Глава 4: Чайка в Помойке

Прошло две недели. Две недели, за которые "Основы кристаллографии" покрылись жирными отпечатками моих пальцев и тонким слоем перловочной пыли. Я таки впихнул в башку что-то про дефекты решёток, но главным дефектом оставался я сам. Мысль об Ане не отпускала. Она вползала в мозг, когда я ковырял в гараже карбюратор у дяди Мишиного "жигулёнка", когда тупо пялился в телевизор под бабулино ворчание, даже когда с пацанами пили портвейн у Палыча. Особенно тогда. После библиотеки я старался держаться подальше от их вечерних «разборок» и «тусовок» – находил отмазки: сессия, бабка приболела, надо помочь дяде Мише. Косой косил глазом подозрительно, Санёк хмурился, но пока терпели. Леха только плечами пожимал: "Его право, пацан заумью занялся, чо".

Но долго так продолжаться не могло. Бабуля была права: они воспринимали моё отдаление как угрозу братству. А тут ещё Санёк, после очередной драки с Северными, ходил злой как черт, с разбитой губой и жаждой мести. В воздухе пахло пиздецом.

И он грянул в самый обычный, хмурый четверг. Я как раз тащился с колледжа, мозги выжатые «Техмехом» в сопли, думая только о диване и бабушкиных котлетах. И вдруг – звонок. Санёк, голос хриплый, злой:"Жень, где, блядь, шаришься?! Срочно в гараж! Косого нашили Северные! С тремя заточками! Еле ноги унёс! Разборка через полчаса! Всех пацанов скинули! Ты чё, не с нами?!"

Сердце упало в сапоги. Косой – мудак, но свой мудак. Не прийти – значит окончательно отбиться от стаи. Стать предателем. А в наших краях это клеймо на всю жизнь. Хуже смерти.

"Иду, – выдавил я. – Где?"

"У гаража дядь Миши! Быстро, блядь! Оружие бери, что есть!"

Бросил трубку. Руки дрожали. Не от страха перед дракой – привык. От осознания, что сейчас окончательно рухнет этот хрупкий мостик к чему-то другому. К Ане. К «Евгению». Я рванул домой, на ходу соображая, что «оружие» – это мой верный разводной ключ, всегда лежащий в прихожей. Бабуля, почуяв неладное по моему лицу, встала в дверях кухни, как стена.

"Куда опять? И лицо как у приговорённого!"

"Баб, дело... Срочно. Косого нашили. Пацаны зовут." Я уже лез в старые, промасленные штаны, поверх свитера натягивая самую потрёпанную куртку.

"Опять эти разборки! – голос её дрогнул, не от злости, от страха. – Женька, ну нельзя же так! Убьют ведь! Или в тюрьму сядешь! Позвони в полицию!"

"Ба-аб, – застонал я, суя ключ в глубокий карман. – Ты же знаешь, как тут. Свои правила. Я должен." Поцеловал её в морщинистый лоб, пахнущий луком и лаврушкой. "Не жди. Спокойной."

Выбежал, не слушая её отчаянного: "Женечка! Вернись целым!"

Бежал через дворы, короткой дорогой к гаражному кооперативу на окраине. Мысли путались: «Косой... Заточки... Санёк... Предатель... Аня... Библиотека... "Они бывают капризными"... Бля!» В горле стоял ком. Я чувствовал себя загнанной скотиной.

Гараж дяди Миши был эпицентром. Уже собралось человек десять. Мрачные, возбуждённые. В воздухе висела вонь перегара, пота, машинного масла и адреналина. Санёк, багровый, с перевязанной рукой (видимо, тоже досталось), орал что-то про "кровь за кровь". Косой сидел на корточках у стены, бледный, с перекошенным лицом и свежей рваной раной на плече, замотанной грязной тряпкой. Глаза горели дикой злобой. Увидев меня, заорал:

"А, полукровка подъехал! Думал, отсидишься?!"

