Другой круг: Первая часть

***

— Можно ваши документы? — раздалось на ломаном английском, едва различимым за мутным стеклом будки.

Я подошла ближе, сжимая в руке поддельный паспорт, в котором возраст был завышен на три года. Мужчина за стеклом тоже наклонился вперёд, и в этот миг я слегка пригнулась, почти шепотом произнеся:

— У меня всё нормально с документами. Вы посмотрите их и отпустите меня, — я отодвинулась, мило улыбнувшись, и сделала полшага назад от будки.

Через несколько секунд в паспорте появилась печать.

Официально — я пересекла границу.

Здание аэропорта Звартноц выглядело так, будто кто-то однажды решил: «Пусть будет стекла побольше, чтобы никто не забыл, что за его пределами — не Лондон, а Армения». Света — вдоволь, кислорода — меньше. А вот взглядов — слишком много. Люди, пахнущие дорогими духами, дешёвым кофе и чужими ожиданиями, сновали туда-сюда, словно знали, куда идут. Я — нет. Я просто шла вперёд, делая вид, что родилась с этим рюкзаком на плечах и бессменным спокойствием на лице.

Автоматические двери с тихим шипением разошлись в стороны, и я шагнула в зал прибытия. Просторное помещение, наполненное эхом шагов, голосов и звоном катящихся чемоданов, встретило меня ослепительно ярким светом и слишком большим количеством чужих лиц.

Везде стояли люди с цветами, растянутыми от волнения улыбками и табличками в руках. Кто-то вскрикивал от радости, кто-то вскидывал руки, кто-то уже обнимал и не отпускал.

Я медленно остановилась, оглядываясь, будто могла пропустить чьё-то лицо, хотя привыкла за три года, что никто меня не ждёт. И всё равно — эта короткая пауза между вдохом и осознанием, что ты никому не нужен, — хлестнула сильнее, чем хотелось бы.

Стоило мне выйти из аэропорта, как в лицо ударил запах. Тяжёлый, липкий, обволакивающий — будто кто-то разлил в воздухе болотную гниль и добавил в неё железа. Как будто в озере сгнили тысячи трупов. Я даже замерла на секунду, не веря, что это действительно первый вдох на земле, которую моя бабушка называла родиной.

Я прошла через многое, чтобы оказаться здесь. Липовый паспорт, вымученные улыбки на границе, пересадка во Франции, бессмысленный день в Италии с чередой подозрительных взглядов и попытками задать вопросы, на которые я не собиралась отвечать. Всё это — ради этого промозглого утра, где март предстал в своей самой отвратительной форме.

Холод пронзал до костей, вползал под кожу, в пальцы, в затылок. А я была слишком уставшей, чтобы выкрутить силу нимфы до максимума и сопротивляться холоду. Не хотелось ни греться, ни думать. Хотелось просто стоять — посреди этой чужой земли с её прогнившим воздухом — и не дышать.

Надо где-то пересидеть, дождаться утра. Пока солнце не покажется, пока город не проснётся.

А куда я потом пойду?

Чёткого плана не было. Вернее, он был, но звучал как неосуществимая фантазия на грани отчаяния.

Когда-то бабушка рассказывала о заведении в Ереване, где зачастую тусуются сверхъестественные. Не как в книжках, не как в фильмах — без пафоса и тумана. Просто место, где можно спрятаться, передохнуть, не бояться. Убежище.

Место древнее, как её воспоминания: сначала храм, потом сомнительная забегаловка, в девяностые — бар, теперь вроде как кафе. Заведение-мутант, пережившее эпохи, режимы и человеческую глупость.

Я вбила адрес в телефон, надеясь, что всё правильно помнила. Бабушка повторяла его мне при каждой встрече, как будто закладывала в память заклинание. Мантру на случай, если всё пойдёт ко всем чертям.

Вот этот случай.

Надеюсь, она не врала. Надеюсь, это место действительно существует. И надеюсь, оно умеет защищать так же, как бабушка умела обнимать — крепко, до хруста костей, и с абсолютной уверенностью, что с тобой всё будет в порядке. Даже если это была ложь.

Передохнуть удалось на скамейке в небольшом садике неподалёку от Северного проспекта. Весенний воздух был колючим, как будто ветер проверял, на сколько часов меня хватит. В девять утра я уже стояла у входа в то самое кафе, отмеченное в навигаторе — тихое, ничем не примечательное на первый взгляд заведение, которое, по словам бабушки, пережило больше, чем некоторые государства.

Стоило войти, как атмосфера внутри показалась на удивление тёплой — согревало не только ударившее в лицо тепло после зябкой ночи, но и знакомые армянские слова, коснувшиеся уха. Я неосознанно затаила дыхание и замерла. Именно так говорила бабушка — с тем же мягким, неторопливым акцентом.

Ко мне подошёл официант, вежливо поздоровался. Я повернулась к нему, сдёрнула капюшон, но оставила на голове тёмную тканевую шапку, надёжно скрывающую волосы. Опустив глаза, я пробормотала на английском, что не говорю по-армянски. Мне вежливо кивнули, и через секунду рядом уже был менеджер заведения.

Светлые, почти пшеничные волосы, аккуратно уложенные — будто он только что вышел с кастинга на рекламу утренних хлопьев. Узкие, холодновато голубые глаза. Щёки — хомячьи, с такими даже грим не справился бы. Скул не видно от слова «совсем». Про нос страшно говорить — катастрофа. Широкий, странный, будто сшит из двух чужих. Он был выше меня сантиметров на пять-семь.

Менеджер?

Серьёзно?

Сколько ему лет? Двадцать? Максимум двадцать пять.

Он как раз отдавал указания официанту, а затем повернулся ко мне. И вот тогда всё изменилось.

Когда он улыбнулся — спокойно, тепло, слегка склонив голову, — впечатление о его внешности начало складываться заново. Каждый недостаток трансформировался в странное, неоспоримое достоинство. Всё, что казалось некрасивым, стало интересным.

Внешность заиграла благодаря одной-единственной харизме и уверенности, с которой он начал разговор.

— Вы будете одна? — поинтересовался он на английском, с отчётливым американским акцентом.

— Да, — кивнула я.

— Сейчас час завтрака, много посетителей. Могу предложить вам место на втором этаже или возле бара.

— Эм... — я замялась, чувствуя, как дыхание сбивается на полуслове. — А можно где поменьше народу?

Он улыбнулся шире — уголки губ чуть дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то между удивлением и едва заметной насмешкой.

— Значит, на втором этаже, — сказал он, будто уже знал мой ответ с того самого момента, как я вошла.

Улыбка осталась на месте, но теперь в ней читалась насмешливая теплота — как у человека, которому скучно, и вдруг стало чуть интереснее.

Усевшись на втором этаже, я начала рассматривать интерьер. Просторный зал в современном итальянском стиле, гармоничные сочетания разнообразных декоров, уютная атмосфера. Светлые стены, украшенные изящными картинами, отражали итальянскую культуру. Мягкий свет, льющийся из стильных светильников, успокаивал и расслаблял.

Тёмно-коричневые столы, удобные мягкие кресла и диваны, обитые тканями в нейтральных тонах. Панорамные окна тянулись по двум стенам, пропуская обильное естественное освещение и открывая вид на Северный проспект. Вдоль стен стояли большие диваны с декоративными подушками. Растения в стильных горшках оживляли интерьер.

Каждая деталь в оформлении зала была продумана до мелочей.

Я устроилась за столиком у окна на втором этаже и заказала чай с корицей и яичницу с беконом.

А потом началось ожидание. Без формы, без цели, без ясности. Чего именно я ждала?

Чуда?

Да я сама — ходящее, дышащее, слегка потрёпанное, но всё ещё сплошное чудо.

Судьбы?

Сомневаюсь. Если у неё и были на меня хоть какие-нибудь планы, то она их давно сожгла.

Удачи?

Ещё меньше. Уже года три, как она забыла моё имя.

Может, я жду, что в кафе войдёт вампир, расправит плащ, явит клыки и начнёт устраивать кровавое шоу?

В таком случае это заведение вряд ли продержалось бы до обеда — не говоря уже о «нескольких столетиях», как уверяла бабушка.

Так чего же я, чёрт возьми, жду?

На что надеюсь, сидя здесь, в чужом городе, с фальшивыми документами и запахом гари в волосах?

