Глава 33. Раздавленный

А вы когда-нибудь теряли близких и любимых вам людей?

Я потерял свою маму и свою любимую девушку, я их больше никогда не увижу. А все потому, что я человек, к которому подойдешь на шаг вперед и тоже умрешь. Я повторял эти слова у себя в голове, как молитву, как проклятие, которое давно стало частью моей кожи.

Эта фраза билась внутри черепа, будто отголосок выстрела, который никто уже не услышит. Я сидел на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку — на трещину в бетоне, похожую на след когтей. Она расползалась, как будто тоже жила своей жизнью, молча дышала вместе со мной.

Где-то наверху говорили. Голоса звучали глухо, будто сквозь воду. Они обсуждали меня — словно я не человек, а диагноз.

—Он потерял мать и девушку. Сломался..

—Нет, не сломался.. Просто стал таким, каким его сделали.

—Говорят, у него глаза — как у покойника. Ничего не чувствует.

Я слушал, но не слышал. Каждый их звук проходил сквозь меня, как сквозь пустоту. Я больше не спорил, не доказывал, не защищался. Пусть говорят. Пусть строят свои догадки о том, кто я — зверь, человек, или просто оболочка, в которой поселилась тьма.

Я знал одно: все, что я любил, умерло. Сначала мама — запах её духов, который до сих пор иногда мерещился в воздухе, когда я проходил мимо старых часов в доме. Потом Эмилия — моя светлая, моя боль, мой конец.

С тех пор любое прикосновение — как нож по коже. Любой шаг ко мне — риск. Люди не должны подходить близко к огню. Особенно если этот огонь уже никого не греет.

Я сидел и не моргал. В груди стояла тяжесть, похожая на камень, который невозможно сдвинуть. Я даже не плакал — слёз давно не осталось. Они высохли вместе с тем днём, когда я понял, что любовь не спасает. Она убивает. Медленно, но верно.

И все же я продолжал сидеть и ждать — не знаю чего. Может, того, что однажды кто-то все-таки подойдёт. На шаг ближе и все закончится.

—Маттео.

...

—Маттео?

Этот голос..

—Это я, Сэвина.

Сэвина. Я отвлекся от своим мыслей, когда её ладонь коснулась моего плеча. Мой взгляд переместился на неё, осматривая её снизу вверх. Она хоть и хорошая, но дочь Джованни. Каковы у меня шансы, что она ему ничего не докладывает? Хм.. Звучит крайне странно, но чувство безразличия.

С нашей свадьбы прошло несколько недель и..

—Ты ничтожество, Маттео Де Лука, ты позволил умереть всем, даже своей любимой девушке, - выплеснула она. — Все вокруг погибают, когда находятся рядом с тобой.

Я позволил..? Она права. Я позволил умереть всем, я ничего не сделал, я лишь сидел и ничего не делал. Пустые обещания, пустые слова, пустые надежды. Это все пустое. Я убил всех, кто был мне дорог.

Я зарываюсь руками в волосы, сжимая их у самых корней до боли.

—Я убил их всех..

—Вставай, - прозвучал холодный и раздражающий голос. — Поедем к твоей любимой.

Эмилия? Слова Джованни будто оживили, я поднял на него свой взгляд и попытался прочесть на его лице эмоции. Он лишь хмуро посмотрел на меня, а после добавил:

—Или ты не рад увидеть её могилу?

Она умерла. Я знаю. Блять. До сих пор я не могу поверить, что моей Эмилии больше нет рядом со мной. Её нет в живых.. Никогда.

—Дай мне пять минут, - говорю я, на что получаю молчание и он уходит из комнаты.

Сэвина давно покинула комнату, еще до прихода своего отца. Поверить не могу, что я беру в жены дочь своего врага. Маттео, господи, до чего ты докатился? Услышал бы Кай, помер со смеху.

Я вяло перевёлся с холодного ламината, рука едва держалась, чтобы я мог встать. Холод пробирал до костей, шаги отдавались в пустой квартире, где мебель казалась чужой. Я дошёл до ванной, не думая — просто ведомый рутиной, будто вода могла смыть не только грязь, но и все, что я наворотил за эти годы.

Поток вырывался из крана с тихим шипением. Я поставил ладони под струю и почувствовал, как вода стекает по ним — тёплая, но не тёплая настолько, чтобы отогреть сердце. Подняв взгляд на зеркало, там был он — тот, кого не узнал бы человек, который видел меня пару лет назад. Тёмные круги под глазами — как два дневных шрама, кожа серая, как старая бумага, глаза — пустые колодцы, в которых брошены обломки сна. По щекам застыли следы слёз, отпечатки ночей, когда я плакал в одиночестве, думая, что слёзы сделают меня легче. Они не сделали. Они лишь подсушили ту часть, которая когда-то могла любить.

