленно поднималась, он шлёпнул на стол вторую книженцию — «Колобок». Когда после последнего урока литературы и нашего бурного обсуждения он заявил, что никогда не читал эту сказку и обязательно восполнит пробел, я, признаться, не думала, что он говорил всерьёз.

Я перевела взгляд обратно на Книгу Потока — своеобразную сверхъестественную библию, лежавшую перед Сайном. Толстенный фолиант насчитывал не менее тысячи страниц. Смех вырвался сам собой. Я отпихнула от себя книжку Рафа и зажала рот рукой, стараясь сдержать приступ истерического смеха, чтобы не всполошить обитателей библиотеки, привыкших к священной тишине.

— Что с тобой? — удивлённо спросил Сайн.

Ций оторвался от чтения и осуждающе уставился на меня — недовольный тем, что его отвлекают от погружения в древние тексты.

— Вы... — начала я, но не смогла договорить, задыхаясь от смеха. — Вы вообще видели, что вы читаете?

— Ну и что? — так же непонимающе отозвался Браун.

— Вы разницу не замечаете? — выдохнула я, пытаясь отдышаться.

— Ну... — задумчиво протянул Раф, бросив взгляд на том Сайна. — У Ция толще?

— Фу... — скривилась я, от души сморщившись. — Избавьте меня от деталей вашей совместной интимной жизни.

— Очень смешно, — пробурчал Сайн и снова уткнулся в текст.

— Скажи спасибо, что не «Камасутру» притащил, — отозвался Раф, лениво перелистывая страницу.

— Подожди... здесь есть «Камасутра»? — я загорелась новой темой, угомонив, наконец, свой неконтролируемый хохот.

— Если знаешь, где искать, — ответил он, не поднимая взгляда, но с такой ехидцей, что не оставляла сомнений: он прекрасно знал, о чём говорит.

Воспоминание об одном из наших уроков всплыло само собой, пока я размышляла, как бы выяснить у Рафа, где в святилище Лекса прячется столь... пикантная литература.

***

Я разделила их.

Сначала я тренировалась с Вивьен — мы отрабатывали искажение тела в пространстве. Она более или менее умела это делать, но, несмотря на наши всё ещё натянутые отношения, Лий попросила у меня помощи. Впервые за всё время она сделала шаг навстречу прямо на уроке. Только с ней я провела несколько часов, терпеливо направляя и поправляя. Когда Вивьен начала показывать заметный прогресс, я отправила её к Алисе — пусть продолжает тренироваться там, добиваясь автоматизма, пока не станет искажать себя быстро и без малейших усилий.

Мы просто сидели на траве лицом друг к другу и старались как можно детальнее визуализировать её форму — каждую чешуйку, изгиб, движение, чтобы она смогла сформировать её из тока. Но успех так и не пришёл. Я тогда ещё не применяла метод «избавляемся от психосоматики», поэтому Белла каждый раз спотыкалась на одном и том же — как только доходила до головы змеи, форма рассыпалась, не успев до конца оформиться.

Почти тем же я занималась и с Биатрикс. С ней проблем не было — она превосходно справлялась с управлением формы с помощью голоса. Команды, отданные вербально, отзывались в потоке мгновенно․ Օн слушался её без малейших колебаний. Алиени всегда быстро схватывали, особенно женская составляющая их дуэта.

Гилберта я планировала обучить созданию газа внутри живых организмов, чтобы он мог незаметно задушить их изнутри. Подопытной должна была стать крыса, которую с искренней жалостью в глазах мне предоставил крёстный. Однако Гилберт, едва взглянув на неё, наотрез отказался причинять вред любому животному.

Цитата: «Лучше человека притащи. Животных я трогать не буду.»

В тот момент я впервые увидела Гилберта Алиени настолько непреклонным и категоричным, не оставляющим пространства для компромиссов. Он упёрся как осёл — как говорят в Армении, «влез обеими ногами в один ботинок» и даже не собирался смотреть на второй. Пришлось импровизировать — жертвой эксперимента стало одно из деревьев в лесу. Конечно, это было уже не то, но он всё же создал незаметный газ прямо внутри ствола. Дерево медленно и мучительно гнило, пока Гилберт сам не остановил процесс. А когда я поднесла к нему газоанализатор, снова позаимствованный у Макса, устройство не показало ровным счётом ничего. Будь на месте дерева человек, никто не нашёл бы никаких следов — лишь внезапная смерть от необъяснимого удушья.

Маунт я оставила на десерт. Вначале она отправилась вместе с Вивьен в комнату, терпеливо ожидая моего вызова. Нам с ней предстояло освоить несколько изящных трюков, которыми отлично владела моя мать: управление чужим настроением, временный паралич тела, а также способность вести незаметный диалог прямо в сознании нужного человека. Кроме того, я решила показать Маунт, что её силы вполне осязаемы и в физическом мире — например, она может перемещать предметы на расстоянии, создавать невидимые защитные щиты и формировать звуковые волны.

Мы провели с ней несколько часов подряд, не замечая, как медленно подкрался ужин. Алиса справилась почти со всеми задачами, за исключением звуковой волны — она упорно не желала ей подчиняться. Щит тоже получался нестабильным и постоянно барахлил, что было вполне естественно — к концу многочасовой тренировки она выглядела порядком утомлённой, хоть и старалась этого не показывать.

Алиса вообще имела обыкновение постоянно менять своё отношение к моим урокам. Но стоило мне приподнять завесу и продемонстрировать ей силу её скрытого потенциала — то, насколько она может быть опаснее большинства учеников школы, — в её глазах разгора́лось что-то фанатичное. Она начинала сосредоточенно и усердно внимать каждому моему слову. Я не знала, радоваться ли мне этому или бояться.

Маунт могла бы стать идеальной машиной для убийств, если бы её изначально тренировали именно для этого. В ней хватало жестокости — пусть и тщательно скрытой за тысячью масок. Стоило лишь однажды сорвать с неё вуаль притворства — и она, не моргнув глазом, стала бы убивать безжалостнее и эффективнее, чем кто-либо другой.

Однако до Маунт была очередь другой группы — Ций, Вульф, Раф и Сэм. Они ждали меня на просторной поляне, готовые приступить к занятиям сразу после обеда.

— Итак, мои тупоголовые подопечные, — начала я, порядком утомлённая многочасовой ролью учителя. — Ваше задание на сегодня: убить друг друга, не убив друг друга.

— В смысле? — насторожился Вульф, явно сомневаясь в здравости моей формулировки.

— Помнишь унижение Рафа в мой первый день на рукопашке? — спокойно уточнила я, не удержавшись от ехидной улыбки.

В памяти тут же всплыло слово «убит», многократно повторённое тогда — именно в тот момент, когда моя рука замирала в миллиметре от того, чтобы оторвать Брауну голову или вырвать сердце.

— Такое трудно забыть, — прыснул Сайн, перебросившись многозначительным взглядом с Райсом, в то время как Раф демонстративно закатил глаза, выражая глубокое пренебрежение к происходящему.

— Вот и мне нужно нечто похожее, — продолжила я, не обращая внимания на театральность Брауна. — Останавливайтесь в тот момент, когда осознаете, что противник оказался буквально в миллисекунде от смерти. — Я выдержала паузу, внимательно оглядывая их, и затем дала указание: — Браун, встань с Цием, Сэм — с Райсом. Расстояние между парами — не меньше десяти метров. И никаких приёмов, основанных на ментальном воздействии. Мне необходимо отчётливо видеть и контролировать каждое ваше действие.

— И даже не обзовёшь? — удивился Раф, занимая позицию перед Цием, тщательно отмеряя положенные пять шагов от Сайна.

— Извини, я уже слишком долго в этой школе. Теперь для меня Сатус не цирк, а тюрьма, — устало вздохнула я. — Уже не весело и даже не смешно. Скорее страшно. Я как в плену. Так что сегодня обойдёмся без лишних прелюдий, — добавила я с усталой улыбкой. — На прошлом уроке мы с вами разбирали нестандартные боевые приёмы. Всего их было шестнадцать. Я требую, чтобы вы использовали всё, чему я вас научила. Хочу увидеть, как вы будете применять это на практике.

— Типа... как на языковых уроках? — уточнил Райс.

— В смысле? — нахмурилась я, не сразу уловив аналогию.

— Ну, там мы учим новые слова, а потом обязаны использовать их в эссе, — пояснил он, вставая напротив Сэма, который сегодня был необычайно молчаливым. — Чем больше новых слов вставишь, тем выше будет оценка.

— Райс, я поражена, — удивлённо вскинула брови я, не отводя от него взгляда. — Аналогии лучше я бы и сама не придумала.

Они разошлись друг от друга на достаточное расстояние, чтобы не мешать и не пересекать границы боя соседней пары. Я заняла место в нескольких метрах за спинами Рафа и Сэма, между деревьями с раскидистыми кронами, и, на всякий случай, окружила себя защитным ведьминским щитом. Мои инструкции были предельно ясны: никакого выхода за рамки обозначенного пространства и никакого вмешательства в чужую дуэль. Всё, что они собирались предпринять, должно было быть строго ограничено пределами их собственного поля боя.

Первым начал Ций — с явным желанием покончить с этим как можно скорее. Ни привычной ухмылки, ни колких реплик — только вытянутые вперёд пальцы и сосредоточенный взгляд, в котором вдруг не осталось ничего мальчишеского. Воздух вокруг сгустился настолько резко, что листья на деревьях замерли.

Он не вызвал ледяной бури. Не разыгрывал фокусов с острыми кристаллами. Всё было куда тише. Это был самый опасный приём в его арсенале.

И это — первый на сегодня новый приём.

Счёт пошёл.

Заморозка воздуха. Один.

Я услышала, как остановился ветер. Пространство вокруг него задышало медленнее, стало вязким, тяжёлым.

Раф, стоящий напротив, сделал шаг и прошёл сквозь невидимую, но тормозящую пелену. Я даже увидела, как он моргнул медленнее обычного.

Не могло быть ничего жестче, чем использовать против нимфы воздуха заморозку источника её силы. Он отнял силу Рафа и сам начал повелевать воздухом.

Но Браун был не из тех, кто позволит себя заморозить, заткнуть слишком болтливый рот, украсть силу — и тем более лишить свободы действий. Даже когда пространство вокруг начало густеть, а волосы у лба покрылись крохотными крупинками инея, он медленно, с усилием, закрыл глаза и — как в замедленном кадре — расплылся в наглой, чертовски очаровательной и живой улыбке.

Раф медленно распрямил ладонь. Он вдохнул — коротко, рвано, как будто пробовал разбить внутреннюю стену. И вдруг ладонь превратилась в напряжённый кулак. Движение было настолько быстрым и точным, что даже я опешила. Воздух между ними дрогнул. Стал легче, прозрачнее, неуловимее. Он просто исчез, оставляя после себя только сухой привкус в горле и дрожь в лёгких. Браун впитал в себя весь воздух из пространства в пределах поля боя и Сайн неожиданно очутился в вакууме, как будто кто-то резко открыл окно и разгерметизировал отсек космического корабля.

Разрежение воздуха. Два.

Ций чуть наклонился вперёд, будто в груди у него сдулся мешок с воздухом. Браун же, наоборот, распрямился.

Ладонь Сайна поднялась в наполненном вдохновения жесте скульптора, что собирается коснуться мрамора. Только это вдохновение было до боли холодным. Он просто провёл пальцами в воздухе — и этого оказалось достаточно.

Иней на коже. Три.

По шее Рафа к ключицам начал расползаться иней. Сначала — тонкая изморозь, блестящая, почти невинная. Но затем она начала темнеть, кристаллизоваться, завораживающе красиво оттягивая кожу, как будто его залили прозрачной эмалью. Браун не отшатнулся. Только глаза его чуть дёрнулись, когда холод спустился от плеч к ладоням. Пальцы, которыми он так ловко управлял воздухом, свело. Они просто онемели. Ций смотрел спокойно. Без эмоций. Как врач, тестирующий дозу.

Пока Раф пытался справиться с ползущим по телу инеем, Ций вновь вытянул руку вперёд — и на этот раз на пальцах Брауна появилось нечто более плотное, тяжёлое, цепкое. Лёд больше не был ледяным покровом на коже — он превратился в оковы.

Ледяная тюрьма. Четыре.

Я услышала, как лёд под ногами Рафа хрустнул. Сначала появилась паутинка трещинок, почти незаметных, как узор на стекле морозным утром. А потом — щелчок. Один. Второй. И вдруг из-под земли вырвались тонкие кольца — браслеты с острыми гранями. Они сомкнулись вокруг его лодыжек, частично ограничив его движения. Но лёд продолжал обволакивать икры ног тугими, звенящими кольцами, и уже через миг трещины поползли вверх по ногам Брауна. Ледяная сеть поднималась всё выше и выше. Раф попробовал шагнуть — но ноги словно вросли в землю.

Сайн чуть склонил голову набок.

А Раф выдохнул сквозь стиснутые зубы. Этот выдох прозвучал не легко, но дерзко. В нём слились раздражение и... азарт.

Браун закрыл глаза. И в ту же секунду вся поверхность его тела начала вбирать ветер в себя. Волосы его колыхались в разные стороны, одежда приклеилась к телу. Воздух тянулся к нему, вливался в него, сливался с ним и становился плотнее с каждым вдохом. Он принимал силу ветра. Выжимал её из пространства. Сквозь кристаллы льда по ногам пробежалась рябь — сначала едва заметная, потом более сильная. Треск. Вспышка света. Лёд не растаял — он лопнул со злобным протестом.

