Глава 3: Перловка и Пацанские Будни

Дома пахло перловкой. Опять. Этот запах въедался в стены хрущевки, в занавески, в мой потрепанный диван, на котором я валялся после пар, тупо уставившись в потолок, где трещина вечно напоминала карту Австралии. Бабуля, Нина Семёновна, копошилась у плиты, её ворчание было привычным саундтреком к моей жизни.

"Опять с ногами на диване, Евгений Васильевич? – доносилось из кухни. – И обувь не снял! Весь ковёр в грязи! Кто мыть-то будет? Я, старая, на коленях?"Голос у неё был, как наждачная бумага – шершавый, но без настоящей злобы. Просто фон.

"Баб, да ладно тебе, – пробурчал я, не двигаясь. – Ковру уже лет двадцать, ему похуй. А я устал как собака. Этот долбаный сопромат... мозги выносит."Я закинул руки за голову. Перед глазами опять всплывали не формулы напряжений, а стеллажи библиотеки и пыльный свитер. И улыбка.

"Сопромат, – фыркнула бабуля, появляясь в дверном проеме с половником, как скипетром. – А ты б учебники читал, а не с этими... своими, прости господи, дружками, по подворотням шлялся да пиво глушил! - Она ткнула половником в мою сторону. – Вон, книжка твоя валяется, под столом! Собрался учить? Или опять для галочки притащил?"

Я приподнялся, увидел синий корешок «Основ кристаллографии». Он мирно соседствовал с пустой бутылкой из-под «Жигуля» и примятой пачкой «Петр I». Сердце ёкнуло глупо. "Да, баб, соберусь. На днях."

"На днях, на днях, – передразнила она, возвращаясь к плите. – Всё у тебя «на днях». И девку нормальную себе найти «на днях»? А то только эти... шмары какие-то с подведёнными глазами, как у енота! Стыдно, Женька! Красивый парень, а ведёшь себя..." - Она махнула половником, выражая всю глубину своего неодобрения.

"Баб, отстань! – огрызнулся я, но без злости. – Какие девки? Мне бы сессию не завалить. И пацаны у меня нормальные. А эти "шмары" нахуй мне не нужны!" В голове мелькнуло: А Аня – не шмара. У неё глаза... как у лесного оленя. И не подведённые. Мысль была такой неожиданной и идиотской, что я фыркнул.

"Нормальные, – язвительно протянула бабуля. – Вчерась опять Славка-Косой звонил. Пьяный, матом орал, звал «тусить». Я трубку бросила! Позор! — бабуля шумно помешала кашу. — Иди есть. Перловка с тушёнкой. Витамины."

Я поковылял на кухню, ненавидя запах перловки всей душой. Но бабулину стряпню терпел. Она меня, сироту по сути (родители свалили на заработки в Питер лет десять назад и благополучно забыли), подняла. На коленях, на пенсию свою. Любил я её, эту ворчливую старую кочергу, больше жизни. Вот только её мечты о моей «приличности» и «нормальной девке» были как шило в одном месте. Я же вырос тут, во дворе. Среди таких же, как я. Гопота? Может быть. Но моя гопота. Тот самый Санёк, который хоть и ебланом был, но последнюю купюру отдаст, если у друга беда. Леха "Ботан", который гонял на моторе лучше всех в городе, но по пьяни ревел над старыми фотками матери. Даже Косой, тот ещё подонок, но если уж "свой" – то до конца. Наша жизнь была проста: учеба (кое-как), подработки в гараже у дяди Миши (смазка, железо, мат), пиво у Палыча, тусовки у гаража, драки с соседними районами, тупые шутки, вечный недосып и ощущение, что весь мир – это наш захудалый городишко и его законы. Аня... Аня была из другого измерения. Чистого, пахнущего книгами и каким-то дорогим шампунем. Мысль о том, чтобы привести её сюда, в этот захолустный мир перловки и матерных частушек, казалась кощунственной.

Только я впихнул в себя первую ложку ненавистной каши, как в подъезде грохнула дверь и раздался ор:"Женька! Открывай, хуле! Дело есть!"

Санёк. Голос – как выхлоп грузовика. Бабуля поморщилась, как от зубной боли.

"Идиоты твои припёрлись, – простонала она. – Есть нормально не дадут. Опять пить будут?"

"Баб, да они на минуту!" – соврал я, уже вставая. Открыл дверь.

На пороге – Санёк, красный, в рваной куртке, от него несло дешёвым портвейном и потом. За ним маячил Леха, более-менее трезвый, с характерным масляным пятном на руке (видимо, только из гаража), и сам Косой, с подбитым глазом и хитрой ухмылкой.

"Чё, технарь, сидишь? – грохнул Санёк, вваливаясь в прихожую, едва не снося вешалку. – Бабка перловкой кормит? Заебись! — Он громко пукнул, вызывая у бабули стон отвращения. — Мы, бля, с дела! С Северного вчерась наваляли! Косой фингал схватил, но зато ихнему Ваське морду набекрень!" Санёк тыкал пальцем в синяк Косого, тот гордо выпятил грудь.