—Монстр, - сказал я себе вслух. Слово звучало тихо, но в нём было много правды. Монстр не только потому, что убивал — монстр потому, что позволял убивать тех, кто любил его. Монстр потому, что очаровывал детей света, а потом смотрел, как они умирают в его тени.

Я провёл ладонью по лицу, смывая остатки бессмысленной солёности, и вода потянула за собой еще одну нитку воспоминаний: её смех, запах её волос, то, как она слепо верила в нас. Я вздохнул и почувствовал, что в груди что-то хрупкое окончательно треснуло.

***

Могила подернулась сумраком. Камень был холоден, как приговор. Люди вокруг шептались, кто-то ставил цветы, кто-то лишь кидал взгляд и уходил — каждый несёт свою воронку скорби. Я шёл, как в трансе, плечи тяжело опущены, шаги вели сами по себе. В голове звучали слова Джованни, его насмешка, его ультиматум. И в каждой клетке тела — её образ, эфемерный и реальный одновременно.

Сэвина подошла. Она шла медленно, будто боясь нарушить мои границы, и на её лице не было ни жалости, ни осуждения — только ровная, тихая решимость. Она остановилась рядом, не вторгаясь, и я почувствовал её дыхание на своём затылке.

—Ты хочешь, чтобы я ушла? - спросила она тихо.

Я не ответил сразу, слова застряли, как кость в горле.

Она не настаивала. Вместо этого мягко опустилась рядом и, прежде чем я успел понять, просунула руку вокруг моих плеч. Её объятие было простым. Оно было простым, человеческим — как будто она протянула мне руку, за которое можно держаться, чтобы не упасть.

Я не сопротивлялся. Все стены, которые я возводил, все маски, которые я надевал — все рухнуло в ту секунду. Я опустился на колени, голова упала на её плечо, и мы оба остались так, пока мир вокруг не стал лишь расплывчатым звуком.

—Я убил их всех, - выдавил я, рыдая уже не от физической боли. Слёзы лились горячими реками, и в них было столько вины, что дыхание рвалось в клочья. — Маму.. Эмилию.. Я позволил им умереть. Я не сделал ничего.

Сэвина обняла меня крепче. Её руки были твёрдыми, как у человека, который привык стоять у руля, но в том прикосновении сквозила нежность.

—Тише, - шептала она мне. — Не кори себя так громко. Здесь и сейчас ты — человек, который скорбит.

—Она не вернётся. - голос ломался. — Я не достоин попытки.

—Может, ты и не достоин по твоим понятиям, - ответила она тихо. — Но это не повод убивать себя дальше. И не повод кричать на весь мир, что он виноват в том, что ты потерял. Ты не управлял этим, Маттео.

Я всхлипнул, её слова не унимали те клинки, что вонзились в душу. Они лишь немного притупляли остроту.

—Ты плачешь как человек, который еще любит, - произнесла она спустя мгновение. — И это хорошо. Пусть кто-то будет рядом и увидит, как ты слаб. Я здесь.

Я прижался к её плечу так, словно пытался втиснуть туда своё горе, чтобы оно стало меньше. Она гладила меня по голове, медленно, как врач, который знает точки боли и умеет уменьшить их прикосновением.

—Почему ты? - спросил я, голос провалился в шёпот. — Почему ты осталась.. почему не ушла с отцом?

Сэвина отстранилась чуть, посмотрела мне в глаза и улыбнулась — в этой улыбке не было фальши, только усталое понимание.

—Потому что иногда нужно быть там, где больнее всего, чтобы понять, как её исцелить, - ответила она. — И иногда нужно, чтобы рядом с тобой был тот, кого ты не ожидаешь. Я не твоя любовь, не сейчас. Я просто человек, который знает, что значит быть дочерью того, кто причиняет боль. И я не уйду, когда тебе плохо.

Я крепче упер ладони в землю и позволил себе звук — совсем необузданный, детский выдох, который вырвался сквозь рёбра. В тот момент все вокруг перестало быть важным: ни имя Джованни, ни сделки, ни ультиматумы. Был только этот камень земли под ладонями и чья-то тёплая, реальная опора.

Она прижала меня сильнее, и я плакал еще дольше, пока слёзы не стали тёплыми, не резали горло, а просто были. Вполне человеческая жалость к себе, к тем, кого я потерял, и к тем, кого, возможно, еще можно спасти — хотя я не знал этого и не верил в него.

Сэвина шептала что-то монотонное и тихое, слова, не меняющие правды, но делающие её выносимой. Я слушал и думал о ней, о том, как странно переплетены наши судьбы, я — князь собственной руины, она — дочь того, кто её выстроил. И все же сейчас, на тусклом кладбище, она стала тем единственным человеком, кому я мог позволить показать свою разбитость.

Я прижался носом к её плечу и, спустя долгую минуту, прошептал:

—Спасибо.