Зачем вообще пришла?

Я уставилась в мутное стекло, где отражалась усталая, не до конца знакомая мне девушка в шапке.

— Dixi no[1], — донёсся до меня грубый, чуть хрипловатый мужской голос.

Я чуть не рухнула со стула. Сердце вздрогнуло, как будто кто-то щёлкнул пальцами прямо у уха. Я резко обернулась и успела рассмотреть лишь профиль — чёткий, выразительный, с чёрными, как смоль, волосами. Он был слишком красив, чтобы быть случайным прохожим. Слишком кинематографичен. Мужчина сел за стол напротив — не лицом ко мне, а спиной. Всё, что я теперь могла видеть, — это широкие плечи и куртка из кожи.

Он сидел, приложив телефон к уху, и говорил.

Я прислушалась. И тут реальность чуть треснула по швам.

Латинский.

Настоящий, отчётливый, живой мёртвый язык.

В двух метрах от меня кто-то вёл беседу на языке, который обычным людям встречается только в церковных хрониках и на занятиях по древним культурам. И звучал он... чертовски естественно.

Чего я там ждала?

Может, говорящего на латинском...?

А кто он?

Вампир?

Оборотень?

Ведьмак?

Великан?

Может, он охотник?

Вряд ли — поведение не охотничье. Хотя кто знает, может, местные действуют тоньше.

Голова гудела от мыслей, как трансформатор. Яичница уже стояла передо мной, источая аромат масла и бекона. Я начала ковырять её вилкой, даже не замечая вкуса. Мой взгляд впился в его спину. Я будто пыталась прожечь кожу куртки, чтобы разглядеть больше.

В какой-то момент, который я, естественно, благополучно упустила, в голове вспыхнула идея. Не то чтоб гениальная, но хотя бы не стопроцентно обречённая на провал. Может, на девяносто. Но десять процентов — это уже что-то.

— Quis es?[2] — прошептала я, едва двигая губами.

Слова на латинском показались чужими в моём исполнении, как будто я не произнесла их, а вытащила из другого измерения.

Какова вероятность, что это вампир, который знает латинский? Мама говорила, латинский знают только ведьмы. Ни один ведьмак не расслышит мой шёпот.

А он услышал.

Он не дёрнулся. Не насторожился. Просто — спустя пару секунд — повернулся. Не резко, не угрожающе. А медленно, уверенно — как тот, кто точно знал, что я смотрю на него.

Взгляд.

Лицо оказалось ещё выразительнее, чем я могла представить по профилю. Иссиня-чёрные волосы. Скулы — чёткие, резкие — были покрыты щетиной. Не неряшливой, а выверенной, будто сама тень легла по линии лица, подчёркивая его резкость. Глаза были непонятного цвета — слишком светлые для карих, слишком тёмные для голубых. И этот прищур... он не просто смотрел, а просматривал.

— Superna?[3] — выдавила я из себя единственное, что вспомнила.

— Вы впервые здесь, — сказал он на армянском, без вопроса, с уверенностью человека, который ничего не утверждает просто так. — Я вас раньше не видел.

— Я понимаю, но не говорю по-армянски, — я ответила на английском, не сводя с него взгляда, в котором, возможно, было слишком много подозрительности для случайного незнакомца.

Надеялась, что он поймёт мою английскую речь. Он понял.

— Странно, — произнёс он уже на моём языке. — Вы выглядите как классическая армянка.

Он приподнял бровь, и в его взгляде исчез прищур — глаза вспыхнули тёплым, почти нереальным янтарным светом. Он смотрел на меня не просто внимательно — изучающе, проникал под кожу, считывая информацию. Я сглотнула.

— Моя бабушка была армянкой, — тихо пояснила я.

— Сядьте за мой столик. Со стороны этот разговор выглядит странно, — бросил он и развернулся, даже не дождавшись моего ответа. Знал, что пойду.

И я пошла.

— Сколько вам лет? — спросила я, едва опустившись на стул напротив него.

— А сколько дадите? — усмехнулся он, чуть наклонив голову.

— Со щетиной — тридцать пять, а если убрать её и измученные годами глаза — двадцать, — рассмотрела я не торопясь его лицо. — Но вам намного больше, ведь так?

— Тысяча семьсот сорок шесть, — прошептал он. — По вашим расширенным глазам предполагаю, что вам намного меньше. Вы вампир, иначе шёпот бы не услышали. И вряд ли новичок, раз знаете латинский. Сколько вам лет?

— Когда вы стали вампиром? — пропустила я его вопрос мимо ушей.

— Я вампир с рождения, милочка, — ответил он с ленивой улыбкой. — Умер до двадцати пяти.

— 276 год... — пробормотала я, складывая в голове даты. — Вы умерли в 301? Когда в Армении приняли христианство?

Он усмехнулся и покачал головой:

— Слишком много вопросов и критически мало ответов. Сколько. Вам. Лет?

— А сколько дадите?

— Двадцать. Добавить немного косметики, убрать тинейджерский стиль и эту шапку — будете выглядеть на двадцать пять, — протараторил он, и это выбило у меня лёгкую, почти непроизвольную улыбку. — Так сколько вам лет? — подался он вперёд.

— Четырнадцать, — сказала я.

— Я так понимаю, тогда вы обратились, — предположил он, на что я издала смешок. — Значит, вы тоже чистокровная. Сколько вам на самом деле лет?

— Мне четырнадцать, — повторила я. — Я 2007 года рождения. Скоро мне исполнится пятнадцать.

Он откинулся назад. Его улыбка исчезла, будто её смыло. Он прищурился, рассматривая меня уже иначе — не как странную девчонку, а как что-то гораздо более опасное.

— Серьёзно? — произнёс он тихо. Я вскинула бровь, не понимая, что именно вызвало в нём тревогу. Он напрягся. Что-то в моих словах его всерьёз обеспокоило. — Откуда ты знаешь про это место? — то, что он так резко перешёл на «ты», не спросив разрешения, меня возмутило, но я решила не подавать виду.

— Мне рассказали, — произнесла я спокойно, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Кто? — Он не сводил с меня взгляда, в котором уже не было прежней ленивой насмешки. Только сосредоточенность.

— Бабушка, — ответила я, чуть насторожившись.

В тот момент к нам подошёл официант. Он молча поставил перед мужчиной стакан кофе — чёрный, горячий, с лёгким паром, поднимающимся между нами. Затем бросил взгляд на соседний столик и, обратившись ко мне, вежливо спросил:

— Перенести ваш заказ?

Я кивнула.

Через пару секунд на столе передо мной оказался омлет — ещё дымящийся, с тонкой корочкой и ароматом поджаренного бекона.

Я снова повернулась к мужчине, поймав его взгляд. Он уже не казался столь острым — скорее, выжидающим.

— Ты мне кого-то напоминаешь, — сказал он с лёгкой, почти ностальгической улыбкой. — Вот только нос другой. И глаза. — Он замолчал на секунду. — Как зовут твою бабушку?

— Заруи, — прошептала я, как будто имя само требовало тишины. — Она жила в Гюмри. Но по её рассказам — часто бывала в столице.

Он взглянул на меня по-другому — не просто пристально, а сквозь меня, куда-то в прошлое.

— Ты... Тюрян, — произнёс он, и в его голосе прозвучала потерянность.

— Моя фамилия не Тюрян, — покачала я головой. — Но я из этого шабаша.

— Погоды это не меняет, — усмехнулся он почти добродушно. — Значит, не чистокровная. Гибрид?

— Возможно, — улыбнулась я, чувствуя, как странно легко стало говорить с ним, несмотря на всю абсурдность ситуации. — Откуда вы знали мою бабушку?

Он положил палец на стол, указывая не просто на поверхность, а на точку во времени.

— Познакомились с ней в этом самом месте, — тихо произнёс он. — Тогда здесь было совершенно другое заведение. Твоя бабушка была меньше тебя, смешливая, упрямая. Я играл с ней, как с младшей сестрой. Когда она выросла, часто приезжала, любила ходить со мной в библиотеку, рассказывала о всяком. Я не просто знал её — твоя бабушка выросла на моих руках, — он выдохнул и, глядя прямо в меня, тихо спросил: — Где она сейчас?

— Она умерла почти четыре года назад, — прошептала я, отворачивая взгляд.