Раф раскрыл глаза. С глухим хриплым звуком ветер вырвался из него. Уже в следующий миг он направил всю его силу в Ция.

Удар ветра. Пять.

Я увидела, как трава ложится по траектории удара. Под давлением напора воздушного кулака деревья прогнулись до земли. Тело Сайна рвануло назад, будто его мощным ударом сшиб великан неимоверных размеров. Он пошатнулся и едва удержался. Лёд, такой стойкий за мгновение до этого, с грохотом треснул под его ногами.

А Браун уже стоял свободный. Ветер, как дрессированное животное, замер у его пяток, готовый к следующей команде.

Раф не стал дожидаться, пока Ций восстановит равновесие. Он стал нашёптывать ветру что-то опасное. И подчинённый им поток воздуха начал собираться в форму. Он провёл рукой невидимую черту в воздухе. И в этой черте, между пальцами, родилось нечто острое. Не сверкающее, не пылающее, не угрожающее внешне. Это была пустота — плотная, натянутая, как струна. Лезвие из воздуха. Его невозможно было разглядеть, но всё вокруг подсказывало: оно там.

Невидимый клинок. Шесть.

Во всей этой картине маслом самым странным и удивительным было то, что Браун, не овладев созданием формы животного, каким-то чудесным образом научился вытягивать из воздуха оружие. На прошлом занятии Раф научился придавать воздуху почти любую форму. Единственным минусом было то, что из-за неумения создавать форму животного потраченная энергия к нему не возвращалась. А значит, каждое созданное им лезвие из воздуха пожирало его силы, не давая ничего взамен. И я не знала, оправдан ли сейчас его поступок.

Я уловила, как с ветки рядом упал кусочек перерезанного листка. Невидимое остриё не оставляло шансов противнику. Браун шагнул вперёд. Взмах был резкий, но бесшумный. Сайн отшатнулся, и хотя клинок не коснулся его напрямую, я увидела, как по краю его рубашки прошла тонкая рассечённая линия — не рваная, как от когтей, а идеальная, как от ножа прошедшего сквозь мягкое масло. Ций напрягся. Что-то этакое было совсем рядом. И оно умело резать.

Когда Раф сделал ещё один шаг, сжимая в руке свою невидимую пустоту, Сайн вдруг опустил ладонь к земле. Медленно. Почти беззвучно. Как будто сдавался. Я прищурилась — и только тогда заметила: на траве рядом с ним уже лежали крошечные осколки льда. Совсем малюсенькие, как разбитое стекло, рассыпанное случайно. Но разложены они были не хаотично, а по кругу. Как осколки зеркала, разбитого под определённым углом.

Отражение света в кристаллах. Семь.

И тогда Ций поднял взгляд. Его глаза, обычно сосредоточенные и хмурые, вдруг блеснули искоркой — и он едва заметно подмигнул Райсу, который в тот момент был поглощён собственным поединком. Мгновение — и я уловила ответное подмигивание.

Я нахмурилась.

Что это сейчас было?

Кто-то скрыл от меня свои способности?

У кого-то из них была опция: «возьми столько-то силы — и получи телепатию в подарок»?

Ций сосредоточенно ждал. И вдруг через просвет в листве проскользнул луч солнца и упал прямо на кристаллический круг Ция. Свет отразился. Прямо в лицо Брауну ударила резкая вспышка — бело-голубая, ослепляющая, пронзающая. Осколки льда, рассыпанные Сайном, сработали как призмы, рассеяв свет в десятки бликов, прыгающих в разные стороны. В глаза Рафу летели сотни мелких солнечных лезвий, как иглы под веки. Раф инстинктивно отпрянул, заслонился рукой, моргнул — и этого Цию было достаточно.

Сайн не стал медлить. Свет всё ещё плясал на обломках льда, оставляя в глазах Брауна ослепляющие пятна. Сайн, использовав момент, глубоко вдохнул всей грудью, как будто собирался нырнуть в ледяную прорубь, а потом... выдохнул. Из его губ вырвался туман — но не тот, лёгкий, что танцует на морозе утром. Это было нечто угрожающее, почти живое. Туман пошёл густой волной, как плотный пар из подземных пещер с гейзерами, и мгновенно начал оседать на землю, ложась тенью на траву, на кожу, на воздух между дуэлянтами.

Ледяное дыхание. Восемь.

Температура упала так резко, что я увидела, как обмерзает лист, срезанный клинком Рафа минутами ранее. Я слышала, как листья деревьев рядом с поляной затрещали и покрылись хрупкой глазурью. Браун, всё ещё заслонённый рукой, вдохнул и вздрогнул — холод безжалостно обжёг грудную клетку. Дыхание ледяного принца, проникшее внутрь Рафа, замораживало кровь, мышцы, связки, забиралось под кожу. Казалось, даже сердце билось с задержкой. Ций, как айсберг, стоял в эпицентре холода. Он и был этим холодом. Выдох за выдохом он наполнял поляну туманом, в котором не мог выжить даже ветер.

Пока всё это происходило, у соседнего дуо почти параллельно с Цием начал Сэм. Он не выделывал кругов руками, как дирижёр, не щёлкал пальцами, как фокусник, он просто размеренно выдохнул — и поляна наполнилась влажным, тягучим воздухом, как перед грозой. Я сразу поняла — сильно концентрированный туман с каждым вздохом будет уверенно проникать в лёгкие противника, заполняя их водой.

Удушающая пелена. Девять.

Пелена надвигалась со всех сторон. Воздух начал оседать под тяжестью влаги, трава темнела на глазах. Куртка Вульфа промокла, как после проливного дождя, а вьющиеся волосы прилипли ко лбу расписными полукругами — как на античной скульптуре. Сэм, доведя влажность воздуха до консистенции киселя, спокойно стоял в самом центре происходящего — как часть странного воздушного болота, расползающегося в стороны и затягивающего в себя каждого, кто осмелится подойти.

Райс замер, пытаясь придать себе невозмутимый вид, но от меня не ускользнуло, как его плечи напряглись, а грудная клетка расширилась.

Я заметила, как пальцы Сэма едва заметно дрогнули. Это было не похоже на применение приёма — скорее на намерение, отразившееся в движении. Он протянул руку с раскрытой ладонью в сторону Вульфа, будто хотел что-то взять. И тут воздух вокруг стал суше. Влажная пелена, которую он только что вызвал, преобразилась: резко собралась, сделалась плотнее — и, подчиняясь мелкой моторике его рук, просто начала вытекать прочь из Райса.

Притяжение влаги. Десять.

До этого приёма мы так и не дошли на прошлом занятии. Я обсуждала его с ним, зная, что однажды Сэм чуть не воспроизвёл нечто подобное случайно. Правда, тогда это было скорее не притяжение влаги, а её полное высушивание. Когда я объяснила ему суть техники, он нахмурился и без слов дал понять: к этому он пока не готов. После провального урока с Беллой, из-за которого он угодил в водоворот собственного сознания и не мог выбраться из этой ловушки, неудивительно, что у моего брата возникло болезненное дежавю.

И так, эффект от приёма не был отчётливо виден, но если верить книгам...

У Вульфа должна была натянуться кожа на лице, губы стать шершавыми — как после долгой ходьбы под солнцем. Мой вампирский слух улавливал, как всё становилось сухим и хрупким. Райс дёрнул плечом, будто его кольнули под лопаткой. Он чуть наклонился вперёд, и я увидела, как по его щеке скатился пот — и тут же испарился, не добравшись до подбородка.

Сэм же просто смотрел, как медленно и методично вода покидает всё живое вокруг: листья на деревьях поникли, трава вокруг дуэльного круга пожухла, все, кто мог двигаться — животные, птицы, насекомые — покинули эту безжизненную поляну.

Пальцы Вульфа на одной руке сжались в кулак, по его телу прошла мелкая дрожь.

Но Сэм не останавливался. Он выкачивал. Тихо. Методично. Жестоко. Сэм не атаковал в лоб — он находил слабину, трещину в обороне и прокладывал себе русло, просачиваясь в стан врага, как умеет только вода.

Пока Райс старался прийти в себя, Сэм вновь многозначительно оглядел его, намереваясь перейти к другому приёму.

Он чуть качнулся вперёд — и что-то под ногами Райса едва заметно заблестело. Я пригляделась.

Лужа-ловушка. Одиннадцать.

Он не использовал бушующие потоки воды, не создавал глубоких озёр — он действовал изящно, как ювелир. И это меня радовало.

Он залил поляну почти невидимой, но безумно скользкой плёнкой. Вода незаметно собралась под ногами Вульфа, растеклась и притаилась, как коварная ухмылка перед подножкой. Лужа не шлёпала и не булькала — она просто ждала.

И Райс шагнул. Подошвы его ботинок, до этого плотно стоявшие на земле, вдруг поехали вбок. Он не упал — лишь качнулся. Но это было неловко. Не по-волчьи.

По глазам Сэма было видно, что он это заметил.

Когда Райс попытался сделать ещё шаг, его подошвы завязли в липкой, скользкой жижице. Магическая лужа вела себя как жвачка: не отпускала. Он рванулся — и со смачным чваком оторвал ногу, оставив в ловушке рваный след, который растворился через секунду.

Сэм решил, что пора действовать агрессивно. В его зрачках мелькнула острая сосредоточенность.

Я, поочерёдно следившая за обоими сражениями, скучающе посматривала на Райса. Неужели он даже не успеет ничего предпринять, и Сэм победит?

И вдруг Вульф резко взмахнул рукой, собираясь призвать на помощь силу земли — но в ту же секунду из воздуха, тяжёлого от влаги, вырвалась тонкая струя воды: узкая, быстрая, тугая, как натянутая верёвка.

Марионеточная струя. Двенадцать.

Всего одно движение — и правая рука Райса застыла в воздухе, пойманная водяным лассо. Он дёрнулся — но прохладная, скользкая струя лишь затянулась туже. Сэм стоял неподвижно, как кукловод, регулируя силу удавки: потянешь сильнее — струя сорвётся, отпустишь — рука снова рванётся в атаку. Он тянул не резко, а с нарастающим усилием, и марионеточная струя, как послушная змея, начала тянуть Вульфа вниз — в западню, в ту самую липкую, почти невидимую лужу, ещё поблёскивающую под его ногами. Всё складывалось идеально: рука Райса уже пошла вниз, следом — плечо. Сэм едва заметно подался вперёд, уже уверенный, что тело соперника рухнет в мокрую ловушку и поединок завершится его безоговорочной победой.

Но он не рухнул. Вульф не шелохнулся. Совсем. Я видела, как его с виду обычные ноги в грязных ботинках вросли в землю. Под травой происходило что-то странное. Земля вокруг его ступней потемнела, тяжело выдохнув пыль. Она приняла на себя вес Райса — как вес могучего дерева с глубокими корнями — и отказалась отпускать.

Укоренение. Тринадцать.

Сэм снова дёрнул своё лассо. Поток напрягся, натянулся, но ничего не произошло. Райс стоял как вкопанный. Буквально. Я всем своим существом ощущала, как магия земли разливается по поляне, пробуждаясь с первобытным урчанием из недр.

Сэм дёрнулся, почувствовав что-то неладное, но было уже поздно. Вульф поднял голову. Медленно. Очень медленно. В нём не было ни злости, ни агрессии. Обычно такое размеренное спокойствие предшествует настоящей угрозе. Ждать пришлось недолго. По марионеточной струе пробежала трещина — сама ткань воды отказывалась держать того, кто больше не желал быть марионеткой. Райс рванул рукой — и поток Сэма лопнул, как натянутый кнут, перерезанный ножом.

Каменная броня. Четырнадцать.

Этот приём Райс оттачивал с особым упорством — это был любимый приём его отца, которому тот собирался обучить Вульфа следующим летом. Отношения между отцом и сыном были натянутыми, и Райс был в восторге от того, что овладел техникой без его помощи. Как минимум, теперь он мог похвастаться и повыпендриваться перед ним.

Почти незаметная, тонкая каменная броня — как кора — покрывала его тело. Чешуйчатый доспех, наложенный в несколько слоёв, сливался с кожей. Он не был грубым или тяжёлым — напротив, лёгкий, плотно прилегающий и хорошо замаскированный, он напоминал вторую кожу.

Пока Сэм сушил, обволакивал, удерживал — Вульф и не думал терять силы. Его тело было защищено с самого начала. Он позволил Сэму поверить, что задыхается, еле держится на ногах, увяз в ловушке — что проигрывает. Позволил ему начать поединок первым.

Мой брат первым напал.

Райс ещё до того, как подумал, как будет нападать, — уже защитил себя.

Только тогда, когда стала заметна броня, когда она сверкнула суровой матовостью камня, — я поняла: всё это была игра. Игра, достойная «Оскара». Скука, овладевшая мной до этого, как рукой сняло. Мне стало безумно интересно — чего именно добивался Вульф.

Он стоял на месте, почти не двигаясь. Но теперь каждый его шаг, каждый поворот ладони воспринимались иначе — интригующе. Земля была в его власти. Больше не он подчинялся стихии — стихия присмирела в его присутствии и ждала его приказов. Он наклонился, его пальцы коснулись почвы — и по земле пробежала едва заметная дрожь, как по потревоженной поверхности водоёма. С каждой секундой рябь усиливалась и становилась всё более угрожающей.

Глиняные волны. Пятнадцать.