Её рука чуть сжала мою шею, как знак, что это — не про меня и не про нее, а про те редкие моменты, когда человек все еще может быть спасён простым фактом присутствия другого.

Она протянула мне бутылку, её пальцы чуть дрожали. Я сделал глоток — сначала просто вода, холодная и простая, вкус обычный, насыщающий. Поблагодарив тихо, она улыбнулась так, будто это было все, что ей нужно было сегодня услышать.

Прошло пару секунд — и мир вдруг потерял строгие очертания. Как будто кто-то нарисовал перед глазами полутона и раздвинул границы, превратив все в размытую картину, свет стал мягче, звуки — толще, как будто кто-то подложил в уши вату и дал тяжёлую медленную музыку. Сердце начало биться ровней, но вместе с тем медленнее, каждая мысль тянулась, как вязкая нить. В голове застыл вкус металла и сладковатая горечь, ноги будто утонули в мягком песке — тяжесть и лёгкость одновременно.

Осторожность улетучилась, как дым, вместо неё пришло странное, тёплое доверие. Мир сузился до двух точек — её глаз и моих рук. Сэвина смотрела на меня не так, как раньше — в её взгляде не было хитрости отца, не было расчетливости, была решимость, и в ней — уязвимость, которую я видел впервые.

—Я люблю тебя, - прошептала она так тихо, что это могло быть только для меня. Слова звучали одновременно и искренне, и пугающе просто.

—"Люблю", - эхом пронеслось в голове, и я вдруг ощутил, как это слово бьёт в грудь сильнее, чем стрела. Что значит "люблю"? Это ведь не Эмилия. Это не тот голос, который напевал мне в нашем с ней доме. И тем не менее — в этот момент я не мог вспомнить, как дышать по-другому.

Она приблизилась и её губы коснулись моих сначала так легко, будто проверяла, как отреагируют. Я замер, не понимая, почему сердце все еще так громко бьётся, почему во рту — соль от слёз прошлых ночей. Но что-то внутри сдалось, боль от утрат на мгновение притупилась, уступив место странной близости. Я отвечал уже не потому, что хотел предать её память, а потому, что тело давно научилось слушать чужие голоса и находить в них утешение. Мои руки сами поднялись, почти по привычке, и легли на её лицо. Пальцы провели по скулам, по челюсти — держали, как будто могли удержать её от падения, удержать себя.

Поцелуй растянулся. В нём было и вина, и благодарность, и бессилие. Я чувствовал её дыхание, запах кожи и ночи, чувствовал собственную слабость перед человеком, который протянул руку в тот самый момент, когда я больше всего нуждался, чтобы не рухнуть. Я оторвался на миг, взглянул в её глаза, потом на губы, схватил её за затылок и впился обратно в губы. Я ворвался языком в её рот, будто хозяин. Прикусив нижнюю губу Сэвины, я почувствовал во рту вкус металла, дернул подбородок вверх, зарываясь рукой в её волосы и сжимая их до боли, пока не услышал стон из её рта.

Где-то далеко скрежет кладбищенского ветра, но здесь, в этом крошечном пузыре тепла, были только мы — двое нерешивших людей, закрывшихся от мира. Мой разум пытался строить барьеры: Эмилия, обещание, долг. Но тело и сердце отвечали на другое — на прикосновение, на голос, на тепло.

Когда поцелуй кончился, мир медленно вернулся, края снова обрели чёткие линии, звук стал чистым, а в нос вернулся запах травы и земли. Она отстранилась, смотрела мне в глаза с дрожью и вопросом одновременно.

Я понимал, что это был поворотный момент, что поступок этот вписан в новую главу, которую мне придётся читать кровавыми буквами. Но в тот миг, с её лицом в ладонях и с горечью в горле, я не мог сказать "нет". Я отдался мгновению — и оно ответило мне тем, что всегда отвечает, краткой передышкой в бесконечном сражении.

Её лицо вдруг расплылось перед глазами, как отражение в мутной воде. Звук её дыхания стал глухим, будто издалека, а губы двигались — я видел, что она что-то говорит, но слова не доходили. Все стало тяжёлым — воздух, руки, веки. Мир начал крутиться медленно, как зажеванная плёнка старого фильма.

Грудь сдавило, я сделал шаг назад, но земля ушла из-под ног.

—Все в порядке? - кажется, она спросила, но я не слышал её.

Я не успел понять, что происходит. Тело больше не слушалось. Колени подогнулись, руки бессильно скользнули вниз, и я рухнул на холодную землю. Голова отозвалась глухим ударом, в ушах зазвенело, перед глазами мелькнули красные всполохи.

Холод мгновенно пробрался под кожу, дышать стало трудно. Вкус железа во рту. Где-то рядом — её голос, торопливый, дрожащий. Она что-то пыталась сделать, потряхивала меня за плечи. Но все было как сквозь стекло.