— Вот как... — его голос стал тише, дрогнул, как ветка под порывом ветра. Он опустил глаза, уставился в чашку с кофе, будто искал там утешения. — Почему ты здесь?

— Бабушка всегда твердила, что здесь я найду помощь. И защиту, — проговорила я после короткой паузы.

— А они тебе нужны?

— Они мне необходимы, — немного подумав, произнесла я, тяжело сглотнув.

Мы оба молчали, каждый погружённый в свои мысли. А снаружи продолжалась жизнь: посетители переговаривались, откуда-то доносился смех, тихо играла приятная фоновая музыка, вкрадчиво лаская уши. Чей-то ребёнок радостно закричал, и его голос отозвался глубоко в груди, пытаясь вытеснить всю ту тяжесть, что скапливалась под рёбрами.

И вдруг — голос. Знакомый.

Хриплый, чуть мальчишеский, с интонацией, от которой внутри что-то дёрнулось. Почти мамин. Почти — потому что я слишком давно не слышала её голос. А может, просто слишком сильно хотела услышать его снова.

Я начала искать глазами источник. И нашла.

Девушка. Стояла у лестницы, как будто случайно сюда зашла и не знала, зачем осталась. Коротко подстриженные кудри спадали на скулы. Асимметрия в стрижке придавала ей вид человека, которого постригло время, а не парикмахер. Лицо — безразличное, до ледяной ровности. Глаза — светлые, но совершенно пустые. Как у тех, кто давно перестал ждать чего-либо хорошего.

Она выглядела как малое дитя, измотанное жизнью.

На ней висел длинный плащ цвета хаки, немного великоватый, как с чужого плеча. Кожа — бледная, бескровная, как после вампирского перекуса. Под глазами — тёмные круги, будто она не спала уже месяц. В одной руке — телефон, в другой — ремень сумки для ноутбука, безвольно болтающегося у бедра.

Растрепанные волосы идеально подходили к её натянутому худи и немного грязным ботинкам, выглядывающим из-под длинных джинсов.

На губах — следы укусов, словно она пыталась подавить слишком много слов. А на пальцах — кольца. Много. Каждое будто с историей. На шее — несколько подвесок, тонких, почти незаметных, но каждая цепляла взгляд.

И при всём своём уставшем, потерянном виде она притягивала. Стиль — неотполированный, нарочито небрежный — работал не как защита, а как вызов. Она не отталкивала. Она заставляла смотреть дольше.

Девушка, никуда не торопясь, направилась к одному из столиков у панорамного окна. Стол был утоплен в угол, окружён двумя массивными диванами, обтянутыми тканью.

Два официанта сразу же поприветствовали её. Один из них, чуть склонившись, спросил:

— Как всегда?

Она молча подняла два пальца к виску, отсалютовав, и коротко кивнула. Движение было одновременно ленивым и точным — словно повторённое много раз.

Я, не стесняясь, таращилась на неё уже минут пять. И когда она, поворачиваясь к столику, повернулась ко мне боком, я заметила то, что сразу приковало взгляд: её нос — маленький, идеально ровный, словно вырезанный из фарфора — обрывался. Казалось, у него отсутствует хрящ, и именно эта странная анатомия делала его до нереальности изящным.

И только после этого я заметила другое — гораздо более тревожное.

Она была пугающе худа. Не стройная, не изящная — именно истончённая. Как будто тело существовало по инерции, питаясь воздухом, а еда давно перестала иметь к нему хоть какое-то отношение. Плечи сгибались под тяжестью собственного худого силуэта.

И всё же — в этой бледной, почти прозрачной девушке было что-то неотвратимое. Что-то, от чего нельзя было отвести глаз.

— Её зовут Корделия, — вдруг сказал он, вновь привлекая к себе моё внимание. Голос был спокойным, но в нём проскользнул оттенок чего-то... личного?

— Кто она? — поняв, что он её знает, я решила поинтересоваться. — Тоже сверхъестественная?

— Не все красивые люди сверхъестественные, — ответил он. — Она просто постоянная посетительница. Ходит сюда уже почти год, каждый день.

Я снова взглянула на Корделию — слишком бледную, слишком тонкую, слишком замкнутую, чтобы быть «просто». Но промолчала.

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил он.

— Ронни, — ответила я. — А вас?

— Врам.

***

— И что дальше? — спросил Ций, когда я замолчала.

— А дальше — только за чай, — улыбнулась я ему.

— С корицей? — в его голосе отразилась та же полуулыбка, которая тронула уголки его губ.

— Естественно.

***

— Куда мы едем? — спросила я, чувствуя, как в животе скапливается тревога.

Мы ехали уже минут тридцать в неизвестном направлении.

— В укромное местечко, где нет свидетелей, чтобы...

— Чтобы вы могли избавиться от меня без свидетелей? — резко перебила я, метнув в его сторону настороженный взгляд.

Он лишь усмехнулся, абсолютно невозмутимо, будто я только что сделала комплимент его чувству юмора.

— Чтобы поговорить, — спокойно закончил он и, как ни в чём не бывало, снова перевёл взгляд на дорогу.

Ни капли обиды, ни удивления — только ровная, почти заботливая вежливость.

Я замолкла, сжав губы и недоверчиво оглядываясь по сторонам. Мы мчались по шоссе в огромной, как танк, чёрной BMW — без объяснений, без плана, в котором я хоть что-то понимала. Всё внутри подсказывало: если меня и похищают — то делают это стильно.

Ощущение было соответствующее — как в кино, только без саундтрека и холодного пота на ладонях.

Единственное, что вообще заставило меня сесть в эту машину, — вера. Не в него. В бабушку. В то, что она не отправила бы меня прямиком на убой.

Наверное.

Хотя чем дальше мы ехали, тем больше это «наверное» звучало как издевка.

Мы ехали в полной тишине ещё добрых полчаса. Ни слов, ни взгляда — только шум мотора, время от времени прерываемый хрустом шин по гравию. Мои мысли перекатывались внутри черепа, как холодные камни — тяжёлые, лишённые чёткой формы, но тревожно звенящие.

Когда машина наконец остановилась, я повернула голову к окну — и не поверила глазам.

— Монастырь? — прошептала я, выходя из машины.

— Да, — коротко ответил Врам, кивнув, не удосужившись даже посмотреть в мою сторону.

Я закрыла рот и пошла за ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди чем-то, одновременно похожим на страх и предвкушение.

С самого порога монастыря меня охватило чувство благоговения. Лёгкая, совершенно неуловимая магическая энергия витала в воздухе.

Узкая тропа, ведущая к главным воротам, извивалась вдоль реки. Её шум становился тихой симфонией, которая начала меня успокаивать и убаюкивать. Бессонные часы давали о себе знать.

Высокие каменные стены возносились вверх, скрывая внутри тайны веков. Каждый шаг эхом откликался среди пустынных скал.

Монастырь предстал предо мной во всей красе. Казалось, что это древнее чудо, вплетённое в ткань гор, воздвигли не люди, а сама природа. Высеченный в серых скалах, он выглядел как неразрывная часть ущелья, дыша вечностью.

Мне стало интересно, как именно его воздвигли в скале. Казалось, что постройка уходит далеко за пределы видимого.

Под лучами солнца серый камень начинал мерцать, скрывая в себе тысячи лет истории. Казалось, эти стены видели времена, когда мир был другим, и знали то, что неведомо живым.

И над всем этим величием царила тишина гор. Ветер плавно касался каменных стен, пробегая по ущельям, обнимая монастырь.

Основной храм — величественный, строгий и одновременно простой — возвышался в центре двора. Внутри храма царил полумрак, наполненный мягким светом, который лился через небольшие окна, пробитые в каменных стенах.

Внутренние залы монастыря напоминали пещеры. Лестницы, вырезанные в скале, уходили вглубь, ведя вниз, к тайным святилищам. Каждая ступень гулко отзывалась эхом, и казалось, что под землёй скрыта вся суть этого места. Здесь камень казался живым, дышащим. Сам монастырь был не просто зданием, а древним существом, взирающим на мир с терпением.

Я вынырнула из своих мыслей, когда краем глаза заметила, как Врам... прошёл сквозь стену. Самую обычную, каменную стену одного из дальних залов. Просто исчез.

— Великолепно, — пробормотала я, обругав себя за рассеянность, чрезмерное доверие.