Всё это время Сэм насыщал влагой воздух до предела, разливал воду по полне. А Вульф в своей броне просто ждал, пока он закончит, достаточно увлажнив землю. Теперь же он впитал в почву всю эту влагу, превратив поляну в грязевую ванну. Густая, тяжёлая, липкая глина стала его оружием. Он поднял руки — и из-под его ног поднялись глиняные волны. Плотные, злобные, они высвобождали силу недр, направляя её на противника. Они стремительно покатились к Сэму, неся в себе неимоверную мощь. Первая волна окатила его до колен — и он потерял равновесие. Вторая ударила сильнее, в бок, — и я увидела, как Сэм пошатнулся, теряя опору. Он пытался уклониться, но каждое движение тянуло его вниз: глина хватала за сапоги и засасывала. Не давала убежать. Не давала подняться. Не оставляла времени даже вдохнуть достаточно воздуха, чтобы прийти в себя.

На лице Сэма появилось раздражение — осознание того, что всё это болото создано благодаря ему же.

Глиняное месиво тяжело дышало под его ногами, стремясь затянуть до пояса. Сэм поднял взгляд — и в нём сверкнуло нечто до боли знакомое. Упрямство. За ним последовала лёгкая улыбка.

Он остановился. Перестал бороться с грязью и принял её как данность. Вода была повсюду: в тумане, в каплях, подвешенных в воздухе, в самой глине. Её, определённо, можно было использовать.

Он окинул взглядом лужи, разбросанные по поляне. В них отражались небо и облака. И вдруг... отражения начали меняться.

Сначала я заметила, что в одной из луж появилось лицо Сэма. Затем — во второй, в третьей. А потом — прямо перед Райсом. Он вскинул голову... и замер.

Вульф терпеть не мог игры разума. Иллюзии выводили его из себя. Двойники — злили до скрежета зубов. Ложь вызывала отвращение на уровне инстинкта. Он ощущал её, как занозу под кожей — чужеродную, неуместную. Всё фальшивое вызывало у него раздражение, за которым всегда следовала ярость.

Иллюзии в воде. Шестнадцать.

По правилам, установленным мною, следовало остановить дуэль сразу после того, как Ций применил ледяное дыхание. Задание можно было считать выполненным. Их арсенал был исчерпан. Они продемонстрировали всё, что усвоили на совместных занятиях. Но кое-что пошло не по плану.

Сэмов стало трое.

Пятеро.

Всё больше и больше.

Сэмов становилось всё больше и больше. Они двигались одинаково — каждое движение, каждый взмах руки, каждый взгляд. Они были как образы в кривом зеркале — расфокусированные, искажённые. Вода в лужах и в воздухе с помощью отражённого света создавала иллюзии, которые то проявлялись, то расплывались, и ни одно из лиц не держалось дольше секунды.

Глаза Вульфа метались. Он напрягся. Он ощущал вибрации, приближение чего-то опасного — но не мог определить, откуда они исходят. Настоящий Сэм был где-то там, среди них — или, может быть, вовсе в другом месте.

Вульф не стал тратить силы на догонялки за призраками. Он даже не пошевелился — только перевёл взгляд вбок. И в этот самый момент ему подмигнул Сайн. Райс ответил тем же. На его лице появилась едва уловимая ухмылка — та, что появляется у охотника, уже загнавшего добычу. Волк среди волков и вампир-ведьмак среди волков — оба поняли друг друга с полувзгляда.

И когда очередное призрачное лицо Сэма рванулось вбок, Вульф опустил ладони к земле.

— Хватит, — его голос прозвучал, как треск камня под напором воды — не просьба, а приказ.

Сигнал был дан. Сайн и Райс сработали одновременно. Пока блики продолжали ослеплять Рафа, второй дуэт уже разворачивал другую игру.

В следующую секунду после произнесённого слова земля содрогнулась. Под Сэмом — точнее, под каждым из его отражений — прошла трещина. Я услышала щелчок: сухой, короткий, как хруст сустава.

Трещина в земле. Не мой курс.

Этому приёму Райс научился у мисс Унус, и, как бы мне ни хотелось назвать его банальным, я не могла отрицать: он срабатывал весьма часто.

Трава приподнялась. Почва сдвинулась. Лужи вздрогнули, точно испуганные, и поползли, неровно растекаясь в стороны. Иллюзии дрогнули. Некоторые исчезли, остальные исказились — стали замедленными, нереалистичными. Сэм оступился. Его стопа ушла вбок, он качнулся — и впервые за бой потерял контроль.

А Раф всё ещё стоял, сжав кулаки, и лёгкий пар медленно поднимался с его плеч. Он не видел Ция — тот скрылся где-то за пеленой своего ледяного дыхания, оставив после себя практически вымершее поле. Кора на деревьях по краям поляны потрескивала от холода, листья на ветвях стали хрупкими, как тончайшее стекло винного бокала, а воздух — колючим, пробирающим до костей.

И он слушал. Именно в этой неподвижности его вампирский слух уловил глухой стон земли. Вибрирующие толчки — из недр поляны что-то вырывалось наружу. Сначала это была просто догадка. А потом — отчётливое ощущение в ногах, чутьё, которому нельзя не доверять: земля готовилась к удару.

Не медля ни секунды, он начал наматывать круги указательным пальцем. Воздух, до этого неподвижный от холода, заколыхался. Ленты ветра соскальзывали с его пальцев. Ветер поднялся не резко, не яростно. Сначала — как тихое дыхание перед бегом. Потом — как тягучий вой в камине в ветреную погоду. А затем — и вовсе как торнадо, рвущее землю. Сначала это был просто вихрь. Но уже через секунду — настоящий, пусть и небольшой, смерч.

Из земли с хрустом и со скоростью пули вырвались острые шипы — злобные, как клыки хищника. Но Раф успел. Закрученный им вихрь с ювелирной точностью ударил в самую сердцевину роста, сбив угол наведения. Порыв ветра не ломал — он сгибал, искажал траекторию, вырывал комья земли, поднимал клубы пыли.

Шипы замерли, дрогнули — в миллиметре от горла Сэма — и рассыпались, как высушенная скорлупа.

Сэм вздрогнул... и резко обернулся.

— Котёнок, — протянул Раф с довольной ухмылкой. — Если бы не дядя Рафаэль, тебе бы было ой как бо-бо.

Раф отвлёкся от поединка. Он смотрел на Сэма, да ещё и перекидывался с ним репликами. В бою такое не прощается. Толстолобый Браун, похоже, не осознавал, что одна-единственная секунда может стоить победы.

Расплата настала мгновенно. Ций не двигался с места и не выходил из тумана. Но белая завеса между ними дрогнула, как вода от брошенного в неё камня, — и в следующий миг из зыбкой пелены вылетело сразу несколько тонких, сверкающих, ледяных острий.

Ледяные иглы сорвались с воздуха и полетели вперёд, точно, метя в колено, плечо, ребро, грудь и лоб Рафа.

Резко, с хлёстким звуком, Сэм взмахнул рукой, и от запястья сорвался водяной хлыст — тугой, сделанный из живой мышцы. Второй возник почти одновременно. Один резко рванул вбок, другой — наискось вверх.

На прошлом уроке Сэму так и не удалось создать хлыст, поэтому я даже не внесла этот приём в обязательный список. А ведь именно он должен был стать семнадцатым приёмом за сегодня.

Тогда я ещё не знала, что мой брат умеет создавать форму. Не знала, что что тринадцатилетний парнишка изучил её вдоль и поперёк, ведь был до смерти перепуган внезапно проявившейся способностью — и, разумеется, никому об этом не сказал. Подросток с тайной и талантом к молчанию. Я и представить не могла, что он месяцами притворялся слабее, чем был на самом деле, лишь бы я не вывела его на чистую воду.

Естественно, я как минимум оторопела, когда услышала: «Хлёст!» и «Лязг!» — чистые, точные звуки хлыстов, которые у Сэма ещё неделю назад даже близко не выходили.

Ледяные иглы, направленные в Рафа, ещё в полёте сбились с намеченного курса. Одна, с треском, ушла в сторону и вонзилась в ствол дерева, едва не разломив его надвое. Вторая вспорола край кожаной куртки, даже не коснувшись руки. Последняя — раскололась в воздухе, остановившись в миллиметре от лба Брауна. Уверена: не будь он вампиром, на лбу бы уже красовалась аккуратная царапина.

Раф резко обернулся.

— Птенчик, — усмехнулся Сэм, не упустив шанса поддеть в ответ. — Если бы не дядя Сэмануэль, тебе бы было ой как бо-бо.

Туман начал рассеиваться, и сквозь белёсую пелену проступили очертания Ция. Они с Вульфом стояли, не глядя друг на друга — но по выражениям их лиц было ясно: ментальная связь вновь активизировалась.

— Так, стоп, — я поднялась с места, рассеяв ведьминский купол. — На сегодня закончим. Мы уже сорок минут здесь. А у меня на десерт Маунт оставлена, — поправив куртку, я подошла к ним. — Вы, — показала я поочерёдно на Сэма и Рафа, — что это было?

— Это благодарность за то, что я спас твоего брата? — хмыкнул Браун.

— Он ведь мой лучший друг, — сразу парировал Сэм. — Логично, что я буду смотреть, как у него дела.

— Аналогично, — подтвердил Раф.

— Лучше спроси у них, что это было, — кивнул Сэм в сторону псевдо братьев. — Они оба целились нам в головы.

Я закрыла глаза, приложила ладонь ко лбу и опустилась обратно на траву. Вторая рука устремилась в сторону Сайна и Райса. Подозвав их, я улыбнулась и сказала:

— Я, конечно, на вас зла, но объясните этим двум оболтусам, что вы только что сделали.

— Ледяное дыхание и трещины были отвлекающим манёвром, — начал Сайн.

— Если нет видимости, вампир доверяет слуху, — продолжил Вульф. — Поэтому ты и среагировал на шипы, — добавил он, глядя на Рафа. — Отвлекающий манёвр, чтобы Ций успел напасть незаметно.

— Но это не отменяет того, что это было опасно, — попытался возразить Сэм, но я подняла руку, останавливая его.

— Шипы Райса и Сайна никоим образом не угрожали вашим жизням по-настоящему, — я вновь встала, глядя на них. — Задача была остановиться в секунде от полного поражения противника. Они оба остановили шипы за миллисекунду до того, как вы их снесли. Как бы гнусно они ни сработались, но физически в соседнюю дуэль не влезли. И они победили. Оба, — я повернулась к Цию и Вульфу. — Говорите.

— Убит, — произнесли оба, глядя на недавних противников.

***

Я продолжала наблюдать за тем, как парни листают книги. В библиотеке царила тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Вдруг в голове, кто-то ударил в маленький колокол․ Я вздрогнула и резко перевела взгляд на телефон. Завтра — семнадцатое ноября...

Как я могла забыть?..

Внезапно появившуюся мысль прервал голос Лекса. Наконец-то он явился․ Я встала, не сказав ни слова, и направилась к нему. Он стоял на лестнице за стеллажами и нервно перебирал книги.

— Привет, — подала я голос.

Он напряжённо взглянул на меня.

— Не здесь, — коротко сказал он и тут же спустился вниз.

Лекс кивнул в сторону каморки, где ученики обычно сдавали книги на перераспределение. Мы вошли. Он сразу закрыл за собой дверь и щёлкнул замок. Здесь тоже были глушители.

— Ты что-то выяснил насчёт Алиени? — сразу перешла я к делу.

— Уточни, пожалуйста, — он потер переносицу и сел на стул, щёлкнув выключателем. — Про кого именно?

В тесной комнатке вспыхнул тусклый свет — загорелась подвесная железная люстра. Полки, уставленные книгами, охватывали все стены, замыкая пространство. Лекс, изрядно вымотанный, опустился на жёсткий деревянный стул, стоящий у стола. Закрыв глаза, он задержал дыхание — словно пытался собраться с силами, прежде чем заговорить.

— Ты что, не спал? — прищурилась я, не отводя взгляда от усталого лица Миллера.

— Нет. Но сейчас это не имеет значения, — коротко качнул он головой и открыл глаза. — Так о каком именно Алиени ты спрашиваешь?

— Без разницы. Меня оба интересуют, — я облокотилась на дверь, скрестив руки. — Есть информация о форме Гилберта? — Повисло молчание. Странное. Тягучее. Пауза затянулась. — Новости о расследовании? — опять попробовала я, но и на этот раз наткнулась на глухую стену. — Ты же обещал! — вспыхнула я, резко оттолкнулась от двери и шагнула вперёд. Обеими руками уперлась в стол, прижавшись почти вплотную к нему. — Я не вмешиваюсь — и ты мне всё рассказываешь. Вот в чём был уговор, — я ткнула пальцем в стол, не сводя с него взгляда.

Лекс глубоко вздохнул, откинулся назад и тихо сказал:

— Я не знаю, что тебе сказать.

— Что? — я опешила. — В смысле?

— Фернандо уверен, что Биатрикс замешана во всём этом. Но Макс стоит на своём. Доказательств нет. Фоторобот неточный. И всё же Эммануэла не даёт делу закрыться. У неё, похоже, есть какой-то личный интерес... Но она молчит, никому ничего не говорит.

— Личный интерес? — уточнила я и вся напряглась.

— Лий хочет допросить Алиени. Макс же категорически против. Он твердит одно: «Дети под защитой школы». И тут ключевое слово — «дети». Он убеждён, что они не могут быть осознанно в чём-то повинны, и все их вопросы должны решаться с родителями.

— И где же эти родители? — я выпрямилась, словно удар током пробежал по спине.