Сознание рвалось удержаться — беспорядочные образы мелькали: Эмилия, её смех, летнее платье, кровь, дождь. Все перемешалось. Я попытался произнести её имя, но из горла вырвался лишь сип.

Мир снова качнулся, темнея по краям. Последнее, что я почувствовал, — это как чьи-то руки обхватывают моё лицо, как будто пытаются удержать меня здесь. Тепло. Голос. И шёпот сквозь гул в ушах:

—Прости меня, Маттео..

После этого — только тьма.

***

Сознание возвращалось рывками, будто кто-то включал и выключал свет в голове. Воздух был тяжёлым, будто пропитанным железом и потом. Сердце колотилось — неровно, с болезненным толчком, будто внутри грудной клетки кто-то выжигал его каленым железом.

Я задыхался. Пытался вдохнуть, но каждый вдох будто резал изнутри. Пальцы дрожали, тело не слушалось. И сквозь мутный туман боли я услышал её голос — тихий, но до ужаса спокойный:

—Тише.. все хорошо, Маттео, просто полежи..

Я резко поднялся, хватаясь за грудь, а затем за голову — земля подо мной будто поплыла. Перед глазами все двоилось, и все же я сумел увидеть её — Сэвину. Сидела рядом, смотрела на меня огромными глазами, словно удивлённая тем, что я еще жив.

—Какой дрянью ты накачала меня?! - голос сорвался, стал хриплым, будто я кричал. — Что ты подмешала мне в бутылку, а?!

Сэвина не ответила сразу. Её губы дрогнули, взгляд метнулся в сторону, но потом она снова посмотрела на меня — и я заметил, как в уголках глаз блеснули слёзы.

—Я.. я не хотела тебе зла, - прошептала она. — Я просто.. хотела, чтобы ты забыл. Хотя бы на одну ночь. Чтобы тебе не было больно, чтобы ты не мучился из-за неё..

—Из-за Эмилии? - прошипел я, чувствуя, как сердце колотится все сильнее. — Ты думаешь, что можешь стереть её из меня? Что можешь заставить меня забыть?!

Она опустила глаза. На мгновение в её лице мелькнуло что-то человеческое — вина, страх, но и фанатичное упрямство.

—Я.. я люблю тебя, Маттео, - тихо сказала она. — Я не могла больше смотреть, как ты умираешь каждый день из-за призрака.

—Лучше умереть, чем быть рядом с тобой после этого, - прошептал я сквозь сжатые зубы.

Сердце снова сжалось, боль стала такой, что я застонал, упал на колени, опершись рукой о холодный пол. Все вокруг начало растворяться в мерцающем хаосе — свет, тени, её фигура. Голос Сэвины звучал где-то рядом, как далёкое эхо, но я уже не различал слов.

Все, что я чувствовал, — это пульсирующую боль в груди и отчаянное желание увидеть Эмилию. Хоть на миг. Хоть во сне.

Сердце болело слишком сильно — будто кто-то вонзил раскалённые иглы прямо в грудную клетку. Воздух не доходил до лёгких, а тело металось между жаром и холодом. Все плыло перед глазами: свет, стены, лица, — все смешалось в одну дрожащую массу боли.

Сэвина что-то кричала, кажется, звала врача. Её голос был глухим, как сквозь воду. Я пытался что-то сказать, но язык не слушался, и все вокруг медленно провалилось в темноту.

Очнулся посреди ночи. Голова болела так, будто в висках пульсировал металл. Комната тонула в полумраке — лишь из приоткрытой двери пробивался узкий луч света. Воздух был пропитан запахом лекарств, металла и чего-то чужого, липкого.

Где-то в соседней комнате тихо играла музыка. Не итальянская, английская. Группа "Radiohead" пели о разочарование современной жизни и желание вырваться из этой рутины.

Floor collapsing. Floating, bouncing back.And one day I am gonna grow wings

Эти слова будто прошивали мозг. "И однажды у меня вырастут крылья.." Какие могут тут быть крылья, когда сердце едва не вырвалось из груди.

Я сел на кровати, держась за грудь, стараясь поймать ровное дыхание. Голова гудела, как после сильного удара. Рядом стояла бутылка с водой, на прикроватной тумбе — несколько пустых блистеров от таблеток.

Щелчок двери, свет из коридора прорезал комнату, и на пороге появилась Сэвина. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, в лёгкой пижаме, волосы растрёпаны, глаза — усталые, но внимательные.

—Проснулся, - тихо сказала она. — Врач сказал, тебе нельзя принимать лекарства, где есть наркотические вещества. Организм может не выдержать.

Её голос был спокойным, почти заботливым. Но внутри все оборвалось.

Наркотики.

Она же сама их подмешала. Господи.. проклятая Сэвина.