"Добрый день, Нина Семёновна," – буркнул Леха, единственный, кто пытался соблюсти подобие приличий. Он кивнул бабуле, которая смотрела на них, как на нашествие саранчи.

"Ага, добрый, – фыркнула она. – Только ноги вытирайте! И не шумите!"

"Жень, слушай, – Косой подмигнул мне здоровым глазом, игнорируя бабку. – Вечером движуха у гаража! Палыч барыгу привез – пиво, портвейн, даже водка есть! И чипсы! Музон гнать будем! Ты чё, с нами?"

Я чувствовал бабулин взгляд, сверлящий меня в спину. В голове опять – библиотека. Тишина. И улыбка. «Они бывают капризными».

"Не, пацаны, – выпалил я неожиданно для себя. – Я...сёдня завал. Книгу надо глянуть. Материаловедение. Экзамен же."

Мертвая тишина. Санёк перестал чесать живот, Леха замер с полуулыбкой, Косой уставился на меня, как на пришельца.

"Ты чего, обалдел? – первым выдавил Санёк. – Книгу? Материаловедение? Да ты ж его нахуй слал всегда!"

"Сессия, бля, – оправдывался я, чувствуя, как горит лицо. – Препод грозит выебать конкретно."

"Ну и хуй с ним! – заорал Косой. – Спишешь! Или я тебе шпоры нарисую! Чего киснуть-то? Пиво ждёт!"

"Женька, – бабуля позвала тихо, но так, что все услышали. – Иди сюда. Доедай. Каша стынет."

Это был спасательный круг. "Слышите? – сделал я беспомощный жест. – Бабка не велит. Она у меня... генерал."

Пацаны зароптали, но спорить с Ниной Семёновной не решался никто. Она могла так посмотреть, что мороз по коже.

"Ну ты и лох, – констатировал Санёк, разворачиваясь к выходу. – Книжки читать! Ладно, туси один со своими книжками! Пойдем, пацаны, без него раздуплимся!"

Они грохнули дверью, оставив за собой шлейф портвейна и братвы. Я стоял в прихожей, ощущая смесь облегчения и стыда. Предал? Не вышел на тусовку? Из-за какой-то... книжки? Из-за мыслей о девчонке, с которой два раза пересекся?

"Садись, доедай, – строго сказала бабуля. Я послушно поплёлся на кухню. Она смотрела на меня пристально, её старые, но острые глаза будто копались у меня в душе. – Книга... – протянула она. – Это хорошо. Но глаза у тебя... не на книгу глядят."

Я чуть не подавился перловкой. "Баб, чего ты?"

"Глядят куда-то далеко. И... блестят. Как у кота, когда на сало смотрит, — Она хмыкнула, — Девка, че ли, появилась все-таки? Хоть не шмара?»

"Да не, баб, с чего ты взяла?" – я отчаянно запихивал в рот кашу, лишь бы не говорить.

"Старая я, Женечка, а не слепая, – она подлила мне тушёнки. – Чую. Ты вроде как есть, а сам не здесь. И книгу принёс. И с этими... кентами твоими не пошёл."Она помолчала, размешивая ложкой в своей тарелке."Если девка хорошая... держись за неё. Не дай пацанам сломать. Они тебя любят, но... быдло. Не ихнего поля ягода, значит – сломать надо. Чтоб свой был, как все, — бабушка взглянула на меня поверх очков.— Ты ж не как все, внучек. Глубокий. От матери, наверное, корейская кровь. Только матом прикрываешься, как ширмой."

Я сидел, оглушённый. Бабуля редко говорила так много. И так... в точку. Глубже, чем любой мозгоправ. Мат как ширма... Да, бля. Именно так. Ширма от всего: от страха, от неловкости, от своей же дурацкой чувствительности, которая тут, на районе, была как слабость.

"Да брось ты, баб, – пробормотал я, отодвигая тарелку. – Никакой девки. Заморочки."

Она только хмыкнула снова. "Ага. Заморочки. Иди книжку почитай, заморочник. Только не на диване! За столом! И обложку не засаливай!"

Я ушёл в комнату, так и не доев перловку. Взял синий том. Он был тяжелый, чуждый. Открыл наугад. Сложные схемы, формулы. «Кристаллическая решетка... дефекты...». В глазах поплыло. Но я упёрся. Уперся, потому что бабуля права. Потому что где-то там есть Аня, для которой это – просто. И потому что я не хотел быть тем, кем меня видят пацаны. Или кем я сам себя считал. Хотя бы сегодня. Хотя бы из упрямства.

Я сидел, уткнувшись в непонятные строчки, а за стеной бабуля мыла посуду, напевая что-то старое, советское. За окном завывал ветер, гоняя по двору пластиковую бутылку. Где-то в городе у гаража орал музон и смеялись мои кенты. А я пытался разобраться в кристаллических решётках, чувствуя, как внутри всё переворачивается. И этот дурацкий, сладковатый запах из библиотеки, казалось, витал в комнате, смешиваясь с запахом перловки, старой мебели и... надежды. Хрупкой, как первый ледок.