— Вот в том-то и загвоздка, — Лекс развёл руками. — Мы не знаем. Их зачислил отец. У него были документы на опекунство. Но он не выходит на связь. Фред подключил стаю в Италии, чтобы выйти на след. Эммануэла трясёт правительство Естественных. Но результат один. Его нет.

— Как его может просто не быть?

— Вот так вот. Всё выглядит так, словно его никогда и не было.

— Но я всё равно не понимаю... — прошептала я, всматриваясь в лицо Лекса. — Зачем детям вредить моим родителям?

— Мы думаем, дело вовсе не в них... — начал Лекс шёпотом, будто глушителей нет, и нас могут подслушать. — У Эммануэлы была одна безумная теория. Мы отмахнулись. Но после вчерашнего — после того, что случилось с мисс Стейси... Макс сильно боится за вас. Он не показывает, но с утра попросил стаю Райсов удвоить охрану леса. У него начинается паранойя... опять. Макс хочет увезти вас домой. И запереть там, пока всё не уляжется, — Лекс смотрел прямо перед собой, не моргая. — За вами уже следят.

— В смысле «следят»? — переспросила я, и голос предательски дрогнул.

— Макс активировал всё: гобелены, панорамы, статуи. Всё, что может наблюдать, — теперь наблюдает.

Слова Лекса были как оглушающая пощёчина. Мир вокруг замер, расплываясь на периферии. Я не сразу осознала, что задержала дыхание. Я хлопнула ресницами, открыла рот, но голос не вышел — только воздух сорвался с губ.

— Ты хочешь сказать...

— Шабаши Арусов и Зеркаль создали глаза. Глаза всего. Гобелены, барельефы, фонтаны. Они как камеры по всему старому корпусу. Макс запустил фонтан для наблюдения за дорогой и главным двором. Колодец на заднем дворе — тоже теперь «смотрит». А сегодня ночью, — он чуть понизил голос, — в новом корпусе появятся камеры. Новые. Их поставят везде.

— Я не понимаю, — нахмурилась я. Брови сами собой сошлись в морщинку на переносице. — Что могло так его напугать?

— То, как безумная теория Эммануэлы Лий слишком точно совпадает с пророчествами Беллы, — Лекс наклонился ближе.

— Ты про Браун?

— Почти, — голос стал жестче, а скулы натянулись. — Я говорю про их мать. Беллатрису Арус. До смерти она напугала всех. Включая твою семью. Во время беременности она впадала в транс. Непроизвольно, снова и снова. А перед самыми родами... она позвала Макса. Попросила его поклясться, что он сделает всё, чтобы защитить детей. Даже если ему придётся поставить крест на её же родственниках. А во время самих родов она попросила краски. Она написала последнюю картину масляными красками, на огромном холсте. За то время, пока рисовала — родила Рафа и умерла. Беллу доставали уже из мёртвой матери. А картина, которую она написала, испугала всех. Шабаш Арусов. Макса. Твоих родителей.

— И что же такого накалякала покойная мамаша Браунов, что вы все теперь с ума сходите?

— Треугольник, — хрипло сглотнул Лекс. — Если мы правильно трактуем «Книгу Потока»... то это...

— Символ Геенны, — закончила я за него, автоматически. — Вы серьёзно? — хмыкнула я, не веря в реальность происходящего. — Вы, взрослые, образованные люди, и вы правда верите в ад? Что мама Браунов предсказала... А что это вообще значит? Что она предсказала?

— Начнём с того, что ад и Геенна — это не одно и то же, — спокойно возразил Лекс. — Геенна — это не место мучений. Это вечная тюрьма, созданная Верховным Созидателем, чтобы сдерживать Хаос. Геенна держит баланс всей вселенной.

— Всё, всё, — подняла я руки, будто сдаваясь. — Я и без тебя это знаю. Но всё равно ничего не понимаю.

— Мы, если честно, тоже, — усмехнулся он уголками губ. — Но, согласно древнему преданию, врата Геенны можно открыть. И если это случится, Хаос попытается прорваться в Парадис, чтобы...

— Куда? — рассмеялась я. — Это ведь легенда! Сказка для малолетних детей! Какой ещё Парадис?

— Самый обычный, — без тени иронии ответил Лекс. — По словам Эммануэлы, врата туда действительно существуют. Она пока не знает, где и как их открыть, но мы нашли упоминание о трёх необходимых ингредиентах.

— Ну-ка, удиви, — я не могла сдержать улыбку, не веря, что кучка взрослых всерьёз обсуждает нечто столь абсурдное.

— Перо с крыла лунной феи. Кровь двух носителей крови бессмертного, воющего, древнейшего или знающего, и первородного.

— То есть... вампир, оборотень...

— Шабаши Тюрянов и...

— Арусов, — сразу догадалась я. — А последнее — это нимфы?

— Именно.

— А третий ингредиент? — я нахмурилась, заранее предчувствуя, что пожалею об этом вопросе.

— Сердце достойнейшего, — голос Лекса стал глухим, взгляд был направлен на одну из высоких полок, но, казалось, уходил куда-то далеко — за границы этих полок, этих книг.

— И чего ты такой мрачный вдруг? — попыталась я разрядить обстановку, но в груди уже закралась гнетущая тяжесть.

— Мэри... — произнёс он, почти не слышно, выдыхая имя, как запретное заклинание. За всё это время я ни разу не слышала, чтобы он звал мисс Стейси по имени. — Фэникс выбирает достойнейшую душу среди живых.

— Так, всё. Я поняла — у вас у всех крыша поехала. Ты хоть понимаешь, что несёшь? Что за коллективный сбой системы? Вас что подключили к одному источнику бреда?

— Я не шучу, — Лекс посмотрел мне прямо в глаза с каким-то сломленным усилием. Этого взгляда было достаточно, чтобы перестать иронизировать. — Не веришь? Сама этой ночью убедись. Нарла, если ты заметила, с утра не в школе. Так что приходи ночью к моей спальне. Мисс Стейси перевели в мой корпус — для надёжности. Макс, Зои, Нормис, Цутат, Алиша... все сидят в комнатах, настороже, с включённым светом. Эммануэла считает, что первым шагом будет похищение мисс Стейси.

— Даже если вы правы, — я покачала головой, — они ведь не пойдут напролом. Вы правда думаете, они не догадываются, что вы настороже?

— Я тоже так сказал, — кивнул Лекс. — Но если отец Алиени действительно как-то причастен, то он уже знает, что мы его подозреваем. И его, и детей. У них не так много времени. Он не сможет долго отсиживаться. Им придётся рискнуть сейчас. Потому что если появятся доказательства или мы найдём отца Алиени — уже будет поздно.

— И поэтому вы считаете, что они попробуют сегодня?

— Нет, — он покачал головой. — Мы предполагаем, что они выждут до следующей недели.

— Вы в этом уверены?

— Не все, — признался он. — Эммануэла считает, что всё случится во время посвящения Вивьен. В те сутки и Инёрансия, и стая Райсов будут отвлечены.

— Логично. Мисс Лий, конечно, не лишена ума, — усмехнулась я, — только её теории звучат как не лучший эпизод из дешёвого фэнтези.

Я шагнула к двери и уже протянула руку к ручке, когда щёлкнул замок. Но, прежде чем выйти, за спиной прозвучало:

— Ты ходячая легенда, но не веришь в легенды?

Я захлопнула за собой дверь, не отреагировав на его последнюю фразу. Подойдя к столу, молча схватила сумку, которую даже не успела открыть, и собралась покинуть библиотеку.

— Ты куда? — не отрывая взгляда от книги, Сайн перехватил мою руку, когда я проходила мимо него.

— Погулять хочу, — пожала я плечами.

— Погулять? — голубые глаза наконец оторвались от замысловатых текстов и недоверчиво устремились на меня. — А уроки? У нас скоро контрольная, забыла?

— Не нуди, задрот, — усмехнулась я, высвободив руку из его хватки. — Повеселись сегодня с книжными червями один, а я лучше позанимаюсь где-нибудь в другом месте.

— С чего вдруг?

— Устала от социума. Хочу побыть в одиночестве, — бесстыдно солгала я, даже не моргнув.

Развернувшись, я направилась к выходу. У меня были гораздо более важные дела: по плану предстояло поговорить с Вульфом, перерыть свои вещи в поисках одной штуку, достать поваров и, наконец, заняться музыкальным центром.

23:30

— Ты где был? — раздалось в наушниках.

Я уже битый час ждала звонка от Райса — и вот он наконец-то состоялся.

— Задержался у мистера Миллера. Разговорились о верах и не заметили, как пролетело время, — устало выдохнул Ций. — Это ещё что?

— Не знаю, — ответил ему Вульф. — Лежало у тебя на кровати, когда я пришёл. Может письмо от сумасшедшей поклонницы?

— Очень смешно, — буркнул Сайн.

— Подпись есть?

— Нет.

— А почерк?

— Если бы. Напечатано.

— А что там?

— Будто ты не знаешь.

— Вообще-то не знаю.

— У тебя не возникает смутного ощущения дежавю? — с сарказмом заметил Ций. — Что-то подобное вы с Вивьен выкинули два года назад.

— Это не мы, — парировал Райс. — Я после уроков был на свидании.

— С Ви?

— Нет, — грустно вздохнул он. — С грязным креслом, дорогущим, и после моих стараний снова белым персидским ковром и моющими средствами.

— Допустим.

— Эй! — воскликнул Вульф. — Ты это куда собрался?

— Туда, куда пригласили.

— Тебе что, свиданку назначили? — усмехнулся Райс. — Как-то старомодненько. Письма у меня больше с маньяками и угрозами ассоциируются. Сообщение написать — разве не проще?

— Может, кто-то личность раскрывать не хотел.

— Не улавливаешь сходства с завязкой дешёвого фильма ужасов? — продолжал подтрунивать Райс. — Или она настолько уродлива, что боится показать личико раньше времени. Прямо «Красавец и чудовище» получается.

— Завались, братишка.

Дверь хлопнула, и на несколько секунд воцарилась тишина.

— Ушёл, — наконец заявил Райс.

— Спасибо, Вульф, — тихо поблагодарила я и оборвала звонок.

***

— Нет, — пробормотал Вульф, вымотанный бесконечной борьбой с пятнами от рвоты на кресле и ковре в доме Браунов.

Он лежал на животе, уткнувшись носом в подушку. Вульф инстинктивно стремился к медленной, мучительной гибели от удушья. Честно говоря, после неожиданно романтичного свидания с тряпками, щётками и тошнотворным запахом от аконита, я бы тоже выбрала смерть. И его раздражение из-за моего присутствия в комнате, где он отчаянно мечтал подепрессировать в тишине и спокойствии, было совершенно оправданным.

— Райс, умоляю, — сложила я руки в театральном жесте.

— Для начала слезь с кровати Ция, — наконец повернул голову Вульф и устало уставился на меня.

— Это ещё почему? — я удивлённо изогнула бровь.

— Потому что я не собираюсь ему потом объяснять, почему от его постели пахнет тобой. Мне и так придётся проветривать комнату, — пробурчал он, развернулся, сел и выпрямился. — Встань, — скомандовал он.

Я подчинилась и демонстративно провела ладонями по простыне, разглаживая ткань, стирая свои следы.

— Доволен? — улыбнулась я, скрестив руки и встав перед его кроватью.

— Нет, — так же улыбнулся он. — Доволен буду, когда ты закроешь дверь моей комнаты с той стороны.

— Не начинай. Я не настолько противная.

— Ты ворвалась в мою комнату и жужжишь в ухо, как надоедливая муха, — проворчал он. — Оставь меня одного, трёхкратная мутация природы.

— Что?! — я фыркнула и рассмеялась.

— Так Ций Сэма называет, — пожал плечами Вульф. — Но сейчас не об этом. Я не буду этого делать! Ций меня убьёт!

— Да не убьёт он тебя.

— Он два года назад после такого заморозил полполя, когда я на полосе препятствий прыгал с каната, — парировал он.

— Думаю, в этот раз жертвой буду я.

— Это ведь ты, — рассмеялся Райс. — Ций тебе ничего не сделает, а вот соучастника — то есть меня, — сожрёт заживо. — Он ткнул себя пальцем в грудь.

— Я попрошу, чтобы он тебя не трогал, — я отчаянно продолжала гнуть своё. — Ну пожалуйста, Райс.

— Всё, хватит, — отмахнулся он. — Ты ведь не отстанешь, да? — он посмотрел, как я с энтузиазмом помотала головой, не переставая корчить милые умоляющие рожицы. — Ладно, — обречённо выдохнул он, откидываясь на спину. — Отправь мне текст, я напечатаю и подложу ему письмо. Когда вернётся — позвоню.

— Спасибо! — захлопала я в ладоши и, не теряя ни секунды, юркнула прочь из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, как он и хотел.

***

— Ронни, я твой учитель и библиотекарь, — напомнил мне Лекс с лёгкой тенью раздражения. — У меня масса дел. И, между прочим, я не собираюсь в этом участвовать.

— Я всего лишь прошу, чтобы ты задержал Сайна в библиотеке, а не выгонял в десять.

— И как же мне его, по-твоему, задержать? — с ироничной задумчивостью произнёс он. — Построить ледяной замок и пригласить играть в снежки?

— Если успеешь соорудить замок за два часа — флаг тебе в руки, — усмехнулась я в трубку.

— Я серьёзно, Ронни.

— Правда? — удивилась я. — А я не заметила.

— Виронника! — голос его стал настойчивее.