Я отвёл взгляд, стиснув зубы. Не хватало только признаться, что я поверил ей хоть на секунду. Её шаги были медленными, уверенными, и в каждом слышалось что-то большее, чем просто сочувствие.

А за стеной продолжала звучать песня — тихо, будто из другого мира:

And one day I am gonna grow wings..

Крылья. Может, и правда — единственное спасение из этого ада.

—Ты сама подмешала мне это, - голос дрожал не от слабости, а от злости, от той едкой боли, что вспыхивает, когда предают во второй раз. — Я с этим дерьмом давно покончил.

Сэвина стояла у двери, опустив глаза. Её губы дрожали, руки нервно сжимали край пижамы.

—Я.. я не хотела, - выдохнула она. — Я думала, это поможет тебе уснуть. Тебе было плохо, ты почти не дышал, я.. я просто испугалась.

—Испугалась? - я горько усмехнулся, поднимаясь с кровати. — Испугалась за меня? Или за то, что я могу умереть, не успев стать покорным зятем твоего отца?

Она молчала. Только дыхание участилось, и я видел — её взгляд бегает, будто ищет спасение, которого здесь нет.

—Подойди, - произнёс я тихо, но в этом тоне было больше приказа, чем просьбы.

Сэвина нерешительно шагнула вперёд. Я ждал, пока она подойдёт ближе, а затем резко схватил её за подбородок. Слишком сильно — чтобы почувствовала и запомнила. Её пальцы тут же коснулись моей руки, будто пытаясь оттолкнуть, но я не отпустил.

—Никогда, Сэвина, - прошипел я, глядя прямо в её глаза. — Никогда не смей повторять ошибки своего отца.

Она всхлипнула, но не рыдала, я не дернулся, чтобы успокоить её. Глаза блестели от слёз, дыхание сбилось. Но я не отводил взгляда.

—Ты думаешь, что он учил тебя власти, - продолжал я. — А на самом деле он учил тебя ломать. Убивать мягко, через жалость. Не смей так со мной. Я — не он. И ты — не должна быть им.

Я отпустил подбородок. Она осталась стоять, будто окаменев, а на коже под моими пальцами остался красный след — тонкий, как след от ножа.

Сэвина отступила на шаг, прикрыла рот рукой и прошептала:

—Я просто.. хотела, чтобы тебе стало легче.

—Не лечи меня, - глухо ответил я, отворачиваясь. — Я не твой проект.

В комнате снова воцарилась тишина.

Слова звучали как издёвка. Все рушилось. Все тонуло. А я стоял посреди этой тьмы, зная одно: если Сэвина хоть раз решит стать как он — я уничтожу её, даже если она единственная, кто еще видит меня живым.

—Мы целовались.

Я отшатнулся, как от удара. Слово "целоваться" в её губах звучало как клеймо — как нож, воткнутый прямо в мозг. В комнате вдруг стало тесно, воздух слипся и дышать было нечем.

—Что? - начал я, но голос провалился в горле. Сердце стучало так громко, что заглушало её слова.

Сэвина смотрела на меня открытыми, испуганными глазами. В её лице не было уже вызова отца — там была растерянность и какая-то детская мольба о пощаде. И в тот же момент я увидел самого себя со стороны: мужчину, который позволил себе поддаться, пока кто-то подсыпал ему яд в воду. Мужчину, который поцеловал чужую дочь и теперь носил в себе это клеймо.

—Это было под действием, - прошептала она, словно оправдываясь. — Ты не помнил, ты был.. я думала, ты забудешь.

Я впился на неё взглядом, в котором не было ни жалости, ни сострадания, — только лёд.

—Забуду? - повторил я тихо. — Забуду, что предал её? Что предал обещание? Ты себе представляешь, что это значит для меня?

Слёзы в уголках её глаз горели, но я их не видел. Я видел только Эмилию: её руки, её смех, ту лёгкую привычку прикусывать губу, когда она нервничала. Я видел то, что не мог стереть. И думал только об одном — если она узнает, это убьёт её. Или убьёт меня.

—Почему ты это сделала? - вырвалось у меня сквозь зубы. — Ради чего?

—Я думала, - Сэвина запнулась, словно пытаясь подобрать слова. — Что если ты чуть отпустишь боль.. То полюбишь меня.. Но я ошиблась.

Её "я ошиблась" звучало как предательство, но не как оправдание. Я уронил руку, и в той же секунде понял, что рукой дал приказ — отпустить. Я больше не мог держать её подбородок, не мог заставлять смотреть в глаза. Я стоял, а в груди точило такое, что хотелось кричать и молчать одновременно.

—Ты не имеешь права принимать решения за меня, - сказал я наконец. — И тем более — я никогда не полюблю тебя.

Я вырвал изо рта слова, что не готов слышать: "Эмилия не простит". И это было страшнее любых угроз от Джованни. Пламенный образ её лица в моей голове сразу же превратился в приговор: "Никогда". Я знал — и это знание жгло.