Я двинулась следом. Когда подошла ближе, поняла — это был не просто проход, а барьер. Невидимый, ощутимый, живой. Он не пропускал просто так.

Проходя через него, я наткнулась на густой воздух — тело дрогнуло, шаг сбился, и я едва не потеряла равновесие. Словно пересекла границу не только между залами, но и между мирами.

За стеной простирался узкий тоннель, и по ощущениям мы теперь находились под землёй. Сырость висела в воздухе, липкая и холодная. Камни под ногами были влажными, стены потемнели от влаги, и всё это напоминало больше склеп, чем укрытие. Здесь не пахло безопасностью — только временем, забвением и чем-то древним.

Врам шёл впереди, уверенно, будто был дома. Я смотрела на его спину и с каждой секундой всё острее осознавала, насколько уязвима.

— Куда мы идём? — повторила я, уже в который раз. Тон был спокойный, но в нём всё громче звучало раздражение, подогреваемое каменными стенами и отсутствием ясности.

Врам бросил на меня взгляд через плечо — короткий, острый, с долей усталой насмешки:

— Ты задаёшь слишком много вопросов для того, кто нуждается в помощи.

— Нет, — парировала я сразу, не сбавляя шага. — Я задаю вопросы именно потому, что мне нужна помощь. Я не могу позволить себе идти вслепую. Слишком много тех, кто пытался — и до сих пор пытается — причинить мне вред. Ещё один — мне точно не нужен.

Мои слова прозвучали в прохладном воздухе подземелья, как вызов. Это был не крик отчаяния и не страх перед смертью — всего лишь справедливое требование. Тихое, но твёрдое. Он шёл молча, и я не понимала, раздражают ли его мои слова, или он начал, наконец, воспринимать меня всерьёз.

— Это место доступно очень немногим из живых, — заговорил он наконец, нарушив затянувшуюся тишину. Голос был ровным, но в нём чувствовалась осторожность. Словно каждое слово проходило внутреннюю цензуру. — Его основали две семьи: чистокровные вампиры Пауни и шабаш Тюрянов. Барьер, через который ты прошла, не пускает посторонних. Только тех, кто действительно принадлежит к одной из этих линий крови. И только если они знают, что проход вообще существует. Это была своего рода проверка — чтобы убедиться, что ты не лжёшь.

— А зачем здесь барьер? — поинтересовалась я. — И почему мы остановились перед тупиком?

Перед нами — каменная стена. Массивная, гладкая, без намёка на проход. Тупик.

***

— Ну? — вывел меня из раздумий Ций, внимательно глядя в глаза. — Куда он тебя отвёз?

— В скрытое место, — повисла пауза, стоит ли рассказывать, где именно оно находилось. — Когда я попала внутрь, то оказалась посреди огромной свободной поляны, а передо мной возвышалось строение, примыкающее к самому барьеру. Камень там... он блестел. Под солнцем, под луной, даже под звёздами. — Я говорила медленно, будто сама снова шла по той траве, вдыхала ту тишину. — Ночью этот камень становился небом. Не отражал его — становился. Ты смотришь на стены, а они усыпаны крошечными звёздами. Я почти не спала, когда оставалась там: просто лежала на траве, глядя на звёзды в небе над головой — такие близкие, будто до них можно дотянуться рукой, и на звёзды, вкраплённые в камень моего нового пристанища. Я наслаждалась тишиной, наполненной спокойствием и умиротворением. Внутри была библиотека и несколько комнат. Тебе бы там понравилось. Книг — столько, сколько невозможно найти ни в одной библиотеке мира. Там было всё: книги писались сами собой. Целая отдельная секция, где работало огромное количество перьев, которые без остановки что-то записывали. Там была целая секция, посвящённая мифическим существам, и информация в ней постоянно обновлялась. Это была всемирная летопись — прошлого, настоящего и неумолимо наступающего будущего, каждое мгновение ускользающего в прошлое. Здесь сам мир писал о себе — не утаивая, не приукрашая.

***

— Итак... — протянул Врам, остановившись у одной из каменных столов после небольшой, но впечатляющей экскурсии. Он обернулся ко мне. — Я хочу знать, зачем тебе нужна помощь?

— За мной охотятся, — бросила я коротко, почти отрывисто, словно выстрел.

Я надеялась, что этого будет достаточно. Что человек, который провёл меня через магический барьер в сокрытое место и показал чудеса, не станет внезапно превращаться в угрозу. Он ведь не для того всё это устроил... верно?

— А поподробнее? Кто ты? Где родители? Родственники? — он запросил больше информации.

Я отвела взгляд. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось давление — вежливое, но неотступное. Уклониться от ответа не получится.

Краткость он воспринял как трейлер к фильму.

— Меня зовут Виронника Морган, — произнесла я, не поднимая глаз. Моё внимание прилипло к книжным полкам, к корешкам древних томов, бессознательно ища в них поддержку и опору. — За мной охотятся уже три года. — Слова прозвучали просто, почти буднично, но внутри всё сжалось — Мои родители погибли три года назад — по крайней мере, так сказали охотники. И я склонна им верить в этом случае, ведь они не знали, что я подслушивала. — Медленно, пробираясь сквозь густой воздух, я продолжала: — Четыре года назад умерла моя бабушка, а дедушку я и вовсе не видела. Мой отец был сиротой... Гибридом. Мама обратилась в двадцать четыре, решив, что не собирается умирать и оставлять моего отца одного. Она была трибридом. — Я замолчала на миг, набирая воздух в лёгкие. — И как бы страшно это ни звучало... я тоже трибрид, — наконец повернулась я к нему.

Наши взгляды встретились. И в тот миг, когда моя зрачки вспыхнули серебром, полная луна отразилась в них — он отшатнулся. Не резко, но заметно. Глаза его расширились, в них скользнула тень шока, прежде чем он сумел вернуть себе самообладание.

— Так получилось, что в машине, где скончались мои родители, была и я. Но, как вы заметили, мне удалось спастись, чему, честно говоря, я не очень рада. — Я усмехнулась. — Когда я очнулась, оказалось, что я на другом континенте. Сначала убила тех, кто меня поймал. С тех пор... за мной началась охота. И вот уже три года я бегу. — Пауза. — А потом вдруг пришла мысль: прийти сюда. Попросить помощи. И... надеяться, что мне её окажут.

Я наконец замолчала. Пространство между нами сгустилось — словно воздух впитывал каждое слово.

— А у тебя нет живых родственников? — осторожно спросил Врам, не отводя взгляда.

— У меня должен быть брат, — ответила я и пожала плечами. Слово «должен» прозвучало глухо, почти неуверенно.

— Что значит «должен быть»?

Я на секунду закусила губу, потом выдохнула и заговорила, глядя в сторону, будто пыталась отдалить себя от собственных слов:

— Когда я прилетела, первой мыслью было — найти его. Я пошла к месту, где когда-то стоял наш дом. — Мои брови дрогнули вверх, губы непроизвольно сжались. — Дом был. Целый. Но двери и окна заколочены. Мёртвый, как памятник. Внутри — ни души. — Я проглотила ком в горле, делая вид, что просто продолжаю рассказ. — В интернете я ничего не нашла. Наверное, он даже не потрудился зарегистрироваться полным именем. А «Сэмов» в мире перебор много. А возможно... возможно, он умер. — Я впилась клыком в губу.

— Понятно, — произнёс Врам после короткой паузы, глядя на меня с новым оттенком в голосе. — Ты просто не зарегистрирована.

— В смысле? — я нахмурилась, бросив на него вопросительный взгляд.

Он чуть приподнял бровь.

— Ты не знаешь, как работает система? — Я молча уставилась на него, и этого, видимо, хватило. Врам выдохнул, будто объяснял очевидное ребёнку. — Охотятся на незарегистрированных и опасных вампиров. Если ты зарегистрирована — ты под защитой. Государство урегулирует всё с королевой фей. Сейчас это Эммануэла Лий.

— Государство? — удивилась я, моргнув.

— Все «большие шишки» знают о нашем существовании, — пожал плечами он. — Это система, которая предотвращает катастрофы. Про нас не знают только те, кому не стоит. У правительств есть особые люди — охотники. Их отбирают, обучают. Они борются за идею, предотвращая последствия, которые могут вызвать действия сверхъестественных. В основном там работают люди, пострадавшие от существ. Но есть и одиночки, работающие по найму. — Он сделал паузу. — Например, Осидор Смит. Не самый приятный малый. Работал тридцать с лишним лет, умер год назад, если не ошибаюсь.