— Поговори с ним об Энеризме, — подсказала я. — Он сегодня читал «Книгу Потока». Уверена, он будет счастлив обсудить прочитанное с умным и интеллектуальным собеседником. А то, он сегодня сидел с Брауном. В такой компании разговор со столом и то продуктивнее выйдет.

***

23:58

Я услышала приближение шагов в коридоре — неторопливых, уверенных.

Ну что за человек... Даже сейчас раньше припёрся.

Ключ в замке.

Ещё секунда.

Повернул.

Один раз.

Второй.

Дверь приоткрылась.

И в ту же секунду сработала полограмма. Иллюзия моментально погрузила коридор в кромешную непроглядную тьму. Сайн потянулся к выключателю.

Щёлк.

Света нет.

— Ронни, включи свет, — прозвучал его голос с оттенком иронии. — Я чувствую запах твоих духов, — и он направился прямо ко мне, совершенно ясно давая понять, что знает, где я.

Пятница (17.11.23)

Мои пальцы скользнули по клавишам — и в темноте разлилась музыка. Мягкая, тёплая, бархатистая, как растворяющаяся в воздухе иллюзия от полограммы. Ноты мягко касались стен, отскакивая эхом от студии до коридора.

Я подняла взгляд — и встретилась глазами с Сайном. Он стоял напротив, по ту сторону инструмента. Музыка продолжала звучать, заполняя пространство.

Happy Birthday...

So make a wish.

Please accept my apologies.

[1]

Где-то внутри меня загорелся огонёк. И в следующую секунду мои глаза вспыхнули мягким красным светом. За спиной Сайна вспыхнула свеча — одна-единственная, и он невольно обернулся. На столе, прямо за ним, возвышалась горка булочек с корицей. На самой верхушке мерцал огонёк.

***

— Здравствуйте, миссис Мактавиш, — вежливо произнесла я.

— Добрый вечер, мисс Морган, — отозвалась она, бросив на меня мимолётный, почти рассеянный взгляд.

Столовая доживала последние минуты перед закрытием. Миссис Мактавиш сидела за одним из длинных столов, сосредоточенно заполняя бумаги. Заглянув через плечо, я сразу узнала знакомую структуру — что-то вроде той таблицы, которую я сама заполняю в баре каждый день. Только здесь вместо напитков значились продукты.

— Как обстоят дела в столовой? — спросила я, стараясь звучать непринуждённо. — Может, нужна помощь?

Миссис Мактавиш подняла голову, чуть прищурившись.

— Мисс Морган, не тратьте ни своё, ни моё время. Переходите сразу к делу, — сухо отозвалась она. — Ваша мать тоже любила сначала тянуть время, прежде чем о чём-то попросить.

Айлин Мактавиш — с первого взгляда казалась совершенно обычной женщиной. Строгие серые костюмы, короткая стрижка, очки, сдержанный взгляд — всё в ней говорило о сухости и порядке. Но стоило поговорить с ней дольше пары минут, как образ менялся. В ней было что-то удивительно лёгкое и располагающее. Айлин могла в течение разговора несколько раз перейти с «вы» на «ты» и обратно — в зависимости от того, как именно хотела, чтобы её слова были восприняты. При этом не теряя ни авторитета, ни уважения к собеседнику. Этот приём в её исполнении работал безотказно.

Айлин — особенная фигура для Сатуса. Одна из немногих естественных, кто не просто знает историю школы до мельчайших подробностей, но и остаётся здесь, искренне любя своё дело. Её привязанность к этому месту чувствуется в каждом движении, в каждом слове — будто она не просто работает здесь, а охраняет нечто большее, чем столовую.

Семья мужа Айлин стала первой естественной семьёй, официально ступившей на территорию школы с полным знанием всех её тонкостей и особенностей. По словам Беллы, их род был связан с особняком Браунов ещё задолго до того, как он стал приютом, а позже — школой. Мактавиши на протяжении поколений были частью обслуживающего персонала семьи Браунов, но со временем стали чем-то большим — надёжной опорой, частью круга доверия. Постепенно они стали частью семьи и начали вести с ней дела, причём весьма успешно.

Мистер Мактавиш скончался по естественным причинам, медленно угасая от тяжёлой болезни. Всё его состояние — фермерские угодья, производство и, разумеется, школьная столовая — перешло к Айлин. С тех пор она ведёт дела одна, не уступая ни пяди, ни грамма контроля, и при этом находит время лично заниматься нашим питанием. Она прислушивается к каждому пожеланию, обсуждает всё с Максом и регулярно обновляет меню, заботясь не просто о рационе, а о настроении всей школы.

И, разумеется, дети Мактавишей из поколения в поколение учатся в нашей школе — единственная естественная семья, имеющая официальный доступ к образованию в Сатусе. После выпуска их, как правило, ждёт большое будущее: Сатус давно стал элитным учреждением. С точки зрения естественных, сюда попадают лишь по-настоящему особенные. И, пожалуй, в этом они не ошибаются — просто их понимание «особенности» связано не с магией, а с талантом, умом и упорством.

Дети Айлин учились в Сатусе вместе с моими родителями. Сейчас старшие давно окончили школу, а младший выпустился всего год назад. Все трое — редкие по душевности люди. Они часто навещают мать, помогают ей с делами, заботятся, не считая это чем-то обязательным — скорее, естественным. К сверхъестественному относятся с уважением: младший всерьёз занялся мифологией и мечтает работать в заповеднике единорогов, старший связал жизнь с оборотнем — сыграл свадьбу, а средняя дочь пошла в медицину и до сих пор использует те знания, что получила в Сатусе, включая некоторые сверхъестественные практики.

— Оу... — протянула я, ощутив лёгкое волнение. — У вас остались булочки с корицей? — вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать.

— Конечно, — кивнула Айлин. — Но они вчерашние.

— Я в курсе, — ответила я, чуть прикусив губу. — А они вам нужны? — осторожно уточнила я, всё ещё не решаясь сразу вывалить на неё просьбу.

Айлин улыбнулась, слегка прищурив глаза:

— Не нужны. Но тебе, как я понимаю, — очень.

Интонация в её голосе была скорее утверждением, чем вопросом. Она позвала одного из поваров и негромко велела ему принести всё, что осталось со вчерашнего ужина.

— Вас вчера не было на ужине, — заметила она между делом. — Решила пополнить запасы?

— Что-то вроде того, — пробормотала я, принимая из рук поварёнка ящик. Тёплый, насыщенный аромат корицы сразу ударил в нос. Боже, как же это пахло... — Благодарю, — улыбнулась я сначала парню, а затем — миссис Мактавиш.

Я уже развернулась, чтобы уйти, но меня остановил голос Айлин:

— Мисс Морган, передайте мистеру Сайну мои поздравления с семнадцатилетием.

Я замерла на полушаге и медленно оглянулась через плечо. Она всё поняла. Поняла, зачем мне булочки. А по её взгляду было ясно — она поняла куда больше. Взгляд Айлин был снисходительным, как у человека, который давно понял всю правду жизни и знал обо всём, что творилось в стенах школы.

— Хорошо, миссис Мактавиш, — кивнула я.

***

— Buon compleanno[2], — итальянская фраза сорвалась с моих губ, окрашенная лёгким акцентом, когда я подошла к нему с подарком в руках.

— Фу... — протянул Сайн, резко обернувшись. Мы оказались ближе, чем я ожидала. Он на мгновение замер, будто оценивая расстояние, а затем выдохнул и усмехнулся: — Только не говори, что выучила это специально для меня.

— Ты слишком большого о себе мнения, — фыркнула я, приподняв подбородок. — Мы с Сэмом праздновали двенадцатилетие в Италии. Официант, который нас обслуживал, научил паре фраз.

— А это что? — сменил он тему, указав на белую коробочку у меня в руках.

— Это тебе, — ответила я, поджав губы.

— Не знал, что маньяки приносят подарки на дни рождения, — прищурился он, не удержавшись от колкости.

— Я воспитанный маньяк, — улыбнулась я в ответ. — И прости, что избегала.

— Точно, — театрально хлопнул он себя по лбу, едва сдерживая улыбку. — Забыл, что ты ещё и вежливый маньяк. Какая досадная оплошность, — покачал он головой, но уголки его губ уже не скрывали веселья.

— Не ёрничай, — тихо сказала я и вложила коробочку ему в ладонь.

Сайн несколько секунд молча смотрел на меня. Затем медленно поднял коробочку, осторожно открыл — и на его лице отразилось ничем неприкрытое удивление. Глаза метались по содержимому, не в силах поверить в реальность происходящего. Рот приоткрылся, но слов не последовало — только немой вопрос во взгляде, который метнулся ко мне с растерянной искренностью. Он явно не верил, что удостоился такой чести.

Я кивнула, сама не понимая, на что именно даю согласие — просто потому, что чувствовала: так нужно. А он вдруг улыбнулся. По-настоящему. Легко, искренне, по-доброму. И вновь опустил взгляд на подарок, будто хотел удостовериться, что он всё ещё там.

Внутри белой коробки покоились два Корвуса: один — с выгравированным силуэтом белого волка, другой — с чёрным. Между ними, как мост между противоположностями, лежала тонкая серебряная цепочка, точь-в-точь такая же, какие обычно висели у него на шее.

***

«Не понимаю, с чего они тебе понадобились именно сейчас?» — появилось сообщение от Врама. — «Ты ведь собиралась подарить их всем сразу на Рождество».

«Я забыла подготовить подарок другу на день рождения», — отмахнулась я.

«Какому именно другу?» — не унимался Врам. — «Не тому ли белобрысому парнишке, которого усыновили Райсы?» — его лукавая интонация сквозила даже через зачарованную бумагу книжки. — «Это ведь он увлекался тёмной магией? И убивал до усыновления?» — память у него, конечно, впечатляющая: я и сама забыла, что обсуждала с ним их досье во время чтения. — «Как его там? Люциус? Люцифер?» — беру слова назад. Память у него не очень. Хотя, зная Врама, он достаточно успешно может притвориться, что не помнит.

«Люций», — машинально поправила я.

«Точно!» — сразу проступило на бумаге. — «Ты летом о нём говорила с явным восхищением. Так это у него день рождения?»

«Спокойной ночи, Врам», — поспешно оборвала я разговор и захлопнула Корвус, пока моё подсознание не сболтнуло подробностей попикантнее.

***

— Мило, — усмехнулся Ций. — Хочешь быть всегда со мной на связи?

— Конечно, — отозвалась я с язвинкой. — Каждый вечер перед сном об этом мечтаю.

— Я так и думал, — с видом триумфатора вскинул он подбородок.

— Ты слишком большого о себе мнения, белобрысик.

— Повторяешься, Кудряшка Сью, — фыркнул Сайн, вытаскивая из коробочки один из шармов. — Я так понимаю, этот с белым волком — для меня?

— Ну да. Изначально план был именно такой, — кивнула я, чуть смягчившись.

— Дай браслет, — спокойно сказал он, раскрыв передо мной ладонь.

Я недоверчиво изогнула бровь, но всё же подчинилась. Щёлкнула застёжкой, сняла с запястья серебряный браслет и вложила в его ладонь. Ций без слов, точно и уверенно, одним движением закрепил на нём новый шарм — как будто делал это не в первый раз.

Когда он протянул мне украшение обратно, я взяла его и, не сдержавшись, буркнула:

— Я и сама могла.

Надев браслет, я машинально провела пальцами по новому шарму — белый волк. Взгляд на секунду задержался, а потом медленно поднялся на Сайна. Он уже отбросил коробочку в сторону и застегнул на шее цепь с чёрным волком.

— Что? — спросил он, опустив руки и глядя на меня сверху вниз.

— Почему? — не поняла я. — Я думала, тебе будет приятно получить Корвус со своей формой.

— Я... — его голос стал тише, он сделал шаг вперёд — и между нами не осталось расстояния. — Я просто хочу чёрного волка, — легко выдохнул он, а пальцы потянулись к пряди у моего лица. Он аккуратно закрутил её на палец и едва заметно коснулся виска — будто случайно. — Или нельзя?

— Ты прекрасно выстраиваешь двусмысленные диалоги, — прошептала я, не отрывая взгляда от его руки. — Можно, — ответила я на его вопрос. — У тебя ведь день рождения.

— Только поэтому? — его пальцы скользнули к моему подбородку, приподняли его, заставив меня встретить взгляд.

Он смотрел пристально, изучающе, пытаясь влезть в мои мысли.

Ций наклонился чуть ближе — настолько, что его дыхание скользнуло по моим губам. Я вздрогнула, резко моргнула и машинально опустила взгляд — на его губы. Он улыбнулся, с видом человека получившего ответ на свой вопрос, и опустил глаза вслед за моими.

— Ты не задул свечу, — прошептала я, касаясь его губ дыханием.

Его улыбка стала шире, но он прикусил нижнюю губу, пытаясь удержать её в границах. Глаза снова встретились с моими, и холодная голубизна его взгляда вдруг вспыхнула белым — ледяным, пронзительным. Его пальцы на миг покинули мой подбородок, описали в воздухе небрежный жест — и тут же вернулись, словно никогда не покидали его.

Позади что-то мягко зашипело — я краем глаза увидела, как огонёк свечи исчез, растворился в воздухе. А Сайн, не отводя от меня взгляда, тихо произнёс:

— Считай, задул.

Поцелуй настиг меня внезапно — как первый порыв освежающего ветра после затянувшегося, душного лета. Он наполнил меня прохладой и ясностью. Он не торопился, не требовал — просто был. Безмолвный, но уверенный, он словно знал, что двери ему уже открыты.