Сэвина опустила голову. Мы молчали, пока за стеной не смолкла та песня. Казалось, весь мир подвис, и только в моей груди еще что-то билось, требуя выхода.

Я вышел на балкон. Ночной воздух ударил в лицо холодом. Сердце болело — не просто болью, а раздирающей в клочья виной. Я увидел, что могу сделать сейчас: не прятаться, не терять себя в горьком виски, не клясться пустыми словами. Я мог только одно — вернуть то, что у меня отняли, каким-бы ужасным ни стал путь.

Я подумал о каждой ночи, когда она ждала меня во сне, о каждом "я приду" — и о том, что обещание надо исполнить на деле, а не словами.

—Я скажу тебе одно, - прохрипел я в пустоту, не Сэвине уже, а самому себе. — Я сделаю все, чтобы она увидела, что я искренне раскаиваюсь. И если она когда-нибудь услышит правду — пусть знает, что я пришёл, чтобы забрать её, а не чтобы просить прощения словами. Я верну её живой. Либо умру.

Я не верю, что она мертва. Даже если её опознали, не может такого быть. Не. Может.

Сэвина осталась позади, мелко всхлипнув. Она знала, что изменила ход вещей. Я знал, что у меня нет права требовать у неё ничего — кроме правды и отстранённости. Я мог бросить её в руки отца прямо сейчас, сжечь мосты и не смотреть назад, но это не решит главного — как вернуть Эмилию и как искупить то, что уже случилось.

Ночь была холодной. Я стоял и чувствовал, как в груди растёт тяжесть решения. И это решение не было словом "прощение". Это было обещанием — действовать, вырывать её из тьмы любой ценой.

Я сорвался и влетел в кабинет Джованни так, будто хотел разодрать воздух до ниток. Дверь хлопнула за мной с глухим металлом — и мир сократился до двух фигур: его — спокойно развалившегося в кожаном кресле, и меня — сжатого до предела, как пружина.

Он поднял на меня взгляд, лениво помешивая стеклянный бокал с виски, будто я всего лишь надоедливый осьминог, который забрел не в ту аквариумную ёмкость.

—Ты поздно, Маттео, - сказал он мягко. — Я еще не решил печатать приглашения.

Я не стал вежливостей. Слова рвались из груди, горячие и колкие.

—Разорви этот фиктивный брак. Сейчас. Я расторгну с тобой все сделки, подписи, что угодно. Ты отдал мне дочь, как карточный фокус, но это был договор под принуждением. Я требую расторжения. Немедленно.

Джованни улыбнулся — та улыбка, что всегда предвещала маленькую войну.

—Ты требуешь? - переспросил он, словно пробуя новый сорт вина. — Ты чего хочешь добиться, мальчик? Что ты мне предложишь взамен? Деньги? Убийство старших партнеров? Или спокойный уход в закат с твоей любовью?

Я шагнул к столу, голос — лед.

—Не смеши меня. Это не про сделки. Это про мою честь. Разорвёшь — и все останется между нами. Я уйду. Агрессии не будет.

Он откинулся в кресле, сложил руки на животе и сделал вид, что думает. Потом встал, подошёл к шкафу и достал планшет. Экран замигал — и в ту же секунду на нём появилось видео: комната, мягкий свет, кровать. На ней спала Алессия — безмятежно, как ребенок. Рядом пустая чашка, ночник, её телефон лежит на тумбочке. Видно было, как она ворочается во сне, улыбается во сне.

Моё сердце в груди сжалось так резко, что кажется, лопнуло. Горло кончилось извергающимся огнём.

—Откуда это? - вырвалось у меня. — Кто дал тебе право снимать её? Кто следит за моей семьёй?

Джованни поднял планшет, якобы небрежно. Его глаза светились холодным триумфом.

—Ты, Маттео, слишком наивен, - сказал он, голос ровный. — Ты влез в игру, не зная правил. Ты принял предложение и теперь правила применяются к тебе. Я не просто отец Сэвины. У меня есть люди. Камеры. Контакты. Все, что тебе нужно знать о современном мире: приватность — привилегия сильных. Ты этого не понял?

Я почувствовал, как вены на шее набухают, кровь стучит в ушах. Это было не угрозой — это была нарисованная по краям ножницами ловушка: хочешь свободы — заплати, хочешь вернуть её — отрежут то, что тебе дороже.

—Ты шантажируешь мою сестру, - выдавил я, стараясь сохранить голос ровным. — Отпусти её из игры. Я отдаю тебе все, что хочешь — документы, сферы влияния, моих людей. Только верни Алессию.

Джованни усмехнулся и медленно положил планшет на стол, не убирая взгляд с моего лица.