— Я знаю, — усмехнулась я.

— Только не говори, что...

— Он был охотником на вампиров, а я трибрид, — я небрежно пожала плечами. — Хотя он подготовился достаточно хорошо.

На лице Врама появилась смесь уважения и веселья. Он медленно опустился на стул, откинувшись назад.

— Ты убила одного из лучших. Впечатляет. — Потом добавил, уже чуть тише: — Кстати, верно подмечено: в основном они охотятся на вампиров. Нас больше. Мы опаснее. И, скажем прямо — чаще шалим. Ещё и питаемся людьми. Поэтому на вампиров они повернуты. А другими существами в основном занимаются нейтрализующие группы, которые обезвреживают их и доставляют во владения фей.

— А где это владение? — поинтересовалась я.

— В Великобритании. Если точнее, в Шотландии, — Врам чуть подался вперёд, его глаза внимательно изучали моё лицо. — Ты правда не знала, как действует система охотников?

Я медленно покачала головой.

— Когда я стала вампиром, мне только-только исполнилось двенадцать, — произнесла я, поджав губы и снова уставившись на книжные полки. — Родители рассказывали, что есть люди, которые обезвреживают таких, как мы. И что никому — никому — нельзя говорить, кем мы являемся. Они не позволяли нам отходить от них ни на шаг. — Я сжала пальцы на полке, будто хваталась за неё, чтобы не вывалиться из собственного тела. — Я узнала, что «обезвреживать» в понимании охотников значит «убивать», только когда на меня впервые напали. — В горле стало сухо. Глаза щипало, будто туда попала застрявшая соль, из прошлого. Я прикусила щеку, но голос предательски дрогнул. — Знаете... я ни разу не плакала после аварии, — зачем-то сказала я. Не уверена, зачем. Просто... вышло. — Последний раз я плакала, когда нам сказали, что мы уезжаем из Италии. Мне там безумно нравилось. Я обожаю каждый город, по которому мы бродили, каждую улицу. Поклоняюсь каждому слогу их языка. Я даже хотела его выучить. — Слова лились быстрым потоком. Я больше не контролировала их. — В последний день мы поехали в город погулять. Сэма наказали — он остался дома без интернета. За то, что проигнорировал мамино задание по литературе. Мы уехали. А домой уже не вернулись. — Я зажмурилась. — Мои родители умерли той же ночью. — Дыхание сбилось. Всё тело перестало слушаться. — А я не пролила ни единой слезы. Ни разу. Потому что у меня были проблемы посерьёзнее. Я убегала. Каждый день. От тех, кто хотел убить ребёнка. — Голос срывался. Руки дрожали. — Я выросла, не дружив со сверстниками. Не споря с родителями. Не обижаясь. Не мирясь. Я выросла, убивая этих чёртовых тварей. — Где-то внутри — что-то треснуло. — Я не выплакалась у могил родителей, — прошептала я, уже почти задыхаясь. — Я не плакала вообще. — Руки соскользнули с полки. Я опустилась на колени — не специально, не театрально. Просто... не выдержала. — Я всего лишь... сирота, — выдохнула я, как приговор. И тут же повторила, шёпотом, ломко, впервые по-настоящему осознавая: — Я сирота...

Слёзы, горячие и бесконтрольные, текли по щекам, падали на пол, и я не пыталась их остановить.

И впервые за всё это время — мне никто не мешал плакать.

Врам молча опустился рядом и осторожно обнял меня.

Как обнимали когда-то бабушка или папа — будто я снова маленький ребёнок, которого нужно укутать в плед, укрыть от всех бед жестокого мира собственными руками.

Он что-то говорил, тихо, успокаивающе — бессмысленные слова, как фон, как попытка вытянуть меня обратно в настоящее. Но когда я прошептала: «Вам не понять», он замолк. Совсем.

А потом, спустя долгую паузу, его голос стал почти невесомым:

— Я тоже сирота. — Я замерла. Он чуть ослабил объятие и сел рядом на пол, откинувшись на стеллаж, опустив взгляд. — Я один уже семнадцать веков, — прошептал он. — Это звучит странно, знаю. Но возраст перестаёт иметь значение, когда ты бессмертен. Годы проходят. Века. А тот одинокий ребёнок внутри... он остаётся. Он никуда не уходит. Просто становится тише. Но всё так же просыпается по ночам, когда ты совсем один.

Я смотрела на него сквозь слёзы, с дрожащим подбородком, но уже не всхлипывала.

— Когда мне исполнилось сто лет... Я обрёк себя на бесплодие. Обратился к шабашу Проклятий, и попросил придумать что-то для остановки рода.

Я не сразу нашла в себе силы спросить:

— Зачем?

— Я не хотел обрекать ребёнка на ту жизнь, которую прожил сам, — сказал он. Просто. Без пафоса.

Мы сидели молча. Воздух был тяжёлым, но в этой тяжести рождалось нечто новое — тишина, в которой не было одиночества.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал он, когда я почти выплакала все слёзы, что застыли во мне три года назад. — Здесь есть лишние комнаты, и здесь тебя гарантированно не найдут.

***

— У тебя глаза на мокром месте, — констатировал Ций, придвигаясь ближе и небрежно приобнимая.

— Скажи спасибо, что я не реву, — фыркнула я, закатив глаза и вытирая единственную слезу, которую он вполне мог бы и проигнорировать. — Мог бы промолчать, раз уж заметил, — буркнула я, не особо утруждаясь сдерживать мысли.

— Ты же знаешь, что не мог, — усмехнулся он, глядя мне в глаза и давая понять, что всё в порядке. — У меня мерзкий характер. Я бы себе не простил, если бы сделал вид, что не заметил твою слабость.

Он подначивал — нарочно, зная, что по устоявшемуся обычаю я должна огрызнуться.

Но я промолчала. Просто посмотрела на него, а он улыбнувшись, приобнял меня ещё крепче.

— У меня он тоже мерзкий, — усмехнулась я и послушно опустила голову ему на плечо. — Я ненавижу плакать, но мне слишком часто хочется это делать, — Мысль вспыхнула в голове неожиданно: удивительно, насколько мне спокойно чувствовать холод, исходящий от него. — С того момента я достаточно часто плакала. По поводу и без. Как будто во мне что-то заработало — что-то, что раньше было сломано, а теперь починили. И я стала чувствовать, что ли? Мне всё время хотелось плакать. Когда я услышала голос Сэма... Когда я впервые увидела его, я чуть не заревела — так сильно мне хотелось плакать. Но я сдержалась, — выдохнула я, почти с иронией.

Над ухом раздался лёгкий смешок.

— Ты слишком сентиментальна для серийной убийцы, — заметил Ций, и я не сдержала улыбку. — И что ты там делала? — спросил он после недолгой паузы. — Ну, в той библиотеке.

— Я наблюдала за Врамом. Он всё время что-то делал — сортировал книги, читал, изучал. Казалось, даже за семнадцать веков он не успел перечитать всё, что хотел. Он втянул меня в это своё книжное болото без особых усилий. — Я ненадолго замолчала, прежде чем добавить: — Он воспитывал мою бабушку. А она передала мне многое из того, чему научил её Врам. — Я посмотрела вбок и добавила, почти между прочим: — Кстати, кафе, в котором мы встретились, принадлежит Враму и его другу. Они — близкие друзья и партнёры по бизнесу.

***

— Можно? — постучал в дверь Врам.

— Заходите, — откликнулась я сразу, не поднимаясь с кровати.

Он вошёл и, закрыв дверь за собой, облокотился на неё спиной. В его взгляде не было ни тени настороженности — только спокойная уверенность и что-то, отдалённо напоминающее заботу.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, слегка склонив голову набок. — Хорошо спалось?

— Да, вполне, — кивнула я. — Всё прекрасно.

— Это очень хорошо, — мягко улыбнулся он, будто эти слова имели для него куда большее значение, чем просто вежливость. — Я подумал... — начал Врам, слегка оттолкнувшись от двери. — Может, ты захочешь ознакомиться с любимым разделом Заруи?

— Любимым разделом?

— Раздел ведьм, — пояснил он. — Несколько стеллажей с историей, разного рода магией, ритуалами, артефактами. Заруи любила проводить время в той части библиотеки. Иногда — целые дни. Мне кажется, ты могла бы найти там много полезного. Или, как минимум, интересного.