В этот момент всё остальное перестало иметь значение. Только губы — настойчивые, но бережные. Я ответила, ведь это было закономерно. Все взгляды, все намёки вели меня к этому — просто я ещё не осознавала этого.

Мой первый в жизни поцелуй был с естественным. Он оказался странным, путающим, оставляющим больше вопросов, чем ответов. Эмоции тогда намеренно подавлялись, чтобы не причинить вреда любимому человеку. Долгое время я боролась с мыслью, что мне не очень нравится целоваться. Что в этом нет никакой магии — только неловкость и чужие губы.

Но сейчас... Сейчас эта мысль рассыпалась в прах. То, что происходило, нравилось мне так сильно, что внутри с хрустальной ясностью промелькнуло: я не хочу, чтобы он отстранялся. Ни на шаг. Ни на вздох. Пусть останется рядом. Ещё немного. И ещё...

Сайн целовал медленно, будто распечатывал письмо, слишком долго пролежавшее в потайном кармане сердца. От его губ исходила прохлада — зимняя, освежающая и отрезвляющая, но при этом уносившая в омут своей пугающей мягкостью. Он прикасался ко мне, как к шёлку, который вот-вот может порваться.

В этой ненавязчивой настойчивости таилась неуловимая угроза — настолько притягательная, что меня трясло от одной мысли о том, как сильно я этого хотела. Это пугало... но отстраниться я не могла — не было ни желания, ни сил.

Пальцы, всё ещё удерживавшие мой подбородок, начали скользить по щеке к шее и замерли на ключице. Его прикосновения были осторожны, будто он боялся спугнуть момент. Казалось, он хотел нащупать биение моего сердца под кожей. Запомнить мои очертания кончиками пальцев.

Я чувствовала, как воздух между нами дрожит от напряжения, накапливающегося все эти месяцы — в двусмысленных репликах, жестах, взглядах. Теперь оно, сорвавшись с цепи, вырвалось наружу.

Он едва заметно отстранился, давая мне выбор — тонкий жест уважения, полный ожидания. Но я уже сделала свой. Мои пальцы сжались на ткани его чёрной рубашки, притягивая его обратно.

Ещё один вдох — и наши губы снова встретились. Глубже. Отчаяннее. С привкусом голода. Мы оба боялись, что следующий вдох придётся делать уже поодиночке. Его рука скользнула к моему затылку, и весь мир сжался до двух сердец, бьющихся слишком громко в хрупкой тишине музыкального центра.

Когда Сайн оторвался от моих губ, я дышала так легко и свободно — словно этот поцелуй вычистил изнутри застарелую боль, о которой я давно забыла.

Он всё ещё стоял близко и, не отрываясь, смотрел на меня, стараясь уловить каждое изменение в моём лице. Во взгляде не осталось ни игры, ни флирта — только тишина, наполненная благоговейной сосредоточенностью.

Он провёл большим пальцем по моей щеке — медленно, с такой осторожной бережностью, будто боялся: надави сильнее — и я растаю, исчезну, как видение.

— Не смотри на меня так, будто я бомба замедленного действия, — прошептала я. — Будто ждёшь, что в следующую секунду я либо голову тебе откручу, либо сердце вырву.

— Если ты не собираешься этого делать, то получается раунд за мной. 6:4, Кудряшка Сью. Проигрываешь всухую, — усмехнулся он, прищурив глаза.

— Не надейся, белобрысик — хмыкнула я. — Я ещё отыграюсь.

Он улыбнулся и медленно наклонил голову, пока наши лбы не соприкоснулись. Как бы мы не ёрничали, волшебство момента само не хотело рассеиваться.

Вдруг я уловила нотку сомнения в его тёплом, неровном дыхание. Слышала, как он сглотнул, словно слова застряли в горле, не решаясь сорваться с губ.

— У меня, кажется, желание сбылось, — прошептал он, почти не шевеля губами.

— Какое именно? — притворно задумалась я, склонив голову на бок. — То, которое — выкинуть всех из комнаты и остаться со мной наедине?

Сайн на миг застыл. Его веки дрогнули, он моргнул раз, другой — словно пытался убедиться, что расслышал правильно.

— Какая же тварь... — выдохнул он, осознав. — Рыжеволосая бестия. Захлебнуться ей мало будет, — пробормотал Ций себе под нос, вызывая у меня сдержанный смешок. — Вот почему ты меня избегала...

— Ну... — протянула я с откровенной усмешкой. — Не только поэтому. Ты просто не очень хорошо себя вёл, и я решила тебя...

Я снова тихо усмехнулась, но он не дал этой усмешке расцвести — перехватил её губами, как если бы знал: я снова попытаюсь укрыться за сарказмом. Этот поцелуй был другим — в нём уже не было осторожности или поиска, только решимость и право. Мы оба знали, что к этому давно шли. Он целовал требовательно, глубоко, с той самой страстью, что копилась между нашими взглядами и мимолётными прикосновениями всё это время.

Я почувствовала, как он легко стянул резинку с моих волос — и те мягко рассыпались по плечам и спине. Его пальцы запутались в них с той же жадностью, с какой я прильнула к нему, желая быть ещё ближе. Всё растворилось в сознании — стены музыкального центра, инструменты, весь остальной мир. Исчезли ожидания и страхи. Остались только ритм нашего сбивчивого дыхания и вселенная, сжавшаяся в одной точке, в одном мгновении.

Время остановилось, закованное в толщу льда.

Я даже не заметила, как полностью оказалась в его объятиях. Его руки обхватили мою спину. Он прижал меня к себе с такой непреложной силой, будто только так и должно было быть. Всё было естественно и неизбежно. Мы слились в одно целое — в этом пространстве, где больше не оставалось места одиночному дыханию. Мы уже не существовали порознь. И это была та самая реальность, в которую мы вступили — неотвратимая, как прилив.

Его ладонь уверенно легла на мою талию — так, будто он всегда знал, куда именно её положит, когда всё наконец случится. Исходящий от его рук холод — успокаивающий и умиротворяющий — был как глоток свежего воздуха перед бурей, как прикосновение первого снега к разгорячённой коже.

Он готовил меня к взрыву — к лавине эмоций, которая рвалась наружу после слишком долгого заточения.

Без спроса.

Без прощения.

Без пути назад.

А я... я просто позволила себе тонуть в омуте страстей. Без борьбы. Без вопросов.

В ледяной тишине, которую он приносил с собой.

В холоде, который грел душу.

Ледяной принц...

В каждом его движении было бесконечное терпение и настойчивость, которой невозможно было противостоять.

Его губы изучали меня. Запоминали каждый изгиб.

Медленно.

Жадно.

Осторожно.

Он пытался запечатлеть каждый крошечный фрагмент — и навсегда вырезать его в своей памяти.

Пальцы Сайна скользили по моей спине, оставляя за собой невидимые ожоги. Его ладонь прошлась вдоль позвоночника, и я невольно выгнулась навстречу, прижимаясь к нему ещё плотнее. Единственное, чего я хотела в этот момент, — раствориться в нём полностью.

Он целовал меня мягко, но в этой мягкости скрывалась ярость, внутренняя буря, которую он сдерживал с упрямой решимостью. Его губы были осторожны, но напряжение, притаившееся в каждом движении, выдавало, как трудно ему удерживать себя в границах. Казалось, стоит только позволить — и это хрупкое равновесие рухнет, увлекая нас обоих в омут, из которого уже не будет дороги назад.

И вдруг его губы надавили чуть сильнее — и что-то изменилось. На миг мне показалось, что это уже не он. Не Ций. В этом поцелуе появилась другая энергия, другая тень, словно кто-то другой на мгновение занял его место. Я не успела испугаться — только удивиться.

Не открывая глаз, Ций резко отстранился, будто сам это почувствовал, и прерывисто выдохнул.

— Я хочу поесть булочки, — прошептал он, наконец распахнув веки.

— Ты смеёшься надо мной? — прищурилась я, ловя его взгляд.

— Запах корицы слишком настойчиво манит, — уверенно кивнул он.

— Нет, ты всерьёз издеваешься, — огрызнулась я, потрясённая тем, как быстро ледяной принц превратился в мальчишку-сладкоежку.

Он не ответил — лишь медленно провёл пальцами по моей щеке, как художник, завершающий штрих на полотне, которому отдавал часть своей души не один день, не один месяц.

А потом его губы вновь нашли мои. Они коснулись меня невесомо — будто всё начиналось заново. Но я уже не могла позволить этому прикосновению остаться таким сдержанным.

Я потянулась, встала на носочки, сокращая последние сантиметры между нами, обвила руками его шею и прижалась всем телом.

— А ещё надо активировать эти штуки, — заявил он, настойчиво отстранившись и подняв моё запястье до уровня глаз, чуть ли не тыкая браслетом мне в лоб.

Ций несколько секунд вглядывался в меня, а потом, не отпуская руки, слегка приподнял её и коснулся губами костяшек пальцев. Прикосновение было неожиданным — почти невесомым, но удивительно личным. Его пальцы обхватывали мои — сдержанно, но крепко.

— Да вы романтик, Евлампий, — усмехнулась я.

— Ещё какой, — подтвердил он с видом великого соблазнителя. — Я бы и другие свои таланты продемонстрировал, но у меня неприятное чувство дежавю.

— В каком смысле? — прищурилась я.

— Ты — новенькая, странная, таинственная, вечно что-то скрывающая, неожиданно подружившаяся с Вивьен. У меня день рождения. И ты устроила мне сюрприз... — Ций задумался. — Ни с кем не находишь сходств?

— Соглашусь... — протянула я.

— У вас всего пара различий. Место, где устроили сюрприз. И она поцеловала меня первой, — он сделал паузу, посмотрел мне прямо в глаза и закончил: — И то, что у нас сегодня не будет секса.

— А вот сейчас стоп, — остановила его я, подняв ладони вверх. — Не желаю узнавать подробности. Если бы я хотела знать, осталась бы в её голове подольше.

— Я к тому, что не хочу снова наступить на те же грабли. Не хочется, чтоб всё это закончилось так же, как с ней.

— Так же не получится, — ляпнула я прежде, чем я успела подумать.

— В смысле? — его бровь взлетела вверх.

— Неважно, — быстро отмахнулась я и снова потянулась к нему.

— Сначала булочки, — уклонился Ций и направился к праздничному псевдо торту с видом человека, чья душа без остатка принадлежала корице.

И вот мы лежим на диване, уплетая булочки с корицей, будто за пределами этой комнаты не существует никакого другого мира. Эта ночь определённо заслужила особого места в списке самых спокойных за последние четыре с половиной года — редкий случай, когда всё складывалось именно так, как хотелось.

Такие простые, спокойные моменты — настоящие подарки судьбы. Я люблю их всем сердцем.

Голова удобно устроилась на груди Ция, и с каждым вдохом я ощущала аромат булочек — тёплых, пряных.

Подрумяненное тесто приятно хрустело на зубах, я ела не спеша, с упоением смакуя вкус.

Видела, как рука Сайна обвила мою талию, его пальцы лениво поглаживали кожу сквозь тонкую ткань блузки.

Чувствовала прикосновение холодных рук — и все тревожные мысли уходили на второй план.

Я слышала его голос.

Он что-то рассказывал. Кажется, про Энеризм — его голос звучал рядом: ровный, спокойный. Да, конечно, про Энеризм. Я ведь сама говорила Лексу, что такие вещи стоит обсуждать с умными собеседниками. Умный собеседник — это я, если что.

Только сейчас я вовсе не слушала, о чём он рассуждает. До меня всего лишь доносился приятный тембр его голоса.

Корвусы активировал сам Сайн. Он опустился на пол, скрестил ноги и сосредоточенно принялся за дело. Без лишних слов взял мою руку, легко сжал запястье — и прежде чем я успела среагировать, его клык мягко проколол кожу на ладони. Ощущение было странным — до дрожи интимным. Капля моей крови упала на один из Корвусов. Затем он повторил всё с собственной рукой, и его кровь слилась с моей — на белом и чёрном волках.

Код мы придумали вместе — по тому же принципу, что и с Врамом: от каждого по штриху.

«Кудрявый белобрысик․»

А я всё это время лежала на животе, подперев подбородок руками, и просто смотрела на него. Он почти не изменился с того самого дня, когда впервые схватил меня за руку и с ленивой добротой посоветовал снять бандану.

Тогда это казалось случайностью.

А теперь... теперь всё казалось закономерным.

Его уверенные движения, спокойный, насмешливый взгляд придавали мне чувство безопасности.

Как с Врамом.

Как с Лексом.

Как было с отцом.

Безусловная, абсолютная защита, которую не нужно ни заслуживать, ни просить. Она просто есть.

Чувство безопасности — самое важное и дорогое. Я выстрадала это понимание за годы скитаний и одиночества.

Оно живёт во взглядах, в касаниях, в уверенном тоне голоса, в постоянной заботе. И сейчас я снова ощущала её — полную, тёплую, возвращённую из самого детства.

Хотя, если вспомнить мой первый день здесь... Какой абсурд. Тогда мне казалось, что всё происходит случайно. И я сопротивлялась — как только могла.

Сейчас-то я уже знала: мистер Дурум прекрасно знал, кто я такая, и придирался ко мне не просто так — по приказу сверху.

И ненавистная мисс Унус всё это время знала о моих способностях. Как настоящий психолог, она умело выводила меня на эмоции — намеренно, безжалостно. Всё ради реакции. По просьбе Макса.

Мой крёстный обожал усложнять мне жизнь.