—Все вещи имеют цену, Маттео. И иногда цена — не деньги. Иногда — обещание. Ты — мужчина чести. Или ты — просто очередная жертва обстоятельств? - он сделал паузу, наслаждаясь моим напряжением. — Если хочешь забрать её домой — сначала докажи, что ты способен платить. Выполни одно условие и я буду милостив. Нет — и видео окажется в руках тех, кто любит устраивать "несчастные случаи".

Я шагнул еще ближе, пока наши лица почти не сошлись. Его запах — сигары, дорогого одеколона — казался мне отравой.

—Что ты хочешь? - спросил я, сдавливая зубы.

Он потер руки по столу, как человек, который готовит блюдо, которое долго выстаивалось.

—Ты продолжаешь жить в счастливом браке с моей дочерью, - произнёс он спокойно. — Формально. Пусть будет фиктивный союз, но подписан в бумагах, на камеру. Год. Ты держишься по договору. После мы обсудим твои возвраты. И еще, ни одного шага от Сэвины. О своей семье и не думай. Ты соглашаешься — и она остаётся невредимой. Не соглашаешься — и видео уйдёт в ту сеть, где нужные люди уже знают, как делать несчастные случаи убедительными.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Вытянутые пальцы Джованни казались мне щупальцами, которые обвились вокруг моей жизни. Против него — идти означало перебор с адом, согласиться — предать все, что я считал честью.

—Ты играешь чёртовы игры, - пробурчал я. — Ты использовал мою семью как пешки.

—И мир всегда состоит из пешек, - ответил он, холодно и точно. — Вопрос в том, у кого корона.

Я стиснул кулаки, почувствовал, как ногти врезаются в ладони. На столе позади него — телефон. За стеной, где-то внизу, хрустнула радиальная лампа и я понял, у меня нет часа, у меня — выбор. Грязный, мерзкий, смертельный выбор.

Я оторвался от него, руки дрожали.

—Если я соглашаюсь, - сказал я ровно. — То только потому, что ты угрожаешь невинной. И ты даёшь мне время — чтобы собрать своё. Но помни, если хоть один волос на её голове упадёт из-за тебя — я не только сожгу твою империю. Я уничтожу все и всех, кто стоит за этим. Я верну себе право решать. Ты услышал?

Джованни улыбнулся — в этой улыбке был вызов и уверенность.

—Слышал, - кивнул он. — И — помни: теперь у нас договор. Ты соглашаешься — она в безопасности. Ты отказываешься — у тебя не будет даже могилы, чтобы оплакать то, что потерял.

Я вышел из кабинета, и коридор как будто сомкнулся за мной, тяжелый и закрытый. Сердце билось так, что казалось, сейчас разорвётся. Я понимал одно: это не про свадебные клятвы. Это было про ловушку, которую оставил мне враг, и про цену, которую требуют за жизнь близких.

На пороге я замер, повернулся и бросил последнее, ледяное предупреждение:

—Запомни: я сделаю все, чтобы она была свободна. Любым способом. Даже если мне придётся стать тем, кого я ненавижу.

Джованни только улыбнулся и сказал:

—Вот это я и хотел услышать, genero.

Чтобы ты сдох, Романо.

***

Я лежал в полной темноте и давил ладони на глаза, чтобы выдавить из себя эту болезненную, приливающуюся к горлу тоску. Но воспоминания не давали мне покоя — они приходили, как ножи, один за другим, и вонзались туда, где еще теплится какое-то неумолимое пламя. Я вспомнил тот вечер, как будто видел его через мутное стекло памяти.

Ночной коридор гостиницы был пуст и пахнул воском и её приятными ароматами. Я двигался тихо — больше от страха, что могу испортить все, чем от боязни, что кто-то увидит. В коридоре не было никого, только лампы, мерцающие на одинаковой дистанции, и моё отражение в тёмном окне. В руках — тяжелый букет алых роз, запах которых делал меня слабым, и коробка с белой лентой, слишком наивная деталь для человека, который привык решать судьбы.

Я поставил букет у порога её номера. Красная лента дрожала от тепла моих пальцев. В коробке лежало платье — простое, но безупречное, белоснежное, как обещание, и туфли, которые выглядели такими чужими в мире, где я привык видеть только чёрное и бронзу. Я думал о том, как это все будет смотреться на ней: платье, которое подчёркивает талию, туфли, от которых она будет чуть выше, и розы, что будут гореть рядом с её шеей. Все это — как символ моей капитуляции перед её властью надо мной. Как символ того, что я готов раствориться в ней.

Я застыл на лестнице и слушал — тонкое скрипение замочной скважины, её шаги у зеркала, тихий вздох, который я узнал бы в тысяче людей. Когда она открыла дверь и увидела подарок, её глаза расширились, и мир для меня на секунду остановился. На её лице было то самое — удивление, которое растёт в улыбку, и смущение, которое делает её еще более прекрасной. Я помню, как она подняла розы, как их лепестки сыпались на пол, и как её смех залился в комнату — смех, лёгкий, настоящий, отрезвляющий и сладкий одновременно. Она примерила платье, прикрываясь руками, и была такой хрупкой, что я боялся пошевелиться. Она была самой прекрасной девушкой на свете, красивая, нежная, добрая и моя.