"Заткнись, Косой, – рявкнул Санёк, но взгляд его, тяжёлый, полный укора, впился в меня. – Где был, Жека? Чуть не опоздал на праздник жизни." В руках он вертел увесистую металлическую трубу.

"Бежал, – хрипло ответил я, стараясь не смотреть ему в глаза. – Чё по плану?"

"План простой! – Санёк стукнул трубой по ржавому капоту старого "Москвича". – Ждём тут их! Они знают, что Косой наш! Придут добивать! А мы их... встретим!" Он оскалился в жестокой ухмылке. "Ща им пиздец настанет! Ни один с этого пятачка живой не уйдёт!"

В груди похолодело. "Ни один не уйдёт"... Это уже не драка. Это мясо. Я машинально потрогал ключ в кармане. Он казался смешной игрушкой против заточек и труб. «Надо было не идти... Надо было слушать бабку...» – пронеслось в голове. Но было поздно.

И тут – как нож по стеклу – раздался чей-то тонкий, перепуганный голос:

"П-пожалуйста... можно пройти?"

Все, как один, резко обернулись.

В конце проезда между гаражами, нерешительно прижимая к груди пару книг в бумажном пакете, стояла Аня. Маленькая, в том самом светлом свитере и аккуратной курточке, с огромными карими глазами, полными ужаса. Она смотрела на нашу пьяную, озверевшую толпу, на трубу в руке Санька, на окровавленную тряпку на плече Косого. На меня.

Мир рухнул. Время остановилось. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она здесь. Она видит меня. Видит всё.

"Бля... – прошептал кто-то из пацанов. – Чё за шмара?"

"Ань? – выдавил я, голос предательски сорвался в хрип. – Ты...что тут?"

Она сделала шаг вперед, не отрывая от меня испуганного взгляда. "Я... я шла из библиотеки... Короткой дорогой... Домой... На Советскую..." Она указала слабым жестом в сторону, противоположную нашей сборище. "Я... я пройду? Пожалуйста?"

Санёк фыркнул, переведя тяжёлый взгляд с неё на меня. "О! Ба! Знакомые всё лица! – заорал он вдруг, с нарочитой грубостью, шагая в её сторону. – Это ж та самая книжная моль, которую ты в подворотне отбил, Жень? Красивая, бля! Чё, защитник слабых, свою пассию привёл на разборку? Она тоже будет Северных хуярить?!"

Смешки пацанов. Грубые, злые. Косой ухмыльнулся, оскалив зубы. Аня побледнела ещё больше, отшатнулась.

"Сань, бля, отъебись! – рявкнул я, вставая между ним и Аней. – Она просто мимо! Дай пройти!"

"Мимо? – Санёк остановился в метре, пьяно сверкнул глазами. – Ага, мимо! В нашу помойку чайка белая залетела! – Он плюнул почти ей под ноги. – И чё, Жень? Ты ради этой...умницы... с пацанами тусить перестал после того случая? Книжки читаешь? Нас, блядь, предаёшь?!"

"Я не предаю! – закричал я, чувствуя, как гнев и стыд поднимаются комом в горле. – Это просто девчонка! Она не в теме! Отвали!"

"Не в теме? – Санёк издевательски скопировал мой голос. – Ага, не в теме! Зато ты, бля, теперь «Евгений»! Лощённый! С книжкой подмышкой! А мы тебе – быдло! Гопота! Помойка!"

Он сделал ещё шаг, его перегар ударил в лицо. Аня вжалась в стену гаража, глаза – сплошной ужас. Не за себя. За меня. За то, что происходит.

"Санёк, я ща тебе ебало набью! – прошипел я, сжимая кулаки. – С первого раза не вкурил? Отойди от неё!"

"Опа! Защитник! – заорал Санёк, поднимая трубу не то в шутку, не то всерьёз. – Ща посмотрим, какой из тебя «Евгений» против трубы!"