— С удовольствием, — кивнула я, вставая с места. — А здесь есть раздел с нимфами?

— Естественно, — отозвался он, открывая дверь и жестом приглашая меня выйти первой. — Я покажу тебе и его. Там много интересного. От создания формы до воздействия на внутренние органы любого существа.

***

— А потом Врам убедил меня, что я не могу вечно прятаться. Начал выводить меня в свет. Познакомил с некоторыми людьми. Тогда я узнала Фернандо, отца Вона. Оборотень ненадолго приехал в Армению и помог мне с некоторыми документами.

***

— Куда мы идём? — простонала я, волоча ноги за Врамом после очередного музея. — Мне, конечно, очень нравится гулять, и все эти экскурсии действительно интересные, но, может, хватит на сегодня? — я посмотрела на него с такой мольбой в глазах, с какой обычно просят пощады на допросах с пытками. — Я устала.

— Мы идём в кафе. Нам надо поесть, — с той же спокойной улыбкой ответил он, как будто заранее знал, что я начну ныть именно на этом перекрёстке.

— А мы не можем поесть в библиотеке?

— Можем. Но мне всё равно нужно зайти в кафе, — пожал он плечами. — Надо взять еды с собой. К тому же, сегодня привезли донорскую кровь из больницы.

Я тяжело вздохнула и мои глаза обречённо поднялись к небу. Смысла сопротивляться не было, да и сил особо на это не хватило бы. Когда мы вошли в знакомое помещение, я почти сразу плюхнулась на высокий барный стул у каменной стойки. Капюшон не сняла, шапку тоже. Подперла голову рукой и уставилась в стену, с выражением «меня здесь нет».

Врам скрылся за дверью кухни, а я осталась одна, скользя взглядом по залу.

Атмосфера здесь действительно была чудесной.

Итальянский ресторан с потрясающей кухней. За последнюю неделю я успела попробовать половину блюд из меню — и, честно, ни один из заказов не разочаровал. Готовят здесь не хуже, чем в самой Италии.

Интерьер, на первый взгляд, был довольно сдержанным. Простым. Но стоило приглядеться — и начинались чудеса.

Декор был, как музыка на фоне — неброский, тихий, но тонко выстроенный, создающий особое ощущение уюта. У меня возникало ощущение, что каждую деталь подбирали с мыслями лично обо мне — о моих предпочтениях, и даже странностях.

Одним элементом приковывающий мой взор и запавших мне в душу стали часы, растянувшиеся по всей ширине стены. На римских цифрах циферблата красовались силуэты персонажей, сошедших со страниц «Алисы в стране чудес»: Шляпник, Белый Кролик, Чешир, Алиса с зонтиком... Стрелки размеренно ползли от одного персонажа к другом, неумолимо унося время вперёд. Взгляд надолго приковывался к часам и создавалась иллюзия движения: Чеширский кот улыбнулся шире, Шляпник приподнял шляпу, а зонт в руках Алисы начинал крутится, ещё больше гипнотизируя.

Не каждый дизайнер смог бы вплести персонажей не итальянской сказки в интерьер итальянского кафе настолько гармонично.

Эти часы не просто вписывались в интерьер — они были его сердцем. И я ловила себя на мысли, что хотела бы смотреть на них каждый день.

Я отвела взгляд от часов и вдруг заметила его — того самого менеджера, с которым столкнулась в самый первый день. Он всё ещё носил ту же невнятную причёску и всё тот же неровный нос, но, когда он улыбнулся, всё это вновь стало неважным.

Очарование его исходило вовсе не от черт лица — оно было в манере общения, в спокойной уверенности, что ощущалась рядом с ним, и во взгляде, подкупавшем искренностью.

— Рад вас видеть у нас снова, — сказал он, подойдя с другой стороны барной стойки. Его английский для меня был глоток воздуха. — Могу чем-то помочь?

Как же приятно было снова услышать родную речь. Особенно после устроенного Врамом языкового террора, который длился уже несколько дней. В порыве приучения меня к армянскому он принципиально отказывался говорить со мной на английском.

— Нет, — ответила я с лёгкой улыбкой. — Я кое-кого жду.

Он кивнул, мельком оглядел зал и, ничего не сказав, направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Что-то кружилось в голове, что-то, что я забыла сделать — и вдруг вспомнила: имя. Я забыла спросить его имя. Но ведь у сотрудников бывают бейджики, верно?

Я прищурилась, пытаясь на ходу разглядеть хоть одну букву на его бейджике — или в отражениях, мелькающих в попадающихся ему навстречу отражающих поверхностях.

Но в следующий момент взгляд случайно зацепился за другую фигуру — знакомую.

Менеджер тут же стёрся из памяти. Всё внимание поглотила она.

На дальнем конце барной стойки сидела она — Корделия. Та самая. Всё в её позе говорило: руками не трогать, в ушах не звучать, на глаза не попадаться. Наушники выполняли роль берушей отрезающих её от внешнего мира. Единственное, что её, в этот момент, интересовало вне собственной телесной оболочки и снующих в нём мыслей, была книга в её руках и тепло чашки чая, прогревающее её тонкие пальцы.

Её лицо оставалось таким же непроницаемым, как и в прошлый раз. Ни единого лишнего движения, взгляда, слова. Весь её вид говорил, что внешний мир — это неотвратимая реальность, соприкосновение с которой без крайней необходимости в её планы не входило.

Я снова начала её разглядывать, как в прошлый раз. В ней крылась какая-то загадка, и мне почему-то хотелось обязательно разгадать её.

На этот раз она была не в худи, а в широкой клетчатой сорочке, небрежно накинутой поверх простой футболке. Казалось, она надела первое, что попалось под руку — и всё равно выглядела стильно. В ней было что-то особенное: неуловимая притягательность, природная харизма. Её невозможно было не заметить.

К ней подошёл бармен — молодой, рыжеволосый, с аккуратной бородкой и ростом, едва дотягивающим до ста семидесяти. В руках у него был десерт с мороженым. Он поставил его перед Корделией с какой-то почти домашней заботой.

Она закрыла книгу и — к моему удивлению — приветливо улыбнулась.

Не просто кивнула, не буркнула что-то в ответ, а начала мило беседовать. Будто они знакомы уже не первый год. В её голосе появилось тепло, которого не было в её взгляде.

И я поняла: она не была холодной. Просто разборчивой.

Разговор между Корделией и барменом прервал телефонный звонок. Она кинула взгляд на телефон, лежащий тыльной стороной на столе, чуть поодаль от неё. После секундного раздумья она нажала кнопку на наушниках, не делая ни малейшего усилия дотянуться до телефона.

— Кто это? Мне лень дотягиваться до телефона, — произнесла она вслух, абсолютно безэмоционально, продолжая свою трапезу.

Из наушников донёсся женский голос — немного назойливый:

— Ты заболела? Тебя не было сегодня в школе.

— Я совершенно здорова, — спокойно отозвалась Корделия, не прерывая поедания мороженого. — Просто у меня там были очень важные дела.

— Где «там»?

— Во сне, — на полном серьёзе ответила она, будто речь шла о чём-то вполне очевидном.

— То есть ты просто проспала? — прозвучал голос, уже с нотками отчаяния.

— Нет, — возразила Корделия. — Проспала — это когда хотела проснуться, но не смогла. А я и не хотела просыпаться.

— Ты неисправима, — последовал тяжёлый, обречённый выдох.

— Перестань изображать нашего классного руководителя, — сказала Корделия. — Лучше говори, зачем звонила. И, кстати, у меня скоро телефон сдохнет, так что — побыстрее.

После этого она не сказала ни слова и только слушала. Её лицо оставалось спокойным, взгляд — отрешённым. Бармен, тем временем, отошёл в сторону и начал готовить коктейль, периодически поглядывая на неё через плечо.

Спустя пару минут Корделия нажала на кнопку в наушниках и завершила разговор, прервав назойливую собеседницу на полуслове. А потом, взяв телефон в руки, начала что-то быстро делать.

— Авиарежим? — раздался голос бармена. Он усмехнулся, наклоняясь ближе. — А зачем соврала? — спросил он, пристально глядя на её телефон. — У тебя же на телефоне целых шестьдесят процентов зарядки.