А озеро. Как я увез её туда, когда мир был еще прост. Тот закат — как разгар апельсина на небе, гладь воды, и ни одного чужого силуэта вокруг. Мы сидели на качелях, и её волосы пахли лавандой и дымом моих сигарет. Она положила голову мне на плечо, и я чувствовал её дыхание, ровное и тёплое. Наш поцелуй тогда был не просто поцелуем — он был обещанием, без пафоса, без условий. "Я с тобой", - будто шептала она губами, и я слушал это как приговор и как спасение одновременно.

Эти воспоминания — не просто картины. Они питают мою ярость и мою слабость. Они делают меня живым и разрушают меня в одно и то же время. Я понимаю: любить её — значит постоянно принимать поражение, ведь каждый мой успех дальше от неё — пустота.

В темноте постели я сжал в кулаке простыню и почувствовал, как слёзы снова горячо текут по щекам. Но наряду с болью просыпается и другое чувство — холодная решимость. Внутри все смолкает, остаётся только четкое, железное понимание: я не могу больше плыть в этом водовороте воспоминаний. Ей нужна конкретика. Ей нужна попытка. Её имя — не просто священная табличка в моём сердце, это приказ действовать.

Я встал. Пол был холодный под ногами, как реальность, когда от неё уже не уйти. В зеркале коридора я увидел себя — с тёмными кругами под глазами, с лицом, засыпанным слезами и усталостью. Монстр? Может быть. Но монстр, который еще помнит, как любить. Я взял белое красную ленту и розу в мыслях и сказал себе, что вернусь к тому, что было, не ради праздника, а ради правды. Не ради того, чтобы снова держать её за руку на светлом берегу, а чтобы вернуть ей выбор — свободу.

Я собрал на столе бумаги, подумал о завтрашнем дне и о подписях, которые могут связать мою свободу руками чужих интересов. И где-то глубоко — там, где живут самые нечеловеческие страхи и самые крепкие обещания — родилось простое, твердое намерение: что бы ни стоило, я найду способ увидеть её снова. Живой или мёртвой — но я узнаю правду. И если она еще дышит — я вырву её из любой клетки, которую для неё придумали. Если нет — я сделаю так, чтобы те, кто лишил меня её, больше ни к кому не смогли приблизиться.

Ночь все так же была тиха. Луна смотрела из окна холодным серебром. Я сел у окна и, как человек, который прежде всего остального умеет ждать, спрятал лицо в ладонях и дал слезам идти. Но теперь в них уже была не только боль — в них горела искра того, что заставит меня идти дальше.

Песня звучала в голове, будто кто-то включил её прямо под кожу, где-то между сердцем и висками. Тихо, как будто шёпот из другого мира. Эти слова резали. Каждая строчка будто знала, где я нахожусь — между реальностью и тем, куда она ушла.

Да, все рушилось. Пол под ногами, стены, разум — я падал, снова и снова, а потом отскакивал, только чтобы упасть еще больнее. И что теперь от этого отскока, если там, где когда-то была она, осталась только пустота?

Я сидел на полу у окна, холод бился в лоб, а луна роняла свои лучи, будто нарочно — чтобы я видел, насколько вокруг пусто. Пусто без неё.

Я все еще слышу, как она смеялась, как хмурила брови, когда злилась, как пальцы её сжимали мои ладони, будто боялась, что я исчезну. А теперь её нет. И если это правда — если она правда умерла —то зачем, скажи мне, я живу?

Я закрыл лицо руками. Воздух стал вязким, грудь будто кто-то сжал изнутри, и я не мог вдохнуть. Сердце билось в бешеном ритме, а потом вдруг стало тихим, как будто замедлило шаг перед последним вздохом.

You know, you know where you are withYou know where you are with Floor collapsing Floating, bouncing back And one day I am gonna grow wings

—Да, - выдохнул я в темноту.  — Вырасту. Только не к небу, а к тебе, Эмилия.

Я не боюсь умереть. Я боюсь жить без тебя.

Может, смерть — это единственное, что сможет нас снова соединить. Может, только там я снова услышу твой голос, почувствую твои пальцы на своей щеке, увижу тот самый взгляд — чуть насмешливый, чуть нежный, такой живой.

—Если ты правда умерла, - шепчу, чувствуя, как по лицу катится слеза, солёная, горячая. — Я последую за тобой.

Не из слабости. Из любви. Потому что я не умею быть без тебя, принцесса. Потому что я — уже не я, если тебя нет.

***

Genero (итал.) — зять.