Это было последней каплей. Я рванулся вперёд, забыв про ключ, про всё. Только бы оттащить этого быдлана. Только бы она не видела этого ада. Но Леха, трезвее других, схватил Санька за руку с трубой.

"Хватит, Сань! – рявкнул он. – Девчонку попугали и хватит! Идиот! Чё ты делаешь?!"

В этот момент Аня, воспользовавшись замешательством, метнулась вперед. Быстро, как испуганный заяц, проскочила мимо нас, даже не взглянув в мою сторону. Только мелькнул её светлый свитер, тёмные кудри. И запах. Тот самый, цветочный, чистый. Он на секунду перебил вонь мазута и перегара.

И исчез. Словно и не было.

Я стоял, оглушённый, глядя ей вслед. Чувствовал на себе десятки глаз: насмешливых, злых, непонимающих. Санёк что-то орал Лехе, вырывая руку. Косой хихикал. Кто-то крикнул: "Смотрите, Северные едут!"

Но до меня ничего не доходило. Только звон в ушах. И ледяное чувство полного, окончательного краха. Она видела. Видела меня здесь, среди этого пьяного угара, среди мата и трубы, готового лупить своих же. Видела «Евгения» в его самой грязной, самой настоящей ипостаси. Женьку Кима. Уличного гопара. Быдло. Помойку.

"Жень! Ёб твою мать! Ты че, обосрался?! – орал Санёк, тыча пальцем в сторону, откуда уже слышался рёв мотоциклов. – Бери чё есть, они уже тут!"

Я медленно повернулся к нему. Гнев, стыд, отчаяние – всё смешалось в один белый шум. Я вытащил из кармана ключ. Не для Северных. Для него. Чтобы врезать этому уёбку по ебалу. Чтобы выместить всю эту боль.

Но в последний момент вспомнил бабулины глаза. Глаза, полные страха за меня. И услышал, как скрипит в кармане куртки страница из той самой синей книги. Случайно вырванная, с непонятной схемой.

Вместо удара я плюнул Саньку под ноги. Прямо на его поношенные кроссовки."Иди нахуй, Сань. И все вы – нахуй. Разбирайтесь сами."

Повернулся и пошёл прочь. Навстречу рёву мотоциклов Северных. Сквозь их строй. Они орали что-то, смеялись, но не тронули. Видимо, решили, что я трус, сбегающий с поля боя. Пусть. Мне было плевать.

Шёл домой не короткой дорогой, а длинной, через весь город. Мимо ее дома. Там горел свет. Может, она уже там? Наверняка. Дрожит вся. Вспоминает эту помойку. И меня в центре её.

Дома бабуля встретила молча. Взяла мою куртку, вонючую махром и перегаром, без слов. Видела моё лицо. Видела пустоту в глазах."Котлеты стынут," – только и сказала она, указывая на кухню.

Я не пошёл. Заперся в комнате. Вытащил из кармана смятую страницу с кристаллической решёткой. Скомкал её. Потом разгладил. Потом порвал на мелкие клочки. Бросил в урну.

"Дефекты решётки... – прошептал я в темноту, глотая ком в горле. – Самый главный дефект – это я, баб. Я."

За дверью стояла тишина. Потом послышалось шарканье тапочек. Бабуля просунула в щель двери тарелку с котлетой и... ватрушкой. Свой фирменный знак примирения.

Я не ел. Сидел на полу, спиной к двери, и смотрел в потолок на трещину-Австралию. В ушах стоял её последний взгляд. Полный не ужаса перед опасностью, а... разочарования. Разрушенных иллюзий. И мат Санька: "Помойка".

Он был прав. Я был помойкой. И никакие книжки и «Евгении» этого не изменят. Аня... Аня была чайкой. Белой, чистой. Которая случайно залетела в помойку, испачкала перья и улетела навсегда. Оставив только запах. И боль. Острую, как заточка Косого. И бесконечно стыдную.