А уроки, которые я должна была проводить, были запланированы ещё до начала учебного года. Идея, к слову, принадлежала самой Зои — нашему мозгокопу и охотнице за травмами. Она решила, что мне нужно как можно больше взаимодействовать с окружением брата. Наслушавшись рассказов Макса и Лекса о моём прошлом, психолог сделала вывод: скорее всего, я буду держаться отстранённо и закрыто.

Она объяснила Максу, что я, возможно, хочу вернуться в Армению, и чтобы этого не произошло, мне следует дать хотя бы иллюзию контроля — пусть и в рамках школьных занятий. По её мнению, хуже точно не будет. А детям от этого только польза.

Эммануэла поддержала идею и даже одобрила более жёсткие методы обучения для своей дочери. Как, впрочем, и вся семья Райсов. Особо идея понравилась мистеру Шерману — отецу Эммы.

В мою группу детей переводили исключительно с разрешения опекунов. Но с Алиени всё было иначе — их направили ко мне по прямому приказу с самых верхов. Несмотря на то что их родители не дали своего согласия, в школу поступило чёткое распоряжение от самой Эммануэлы. Я знала, что Макс далеко не всегда слепо исполняет её указания и вполне способен поставить на место мать Вивьен. Но в дело вмешался и мистер Райс, который по старой дружбе попросил об этом Макса.

Если коротко — план нашей местной «Мисс Фрейд» сработал. Чувство контроля помогло мне осознать своё положение. Возвращение к Враму перестало быть навязчивой идеей.

А Сэм меня убедил, что если вести себя относительно прилично и надавить на Макса вчетвером, его хрупкая душевная организация не выдержит — и есть шанс, выпросить поездку в Армению на каникулах.

И вот Сайн снова перебрался на диван, уткнулся носом в мои волосы — и уснул. Моя голова покоилась у него на плече, и до того, как он закрыл глаза, в голове не было ни одной посторонней мысли.

Но как только полумрак комнаты погрузился в полную тишину, разум начал работать с удвоенной силой. Казалось, я расплачивалась за те несколько часов покоя, в течение которых не думала ни о чём, кроме Сайна.

С того самого момента, как я покинула библиотеку, всё моё внимание было сосредоточено лишь на одном — устроить сюрприз Сайну, который терпеть не может отмечать день рождения. И голова, на удивление, стала такой лёгкой. Подростковые мысли заняли подростковую голову. Я думала, как раздобыть булочки, спорила с Вульфом, заговаривала зубы Миллеру, искала подарок и разучивала песню.

А теперь стало больно. Всё, что Лекс сказал мне тогда, врезалось в череп огромным молотком — не одним ударом, а серией, точной и методичной. Мысли, как гвозди, вбивались в виски, лоб, затылок — одна за другой, монотонно и беспощадно. Каждое слово отзывалось болью. Я расплачивалась слишком высокой ценой за столь короткое затишье. В голове царил хаос и сумбур — одна мысль сбивала другую на полуслове.

Даже смешно: взрослые дяди и тёти всерьёз верят в такую чепуху. Честное слово, я бы скорее поверила, что Гилберт и Биатрикс попали в плен к сумасшедшим учёным и я понадобилась им для каких-нибудь экспериментов. В это, как ни странно, поверить гораздо легче. Такое ведь действительно случалось. И не раз.

***

— Ты ходячая легенда, но не веришь в легенды?

***

Вот — ещё один гвоздь.

Миллер всегда умел подбирать такие слова, чтобы без промаха вбить мне в голову очередной гвоздь.

А дальше всё шло по привычной схеме: молотки моего сознания, неподвластные мне с тех пор, как не стало родителей, брали инициативу на себя.

И начинали долбить.

Не останавливаясь.

Без передышек.

Всё глубже и глубже.

***

— Не веришь? Сама этой ночью убедись.

***

Нет... я не буду заниматься этой дуростью.

Больше всего не верилось, что в эту ересь верила мисс Лий. Я читала про неё. В библиотеке даже выделен отдельный раздел, посвящённый ей.

Эммануэла была выдающимся политиком: жёстким, решительным, умеющим внушать и уважение, и страх. Она умела хладнокровно манипулировать ситуацией и людьми, не поддаваясь эмоциям. Мисс Лий была великой женщиной. И, несмотря на то, что она была не самой лучшей матерью и всю жизнь мучила мою подругу, я не могла не восхищаться предводителем фей.

***

— Эммануэла считает, что первым шагом будет похищение мисс Стейси.

***

Последний гвоздь упёрся в макушку — боль отозвалась по всему телу электрической волной. Тупая, навязчивая мысль, как заноза, засела в голове: нужно проверить. Убедиться в параноидальной шизофрении всего учительского состава. Эта идея крутилась в сознании без остановки. Кто-то медленно и методично прокручивал её снова и снова.

Я медленно подняла голову, чувствуя лёгкую ломоту в шее и осторожно отстранилась от плеча мирно спящего Ция. Потянулась, как кошка, расправляя плечи и стараясь не издать ни звука. В комнате по-прежнему царила нетронутая тишина. Я почти поднялась — одна нога уже касалась пола, — как вдруг рука Ция сомкнулась на моём запястье.

— Ты куда? — донёсся до меня хрипловатый, сонный голос Ция.

Я повернулась к нему. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели жалюзи, ложился на его лицо тонкой серебристой вуалью. Глаза были закрыты, веки чуть подрагивали от сновидений, дыхание оставалось ровным и спокойным — словно он вовсе и не просыпался. Белый растрёпанный пучок и бледная кожа казались особенно красивыми в холодном свете луны. Он лежал на боку, всё ещё удерживая мою руку, а большим пальцем медленно, почти неосознанно, гладил мою ладонь — будто даже во сне хотел убедиться, что я рядом.

— Я сейчас вернусь, — пообещала я, стараясь говорить тихо и уверенно. — Спи спокойно.

— Знаю, что в коридорах никого нет... но смотри не наткнись на кого-нибудь, — пробормотал он, с трудом разлепив веки. В лунном свете его голубые глаза казались светящимися, неземными. — Постарайся вернуться побыстрее.

— Волнуешься? — я прищурилась, растягивая губы в ехидной улыбке.

— Ещё бы, — кивнул он. — Особенно за монстров в коридоре. Кто знает, что ты сделаешь с бедными монстриками.

— Не убивай меня заезженным юмором, — фыркнула я, но сдержать улыбку не удалось. — А если серьёзно?

— Без тебя... холодно, — пожал он плечами, опуская взгляд на наши сплетённые пальцы.

Пальцы всё ещё продолжали гладить мою кожу.

— Худшая причина, которую могла придумать нимфа холода, — покачала я головой, не веря своим ушам.

— Не физически, Морган, — он улыбнулся и поймал мой взгляд. — Морально.

Повисла тишина. И меня вдруг осенило, что я не могу понять — шутит он или нет.

— Слишком приторно для такого, как ты, — наконец произнесла я.

— Какого «такого»? — спросил он, с лёгким прищуром.

— Холодного, сдержанного, отстранённого, невозмутимого... — начала перечислять я.

— Возвращайся скорее, — перебил он, скользнув пальцами по моим костяшкам в последний раз.

Затем убрал руку, закрыл глаза и откинулся на подушку.

— Хорошо, — прошептала я.

Я наклонилась к нему и оставила лёгкий поцелуй на скуле. Его губы едва заметно растянулись сонной в улыбке. Я улыбнулась про себя, выпрямилась, тихо поднялась и, стараясь не нарушить этой тишины, вышла за дверь студии.

Оказавшись в темноте коридора, я на мгновение задержала дыхание. Воздух показался плотнее обычного — тишина сегодня была какой-то гнетущей. Корпус преподавателей старших классов располагался на самом верху старого крыла. К счастью, музыкальная студия находилась в том же крыле и мне оставалось лишь подняться на пару этажей. Поднимаясь по лестнице, я начинала различать едва уловимые звуки. С каждым пройденным метром они становились всё чётче.

На этаже двери не были заперты на замки — а значит, глушители не работали. Я отчётливо слышала приглушённые голоса, шарканье ног, скрип половиц. Но ярче всего — шаги Лекса, рассекающего пространство своими нервными метаниями из стороны в сторону. Он, как хронометр, отмерял такт своим мыслям.

Единственной, из чьей комнаты не доносилось ни звука, была мисс Унус. Там царила гробовая тишина — видимо, она всё же заперлась изнутри: дверь хранила молчание, охраняя чью-то тайну.

Я опустилась на пол у лестницы под витражами и просто слушала.

Шаги Лекса — быстрые, нервные, от стены к стене.

Шелест перелистываемых страниц из комнаты Мишунга.

Глухие удары дротиков — из комнаты Гоммес.

Где-то звучала музыка — приглушённая, как из наушников.

Скрежет точилки, скрип карандаша.

И неспокойное, неровное сопение Стейси. Даже во сне её не отпускала тревога.

Вдруг в тишине раздался щелчок и характерное шипение — звук зажигалки. Отчётливый, но исходящий не из комнат. Я затаила дыхание и уловила голос мисс Унус, доносившийся со стороны её окна. Но уже в следующую секунду он исчез. Следом — новое шипение, и лёгкий шелест. Кто-то стряхнул пепел. Видимо, она высунула руку из окна, и потому звук не попадал под действие глушителя.

Я приоткрыла одну из створок витража и осторожно высунулась наружу. Подозрения подтвердились: в нос ударил резкий запах никотина. Она действительно курила, выдыхая дым прямо на улицу. Со стороны её окна витражи не открывались, так что разглядеть её не удалось — остался лишь запах, пропитавший ночной воздух, достаточные основания для собственных выводов.

Образ мисс Унус в моей голове никак не вязался с сигаретами. Но что поделать. Видимо, она действительно покуривала.

И вдруг мой взгляд зацепился за нечто куда более занятное.

На балконе этажом ниже, прямо под окнами учительских комнат, стоял Алиени.

Один.

Я удивлённо приподняла брови и, не отрываясь, уставилась на него и склонила голову набок.

Гилберт.

Что, чёрт возьми, он делает на этом балконе?

Я не успела подумать, как этот недоделанный акробат подпрыгнул и, как кошка, ухватился за карниз верхнего этажа. Одним рывком подтянулся, закинул ногу, вцепился рукой в витиеватые готические узоры на фасаде. Затем он поднялся на отступ и, будто прогуливаясь по мостовой, медленно двинулся к окну мисс Стейси.

В его движениях не было ни изящества, ни грации, но они были хорошо отработаны. В них была усердность и целеустремлённость.

Именно из-за этой целеустремлённой сосредоточенности он меня и не заметил.

А я всё стояла — изумлённая, затаив дыхание — и наблюдала, как прямо у окна Мэри Стейси Гилберт Алиени подключил какой-то прибор. Он действовал быстро, на автомате, будто делал это не в первый раз.

И вдруг — сопение Мэри прекратилось. Дыхание не ослабло, не изменило ритм, а просто... исчезло. Словно кто-то выключил звук одним нажатием кнопки.

Я напряглась. Неужели это был глушитель? Но... какой-то странный.

Под лунным светом, блекло струящимся сквозь разорванные облака, витраж готического окна сиял так, будто само небо вылило свои краски в изломанный рисунок древнего стекла. Недоделанный Дориан Грей стоял на узком карнизе, прижавшись спиной к ледяной кладке. Его силуэт казался вырезанным из тени — тёмной, как безлунная ночь.

Алиени медленно развернулся, цепляясь пальцами за каменные завитки, и шумно выдохнул — будто только сейчас осознал, на какой высоте находится. Странно, что у него ещё не началась паника. Между нами и землёй — не меньше пятидесяти метров. Только ночь, пустота и хрупкое равновесие.

Он нащупал швы между стеклянными вставками и свинцовой обводкой — словно пальцы сами знали, за какие грани тянуть. Его дыхание было замедленным и тихим — неясно, от страха или сосредоточенности. Хотя, в такой ситуации грань между ними уже стёрлась. В этой звенящей тишине любое неосторожное движение, даже вдох, отразившийся эхом в пустых коридорах школы, мог стать роковым.

Он был настолько осторожен, что даже Лекс, находящийся в соседней комнате, не заподозрил, что всего в метре от его окна кто-то карабкается по фасаду и с профессиональной точностью разбирает витражный пазл — стекло за стеклом, кусок за куском.

Он достал тонкое, как волос, стальное лезвие и аккуратно поддел им свинцовую пайку в нижнем углу витража. Она поддалась неожиданно легко — без скрипа, без сопротивления, будто сама устала держаться, будто века ожидания лишь и были нужны для того, чтобы именно он, именно этой ночью, коснулся её.

Казалось, вся сцена разворачивалась не в реальности, а на театральных подмостках, где каждая пауза — репетиция, а каждый жест — давно отрепетированный этюд.

В этом и заключался весь сок Алиени.

У них получалось абсолютно всё — с такой лёгкостью, будто талант передавался по наследству вместе с фамилией. А если вдруг что-то шло не так, не стоило обманываться: они просто изображали неумелость — для отвода глаз.

Алиени не ошибались.

Алиени всё делали безупречно.

И всегда с первого раза.

Ну или были настолько натренированы, что действовали на автомате — и всё равно идеально.

Аккуратно, почти с благоговейной сосредоточенностью, Гилберт стал извлекать фрагменты витража один за другим — так, будто касался святынь. Сначала — стеклянный цветок в тонких пальцах феи растений. Затем — золотистый край ореола, сияющего над головой феи света. И, наконец — глаза. Стеклянные, мерцающие в полутьме, они смотрели в пустоту с такой выразительностью, что казалось, ещё чуть-чуть — и моргнут.