— У меня шестьдесят процентов на телефоне и ноль процентов желания разбираться с фасоном платьев на последний звонок для всего класса. Лучше пусть думают, что у меня нет зарядки.

Пока я незаметно подслушивала разговор, не заметила, как рядом со мной беззвучно уселся Врам.

Щелчок пальцами перед глазами вывел меня из транса.

— Не пугай так! — вскрикнула я, подпрыгнув на месте, чем привлекла к себе лишнее внимание.

— Потише, — спокойно произнёс Врам, глядя на меня с едва заметным укором. — И хватит пялиться на людей.

— Я не пялюсь, — огрызнулась я, даже не удосужившись скрыть раздражение.

Я ещё раз скользнула взглядом по Корделии — и, не дожидаясь комментариев, встала со своего места и вышла из кафе.

Мы доехали за час, как всегда — в тишине. В дороге не прозвучало ни слова. Да и в самой библиотеке мы молчали. Каждый думал о своём, и мы не смели отвлекать друг друга.

Так продолжалось до самой ночи. За окнами сгущался мрак, на столах угасали свечи, и только ритмичное дыхание страниц нарушало покой.

И всё же тишина закончилась.

Врам вдруг выдохнул — как будто держал это в себе дольше, чем собирался:

— Корделия — праправнучка Заруи.

Моё сердце дрогнуло. Я медленно подняла на него взгляд, не веря своим ушам. Горло пересохло.

— Что? — спросила я, почти шёпотом, постепенно осознавая сказанное. Громкий голос или неосторожное движение, казалось, могли развеять в ночи сказанное Врамом.

— Твоя бабушка родила двух сыновей, пока жила здесь, — начал Врам, и его голос прозвучал так, будто слова выходили из глубины времени. — Это было ещё до того, как всё... началось. — Он не смотрел на меня. Говорил медленно, будто рассказывая не мне, а кому-то, кого уже давно нет. — Когда начался геноцид, многих красивых женщин угоняли в глубь Турции. Их не убивали сразу — тех, кого сочли достаточно привлекательными, забирали в дома в качестве невольниц. Твою бабушку захватили, а её муж погиб в бою с турками. Заруи разлучили с детьми — её ждала та же участь. Тогда я спас её. Спрятал. И, когда стало возможно, переправил во Францию. Больше я её не видел... Не знал, что с ней стало. А вот её сыновья... они остались. Маленькие, испуганные. Я приютил их ненадолго, пока было безопасно. — Он наконец посмотрел на меня, в его взгляде была тяжесть того, что пришлось пережить. — После того как всё закончилось, я отправил их в детский дом. Это нужно было сделать до того, как они начали бы привязываться ко мне. Силы у них не проявились и нельзя было оставлять их рядом с собой, это было опасно. — Он сделал паузу. — Потом их пути разошлись. Их разделили. И каждый пошёл своей дорогой, не зная о существовании другого. Я всегда продолжал приглядывать за ними и их потомками. Они женились на обычных людях, что привело к ещё большему подавлению гена. Корделия — одна из потомков младшего сына твоей бабушки. Одна из тех, в ком время от времени проявляются сверхъестественные силы — вещие сны, обострённая эмпатия, отточенная красота, от которой невозможно отвести взгляд, харизма, способная подчинять... и дар манипуляции.

— У меня есть родственники, — прошептала я, перебивая его.

Мысли путались, эмоции зашкаливали. Сам факт того, что я не одна, делал дыхание легче. Воздух, врывающийся в лёгкие, казался чище. Кто-то есть! Кто-то моей крови! Бесконтрольная радость захлестнула меня с головы до пят.

Врам на мгновение замолчал, а потом, резко захлопнув книгу, заставил меня вздрогнуть. Глухой хлопок отозвался эхом в стенах библиотеки, как предупреждение.

— Они не знают о твоём существовании и совершенно не подозревают о существовании сверхъестественного, — медленно, отчётливо произнёс Врам. Его взгляд стал твёрдым, почти строгим. — Не смей ломать их хрупкий мир.

— А старший брат? — спросила я, чувствуя, как интерес вспыхивает с новой силой. — Что с ним?

Врам на мгновение задумался, взгляд его стал рассеянным.

— Его родословная поскромнее, — наконец сказал он. — Осталась всего одна ветвь. Сейчас в живых только двое: девушка твоего возраста по имени Арина и её отец, Ваге. — Он сделал короткую паузу, прежде чем добавить: — Девочка тоже сохранила в себе некоторые особенности сверхъестественных: физическое преимущество, выносливость, выразительная внешность, хорошие данные, природное обаяние.

***

— У тебя есть родственники, помимо Сэма? — перебил меня Ций, и в его голосе вдруг прозвучала странная радость. — То есть, в принципе, если он будет сильно меня раздражать, и я его убью, у тебя всё равно будет куда пойти?

Я стукнула его по голове и заявила, что Шахерезада может и не дорассказать свою историю, если он не заткнётся и не перестанет перебивать.

— Через какое-то время, уже глубокой ночью, я застала Врама во дворе нашего великолепного дома-убежища, — продолжила я, когда он смиренно кивнул. — Он стрелял из лука, — сказала я, словно вспоминая кадр из фильма. — Непринуждённо и обыденно взял сразу шесть стрел и попал в центр каждой мишени.

— И ты, естественно, настояла, чтобы он тебя научил.

— Да, — подтвердила я. — Но его пришлось убеждать.

— А это тебя ещё больше раззадорило. Верно? — хмыкнул он.

— Верно, — я рассмеялась. — У него не было шансов. К тому моменту у него уже начали проявляться излишние сантименты к моей персоне.

— В смысле? — поднял бровь Ций.

***

— Сколько раз я просил?! — уже почти кричал Врам. — Не говори, когда стреляешь! Ты дышишь неровно, и стрела улетает к чёрту на кулички.

— Не кричи, — устало попросила я, опускаясь на валун, раскинувшийся рядом, словно созданная природой скамейка. — У тебя нервы ни к чёрту. Взрываешься, как подросток в пубертате.

В тот момент я впервые заметила, что перешла на «ты». Это произошло постепенно, где-то между тренировками и тихими разговорами на рассвете.

Он медленно поднял на меня глаза исподлобья и застыл, скрестив руки на груди. На его лице было написано: «Ты серьёзно?».

— Я вампир, мелкая, — хмыкнул он, нарушив немую сцену. — Жизнь в теле двадцатилетнего на протяжении семнадцати веков сопровождается побочным эффектом — ты вечно ведёшь себя как подросток. — Он вздохнул и добавил, как отрезал: — На сегодня с тебя хватит.

Не споря я соскочила с валуна и направилась к главному входу в библиотеку. Врам догнал меня через пару шагов и, как ни в чём не бывало, по-отцовски растрепал мне волосы.

Я буркнула что-то нечленораздельное, отдёрнув голову.

А он лишь хихикнул, совершенно не скрывая, как его забавляет моё возмущение.

— Тебе сегодня куда-то надо идти? — спросила я, опускаясь за уже полюбившийся мне стол у большого окна.

Свет пробивался сюда сквозь густую листву раскидистого дуба, стоявшего перед окном, благодаря чему казался особенно мягким и окутывающим. Здесь я чувствовала себя защищённой и спокойной.

— Вообще-то у меня может нарисоваться одна важная встреча, — отозвался Врам, склонив голову и улыбнувшись. — Но сначала я тебя спрошу. Ты ведь хотела устроиться на работу?

— Да... — помедлив, протянула я, не понимая, к чему он клонит. — Ты ведь сказал, — напомнила я, немного надув губы, что с такими сомнительными документами меня никуда не возьмут. А гипноз ты не одобряешь, — добавила я с лёгким нажимом.

Он лишь улыбнулся шире. И, судя по выражению его лица, у него уже был какой-то план.

Уже месяц, как я находилась в этой стране.

За это время я успела увидеть все главные достопримечательности — и в столице, и за её пределами. В какой-то момент я поняла, что уже узнаю улицы по горькому запаху кофе и звону капель в каменных чашах фонтанов.

Спустя неделю после моего прилёта Врам решил, что пора переходить на армянский. Не предложил — настоял. Сначала говорил только он. Я постоянно переспрашивала, путалась, а временами злилась. Но через две недели я уже сносно объяснялась на армянском, хотя всё ещё то и дело скатывалась на английский. В принципе, меня уже вполне могли бы принять на работу в кафе.

Но стоило мне заикнуться об этом, как Врам пресекал разговор на корню. Он был категоричен и даже слышать об этом не желал. Можно было подумать, что работа в кафе — это какое-то кодовое название торговли органами.

И вообще, его настроение менялось, как погода в марте. В Армении март называли сумасшедшим — совсем под стать Враму. Он мог быть строгим до занудства, а в следующий момент превращаться в подростка, который шутил и смеялся, как какой-нибудь гиперактивный мальчишка. Мы много разговаривали, и именно это не позволяло мне забыть, что я имею дело со «старпёром».

Иногда он напоминал мне бабушку. Его манера воспитывать, выстраивать границы, давать свободу и при этом всё равно направлять — точно повторяла манеру бабушки, или наоборот. Наверное, поэтому я всецело ему доверилась.

Он часто рассказывал мне, как веками следил за нашей семьёй. Говорил о том, как росли поколения Тюрянов — прямо у него на глазах. Многих он воспитывал сам. И я всё больше понимала: в бабушке действительно было что-то от него. Что-то жёсткое, но тёплое. Внутренний стержень, пронесённый сквозь боль и время.

С тех пор как мы начали заниматься стрельбой, он стал ещё больше относиться ко мне как к ребёнку, которого нужно постоянно воспитывать и поучать.

— У меня есть компромисс, — наконец произнёс Врам, нарушив затянувшееся молчание. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась напряжённость и осторожность — будто он шёл по тонкому льду. — Мы можем немного подправить твои документы. У меня есть знакомый, который поможет. Но тебе всё равно нужен опекун.

— По моим документам мне скоро исполнится восемнадцать, — напомнила я, хмурясь.

— Да, — кивнул он. — Но в этих документах указаны липовые родители.

— И? — мои брови поднялись вверх, выражая непонимание. — Хватит тянуть кота за яйца! — не выдержала я. — Что ты предлагаешь?

Он замолчал на несколько долгих секунд. Затем начал говорить, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление.

— Я уже говорил, что когда-то хотел взять приёмного ребёнка. Но в сверхъестественном мире это... не так просто. — Он тянул. Я это чувствовала. Словно сам боялся того, что собирался сказать.

А я изумлённо смотрела на него, пытаясь понять, правильно ли я догадываюсь, к какому компромиссу он ведёт.

— Я хочу узнать... не против ли ты, если я удочерю тебя? — Врам опустил взгляд на стол. — Если ты не хочешь, мы можем найти кого-то другого. У меня нет права занимать место твоих родителей или претендовать на роль отца. Просто... ты должна понять: для меня это очень важный шаг. После удочерения я, скорее всего, начну вести себя как несносный родитель и...

Я уже не слышала.

«Родитель» — это слово эхом пронеслось в моей груди, выбивая воздух из лёгких. Сердце подскакивало и ударялось о рёбра.

Я встала. Медленно. Не веря своим ушам.

Внутренняя буря прорывалась наружу. И прорвалась. Я кинулась к нему, обняв так крепко, как будто боялась, что он исчезнет.

Он замер. Потом прошептал:

— Это ты так говоришь «да»? — уточнил он.

Я закивала — судорожно, беспомощно, прижимаясь к нему ещё крепче. Слёзы капали прямо на его футболку, и мне было всё равно.

Он улыбнулся. Обнял в ответ. Провёл рукой по моим плечам — осторожно, будто боялся сломать. И в этом прикосновении была такая забота, которую невозможно сыграть.

***

— Он меня и вправду удочерил, — я посмотрела на Ция, улыбаясь сквозь навернувшиеся слёзы.

***

— Ты готова? — раздался за дверью голос и лёгкий стук по камню.

— Можешь заходить, — откликнулась я, поправляя волосы перед зеркалом. — Я почти готова.

Сегодня мне предстоит сфотографироваться для нового паспорта, и поэтому я собиралась дольше обычного. Внимательно всматривалась в зеркало — с той долей придирчивости, которая появляется, когда знаешь, что результат останется с тобой надолго.

Днём ранее Врам оставил меня в торговом центре со своей банковской картой и настоятельной просьбой покупать только разумные вещи.

У меня с собой не было много одежды. Мне не нужен был лишний груз в бегах. Я брала одежду из магазинов, когда старая изнашивалась, носила с собой лишь один запасной комплект, который отправляла в химчистку почти с религиозной регулярностью. Но Врам заявил, что так продолжаться не может, и мне нужно нормальное количество одежды.

Нормальное — это, по его меркам, минимум на две недели.

Напоследок он попросил купить форму для работы: чёрный низ и белый или чёрный верх. Любая неудобная или слишком нарядная вещь была запрещена. Всё должно быть обычным и не привлекать внимания. Жёсткий дресс-код.

Сопротивляться было бесполезно. Его кафе — его правила. Да и, признаться, форма действительно подходила к интерьеру. Там всё было сдержанным, простым, но с характером. Как и он сам.

Я входила во вкус новой жизни. И... как истинная женщина, с удовольствием приняла предложение посвятить целый день шопингу. Тем более за чужой счёт.

Хотя... владелец счёта уже не чужой мне. К этой мысли я привыкала постепенно — слишком долго я была одна, как перст.

— Новый образ? — Врам сел в кресло возле кровати. Его взгляд оценивающе скользнул по мне. — Тебе на вид лет двадцать пять.

Я улыбнулась его словам. Лестно было осознавать, что я добилась своей цели.

Чтобы получить подобный эффект, мне понадобилось не так уж много: выпрямить непокорные кудри, заменить свободные джинсы на облегающие, а бесформенную майку — на приталенную. Впервые за долгое время я выглядела не просто опрятно, а... собранно. Цельно.

На лицо я впервые в жизни нанесла макияж. Подчеркнула скулы, провела тонкие стрелки, сделала взгляд чуть лисьим, прокрасила ресницы, добавила тёмные тени и завершила всё бордовой помадой. Образ вышел хищным и зрелым.

Вампирская природа давно ускорила моё физическое взросление. В свои четырнадцать я и без макияжа выглядела старше, а теперь — и подавно. Честно говоря, я просто аккуратно следовала тем советам, которые Врам обронил ещё в нашу первую встречу — не всерьёз, не специально. А я — запомнила.

— Это прекрасно, — сказала я, встречаясь с ним взглядом.

— Ребёнок мой дорогой... — протянул он с наигранной скорбью. — Ты должна выглядеть как моя мелкая дочь, а не как моя мать.

— Не преувеличивай, — усмехнулась я, надевая балетки. — Пошли?

Врам молча встал с места, и мы наконец вышли из библиотеки.

Чтобы выбраться из монастыря, нужно было преодолеть три барьера.

Первый расположен внутри самого здания — у входа в подземный лабиринт. Каменный свод скрывает проход.

Второй барьер ждёт на выходе из лабиринта, открывая доступ к глубокой пещере.

Третий — самый обманчивый. Почти невидимый, совершенно прозрачный, он отделяет территорию библиотеки от пещеры.

Его не замечаешь, пока не подходишь вплотную — и только тогда понимаешь, что он здесь.

Как только мы вошли в пещеру, мои волосы буквально взорвались — кудри моментально вернулись в своё привычное, непослушное состояние. Я раздражённо застонала.

Врам, подскочив от неожиданности, бросил на меня удивлённый взгляд, а затем разразился громким, искренним смехом.

— Смотри, не задохнись от смеха, — буркнула я, щёлкнув пальцами: — Капилус.

Ничего не произошло. Врам рассмеялся ещё громче.

Я выгнула бровь, скрестила руки на груди и недовольно уставилась на него, дожидаясь, пока он успокоится.

— Мелкая, здесь магия не работает, — выдохнул он, наконец справившись с собой.

— Почему раньше не сказал? — раздражённо спросила я.

— Я же не знал, что ты выпрямляла их магией.

— Врам, — рявкнула я, оборачиваясь и указывая назад, — там нет электричества!

— Ну прости, — усмехнулся он, едва сдерживая новую волну смеха.

— После какого барьера она снова начнёт работать?

— После последнего, — ответил он.

Мы пошли дальше — и почти сразу преодолели ещё один барьер.

***

[1]

Я сказал нет

[2]

Кто вы?

[3]

Сверхъестественный?