Витражи ведь должны наблюдать, правда? Быть глазами школы.

Тогда почему Макс до сих пор не бьёт тревогу о преступнике-скалолазе?

Витраж послушно вскрывался в его руках — как древний замок, подчинившийся тому, кто знал, с какой стороны к нему подступиться. Он бережно разбирал пазл в обратном порядке, сохраняя чужую память, разложенную по полочкам — так, чтобы её можно было собрать обратно.

Гилберт укладывал стеклянные фрагменты в мешок из плотной, промасленной ткани. Каждый элемент оборачивал во вшитую изнутри марлю — молча, сосредоточенно, уважительно.

Он работал без спешки. Ночь принадлежала только ему. Лишь ветер шелестел в ушах и гудел в пустотах замка — как духовой оркестр, подыгрывающий ему.

Когда последний фрагмент витража — хрупкое стеклянное веко феи, запечатлевшее последний взгляд — оказался у него в руках, Гилберт задержал дыхание. Он словно отпустил что-то внутри себя — и выдохнул. Медленно. Бесшумно.

Потом, не колеблясь, Алиени спокойно и с достоинством шагнул в распахнутое окно — словно входил в парадную дверь собственного дома.

Я с ухмылкой на лице медленно направилась в комнату Мэри. Без всяких прелюдий открыла дверь и сразу наткнулась на спину Гилберта. Он стоял прямо перед кроватью, не двигаясь, будто прислушивался к дыханию спящей. Я шагнула внутрь, аккуратно прикрыла дверь и, скрестив руки на груди, облокотилась на неё.

В нос сразу ударил тяжёлый запах — странный, густой, неприятный. Он повис в воздухе, наполняя комнату плотной, почти осязаемой пеленой. Пахло не гнилью и не гарью — скорее чем-то чужеродным, напоминающим перебродившее лекарство в лабораторной колбе.

Периферическим зрением я уловила фигуру мисс Стейси, мирно покоящуюся под одеялом. Ни малейшего движения. Ни намёка на беспокойство. Её, кажется, совсем не смущали ни движения, ни звуки в её комнате. Она спала слишком глубоко для человека, которого пугали байками о её похищении уже вторые сутки.

— Сюрприз, — протянула я с полуулыбкой, скрестив руки на груди, — надеясь, что замерший у окна Алиени хотя бы соблаговолит обернуться. Думать, что со спины я его не узнаю, было бы глупо: чёрный, как воронье крыло, пучок — единственный на всю школу. — Интересная ночка, однако. Не так ли, Гил-бе-р-т? — протянула я, перекатывая его имя на языке, смакуя каждую букву. «Р» прозвучала с лёгкой хрипотцой, а «т» — как глухой удар по металлу.

— Здравствуй, — выдохнул он, голос был тихим, уставшим. Он медленно повернул голову, и его взгляд скользнул по мне, словно прощупывая. — Виронника, — полное имя с его губ кольнуло слух. Он отвёл взгляд и покачал головой. — Я говорил, что ничего не выйдет, — почти с сожалением произнёс он. В этих словах не было ни вызова, ни дерзости — только тихая, вкрадчивая обречённость. Будто он давно знал, чем всё закончится, — и всё равно пошёл туда, куда его послали.

И вдруг я почувствовала, как внутри поднимается жар, обжигающий изнутри.

Приступ.

Он накатывал, как прилив, перехватывая дыхание и размывая границы реальности.

Только теперь рядом не было Сайна. Ни его прохладных пальцев, ни сдерживающего взгляда, ни тихого «дыши, Кудряшка Сью».

Всё.

Придётся справляться самой.

— Помоги мне с одной дилеммой, Ромео, — произнесла я, медленно приближаясь к нему со спины, голосом, в котором сквозили насмешка и усталость. — С самого начала учебного года у моего организма появилась одна... странная особенность. Довольно неприятная, если честно. Во время Хэллоуина она даже довела меня до обморока. — Я сделала паузу, а потом, чуть наклонившись вперёд, продолжила тише, почти шепотом: — Скажи мне на милость, как так выходит, что все мои приступы случаются когда ты где-то рядом?

— Неужели? — отозвался он, не оборачиваясь. Голос прозвучал спокойно, почти безразлично, будто я поставила перед ним не загадку, а лишь подтвердила то, что он и сам знал.

— Знаешь, я долго об этом не задумывалась, — произнесла я, и в голосе, хоть и приглушённом, зазвучало холодное внимание. — Все знаки пропускала мимо. Но потом Вивьен сказала, что во время нападения дракона, когда пострадали она и Ций, а я потеряла сознание... рядом был ещё один человек. Ты. Ты позвонил ей — и уже направлялся в нашу сторону. — Он продолжал стоять, не двигаясь, а я не отступала: — Первый приступ случился, когда ты подошёл познакомиться — на фехтовании. Особенно сильные были, когда ты сидел за мной в автобусе. Приступы длились непрерывно. Целый час. Мне было плохо всю дорогу. Сайн заметил, что у меня покраснели глаза, когда ты подошёл к нам на празднике в Финисе. И дракон подозрительно часто прилетал туда, где появлялся ты. — Я чуть склонила голову. — Дело было совсем не во мне. Лидж зверел только тогда, когда на свет показывалась твоя морда. Он сломал стену — и в коридоре появился ты. Он прилетел во двор, куда шёл ты. И он прилетел именно в ту часть леса, где сидел ты. — Мой монолог с каждым словом становился интенсивнее. Я надавливала на слова. — А знаешь, где ты был в ночь Хэллоуина, когда я потеряла сознание? — спросила я.

— В зале? — спросил Алиени, но голос показался мне слишком хриплым.

— Нет, — губы дрогнули в холодной усмешке. — Вторая попытка.

— В туалете? — попытался съязвить он, но даже попытка иронии звучала фальшиво.

— Подсказка, — спокойно сказала я, — тебя вообще не было на территории школы Иустус.

— А где же я, по-твоему, был?

— После долгих допросов выяснилось, что твоя сестрёнка увела тебя в лес. А страннее всего то, что после прилёта дракона, помимо той части леса, которую тушили оборотни, обнаружили ещё один обожжённый участок — совсем рядом с городской школой. Всё скинули на Лиджа. Но вот только... там им не пахнет. Мой личный эксперт, мистер Сайн, определил: запах в той части леса другой. — Я выпрямилась, и глаза вспыхнули ещё ярче. — А теперь скажи мне, Гилберт: как часто ты сталкивался — в практике или теории — со сверхъестественными формами? — Я сделала шаг вперёд — и резко дёрнула его за плечо, разворачивая лицом к себе. На его шее, под кожей, вспыхнули тусклые жилки оранжевого света. Зрачки сузились. Вытянулись. Острые. Хищные. Нечеловеческие. — Ну, в принципе... я так и думала.

Рука сомкнулась на его горле с безошибочной точностью. В этом движении не было ни колебания, ни сомнения. Я не сдерживала себя. Пальцы сжались крепче, и в ту же секунду мои глаза вспыхнули ярко-красным — как два раскалённых угля.

Под кожей на шее Гилберта зашевелилось пламя, и я сразу почувствовала, как из него вырывается жар.

По моей руке мгновенно пробежали алые вены — словно под кожей текла расплавленная медь. Словно я подключилась к источнику питания.

Я начала вытягивать из этого огненного ядра жар — как делала это с Лиджем.

Алиени распахнул рот. Я приготовилась услышать хриплую мольбу или крик... Но вместо этого из его горла вырвался рёв. Не человеческий. Даже не звериный. Это был гнусный, скрежещущий, искажённый вопль чего-то древнего. Архаичного. Пасть, которая открылась, не могла принадлежать обычному мальчику. Такое в принципе не должно было существовать.

Это был рёв чудовища.

Я не могла заставить себя назвать его «драконьим».

Гнусная пасть.

Ужасающий рёв.

И вдруг — нестерпимая, всепоглощающая боль обрушилась на меня.

Кто-то откупорил все шлюзы, и боль, как жидкость, начала заполнять меня без остатка.

Виски пронзило с такой яростью, что я даже не поняла, как ноги подкосились — пол сам приблизился ко мне, как в замедленном кадре. Дрожь волной прокатилась по телу, заставляя каждую мышцу сжаться в безмолвной мольбе о пощаде. С хриплым, сдавленным криком, вырывающимся из груди, ушли последние крупицы воздуха.

Уши заложило — будто меня затянуло на дно океана и оставило там, заживо захороненной под тысячами тонн солёной воды.

Картинка перед глазами размывалась, превращаясь в месиво, как свеже написанная акварель, на которую капала вода. Капля за каплей. Ещё. И ещё. И вот уже все краски смешались между собой. Контуры исчезали. Цвета текли. Реальность плавилась.

Глаза сами сомкнулись, пытаясь оградить сознание от этого безумия. Давление в черепе было таким, что казалось, ещё чуть-чуть — и он лопнет изнутри. Хотелось вжать пальцы в виски, продавить в них дыры, вытянуть боль наружу — но даже мысли мне больше не подчинялись, не говоря уже о теле. Оно стало чужим, неподъёмным. Я больше не принадлежала себе.

Боль.

Дрожь.

Расплавленная реальность.

И ни единой капли контроля.

Но боль отступила внезапно. Кто-то выключил её одним щелчком. Исчезла без предупреждения, оставив после себя оглушающую пустоту и тяжесть, которая казалась даже страшнее самой агонии. В висках гудело, голова кружилась, а тело дрожало, как после лихорадки. Хотелось просто лечь и биться в конвульсиях, как рыба на берегу, которой не хватает воздуха.

Из глаз текли слёзы — не от эмоций, а от перегрузки. Нервной, физической — любой. Как из сломанного крана, из меня выдавливало остатки боли. И всё, на что меня хватило, — рваный, прерывистый выдох. Такой, будто я всплыла на поверхность после долгого погружения и пыталась вдохнуть чуть больше воздуха — не уверенная, что меня снова не засосёт пучина.

Когда я открыла глаза, первое, что увидела, — это Маунт. Она сидела передо мной на коленях, удивительно спокойно, как будто знала, что делать. Её глаза светились мягким розовым — неярким, но притягательным, как рассветное небо. Пальцы едва касались моей кожи, но я чувствовала, как от этих касаний уходит остаточная дрожь, как тяжесть медленно растворяется. Желание биться в конвульсиях, сжиматься от боли, кричать — с каждой секундой становилось всё слабее.

Она ловко вытягивала из меня последствия шторма, заменяя их на тишину.

Алиса шлёпнула меня по щеке, а затем встряхнула так, что голова качнулась вперёд.

— Ты чего?! — выдохнула я, схватившись за её запястья и резко отведя их от себя.

— Не за что, Морган, — фыркнула она, будто только что спасла меня от гибели, и теперь ждала благодарности.

Хотя... возможно, отчасти так и было.

Я обернулась.

У кровати мисс Стейси на корточках сидел Лекс — бледный, с перекошенным от напряжения лицом, он осторожно похлопывал её по щекам, пытаясь привести в чувство.

У двери, на страже, стояла Зои. Её глаза горели насыщенным зелёным — признак того, что она держит ситуацию под контролем.

А за моей спиной, как сцена из театра абсурда, висели два малолетних взломщика-медвежатника.

Гилберт был крепко спутан живыми стеблями, охватывающими его по всей длине — вдоль и поперёк. Кора на них была плотной и крепкой, а сами стебли — гибкими и изворотливыми. Казалось, природа всей своей мощью обрушилась на него и не собиралась отпускать.

Рядом с ним — Биатрикс. Теперь стало ясно, откуда взялась боль Псевдо-сестра защищала псевдо-брата. Её удерживали за запястья и щиколотки те же стебли, но способ был более изощрённым. Она была подвешена в форме звезды, за запястья и щиколотки, с растянутыми по сторонам конечностями. С её тела стекала кровь — она впитывалась в одежду и капала на пол. Шипы глубоко впивались в кожу, не оставляя ни малейшего шанса вырваться.

Биатрикс судорожно пыталась сосредоточиться. Но усилия были напрасны — магия не поддавалась, рассеиваясь в хаосе боли.

— Ты-то откуда здесь взялась? — посмотрела я опять на Маунт.

— Была на спонтанном ночном сеансе у мисс Унус, — пожала она плечами так, будто ночные визиты к школьному психологу — обычное дело. — Когда вышла, поняла, что в комнате мисс Стейси перебор людей в такой поздний час. Ну и успела прервать Би, пока она тебе башку не разорвала изнутри, — она выдержала паузу, глядя на меня в ожидании благодарности. — Опять не за что, — хмыкнула она, не дождавшись.

— Теперь понятно, откуда сигареты, — кивнула я, не обращая ни малейшего внимания на её ожидания благодарности. — Я-то подумала, что Унус курит.

Я опять посмотрела на Лекса. Он на минуту застыл, словно что-то уловил, затем нахмурился и начал принюхиваться. Резко поднялся с места и стремительно вышел из комнаты.

Вернулся так же внезапно. Впервые за всё это время его взгляд упал на Алиени. За его спиной появился Макс. Всех окинул взглядом и тяжело, с сожалением, вздохнул, как человек, который до последнего надеялся, что ошибался.

— Айлин тоже спит, — чётко произнёс Лекс, не поворачиваясь к другу. — Они пустили по вентиляции естественный усыпляющий газ.

[1]

С Днём Рождения...

Загадать желание самое время.

Пожалуйста, прими мои извинения.

[2]

С днём рождения